Жанр: Драма
Дом и корабль
...и от угла, под которым лодка
уходит на глубину. Почему бы не увеличить этот угол?
- Прольется электролит в аккумуляторных батареях.
- Возражение толковое, но я его предвидел. Не обязательно доливать
электролит до верхней отметки.
- Допустим. А как вы увеличите скорость поступления забортной воды?
- Обкорнаю патрубки вентиляции, расширю кингстоны. - Горбунов оживился,
Митя видел, что ему доставляет удовольствие парировать все возражения.
- Но позвольте, - почти закричал Митя, - все это, согласен, можно
проделать, но ведь тогда лодка камнем пойдет вниз, и вы рискуете провалиться
ниже предельной глубины.
- Ага, вот вы и подошли к самому существенному. Во-первых, предельная
глубина нам не указ. Наши отечественные лодки построены по-русски, с большим
запасом прочности. У нас в походе уже был случай, когда мы провалились
метров на тридцать против проектной глубины, и ни одна заклепка не потекла.
Но главная моя надежда - не на прочность корпуса, а на штурмана. Под его
началом находятся сигнальщики и рулевые. Одни вовремя заметят врага, а
другие быстро подхватят и выровняют лодку на глубине. Весь вопрос в том,
будет ли у меня такой командир штурманской части.
Это было сказано совсем просто, без обычного ехидства, пожалуй, даже с
грустью. Туровцев очень хотел сказать: "Он у вас будет, Виктор Иванович", но
постеснялся. "Лучше будет, - подумал он, - если, не давая никаких клятв, я с
завтрашнего дня начну новую жизнь. Не потому с завтрашнего, что я привык
танцевать от печки, а потому, что сегодняшний уже пропал. А завтра я должен
проснуться с единственной мыслью: гуроны стали на тропу войны. Эти люди
сожгли за собой мосты. И я должен стать таким, как они".
Понял ли Горбунов, что происходило в душе помощника? Он помолчал, а
затем с обычной для него быстротой переключений спросил:
- Что, попробуем заснуть?
Его глаза смотрели устало и ласково.
- Ложитесь. У вас сегодня был тяжелый день.
Митя усмехнулся. Горбунов понял.
- Вы правы. Пожалуй, у меня тяжелее. Но я рад, что мы поговорили.
- Странно получилось, - сказал Туровцев, укладываясь. - Мы начали один
большой разговор, не кончили, начали другой...
- Ошибаетесь, - сказал Горбунов. - Это один и тот же разговор.
Глава тринадцатая
За ночь температура в отсеке скатилась до нуля, и Туровцев порядком
окоченел. Спать-то он спал, но это был какой-то ненастоящий сон. Только под
утро дремотное оцепенение сменилось забытьем, таким глубоким, что сквозь
него не сразу пробились сотрясавшие лодку длинные звонки боевой тревоги.
- Вставайте, штурман, - услышал он голос Горбунова. - Нельзя спать,
когда на корабле тревога. Это не принято.
Митя вскочил в ярости. Он нисколько не сомневался, что ни в городе, ни
на рейде тревоги нет и командир объявил учебную.
- Черт бы его драл, - бормотал Митя, одеваясь. Спросонья он плохо видел
и качался, как пьяный. - Сам не спит и другим не дает...
Наспех зашнуровав ботинки, он выскочил в центральный пост и увидел
дежурного старшину Солнцева. Солнцев стоял у трапа, задрав вверх голову и
приплясывая.
- Эй, на мостике!
Мостик не отвечал.
- Что случилось, Солнцев?
Старшина вздрогнул и обернулся.
- Да ничего, товарищ лейтенант. Что-то долго копаются.
- А как долго?
- Минуты две прошло.
- Две - это еще не край.
- Это верно, что не край. Я другого боюсь: вдруг сигнал не сработал?..
Он не договорил. С мостика приоткрылся люк - воздух в лодке
заколебался. Зычный голос сигнальщика радостно завопил:
- Внизу!
- Есть, внизу! - так же радостно отозвался Солнцев.
- Порядок! Чешут сюда.
Люк со звоном захлопнулся. Митя зажмурил глаза и увидел: темная
набережная, снежные дюны на месте тротуаров. Вот из-под глубокой, черной,
как устье нетопленной печи, арки ворот показался первый бушлат, за ним
второй, третий...
Отдаленная глухая дробь - бегут по деревянным мосткам, гулко грохнула
сталь - кто-то спрыгнул на палубу. Мягко отошла крышка люка, и воздух опять
качнуло, в ушах легонько хрустнуло...
- Осторожно, товарищ лейтенант!
Митя посторонился - и вовремя. Две длиннейшие матросские ноги вылетели
из горловины, как снаряд из орудийного канала, и на резиновый коврик
соскочил Филаретов. За ним ворвался вихрь снежинок. Следующий был Каюров, за
ними посыпались остальные. Граница тоже соскользнул вниз, как по канату, не
касаясь ногами перекладин, но не рассчитал и растянулся. Поднимаясь, он
посмотрел на Туровцева злыми глазами.
На этот раз Горбунов даже не делал обхода, через минуту после того, как
все разбежались по местам, он скомандовал отбой тревоги, а еще через
тридцать секунд был дан сигнал "побудка". Таким образом выяснилось, что
командир украл у Мити меньше пяти минут сна. Спать больше не хотелось, и
было немножко совестно.
За чаем Горбунов сказал:
- Соловцов просится обратно на лодку. Клянется, что никогда - ну и так
далее... Какие будут точки зрения?
Сказано было это нарочито безразличным тоном. "Не хочет влиять", -
подумал Митя.
- Соловцов, конечно, фрукт, - Каюров вздохнул, - но я бы все-таки... А
впрочем, молчу... - оборвал он сам себя, заметив, что Митя хмурится.
Все посмотрели на Туровцева. Митя продолжал хмуриться.
- У нас же нет штатных мест.
- Даю вводную, - сказал командир. - Предположим, есть.
- Не знаю, Виктор Иваныч. Не лежит душа.
- Почему?
- Какой-то он наглый, расхлябанный...
- Неверно. С наглецой, но не расхлябанный. И хороший рулевой.
- По-моему, он больше подходит для сухопутья, - проворчал Митя. - На
корабле таким типам негде развернуться...
- Негде-негде, а вот поди ж ты - очень привязан к кораблю.
- Факт, - сказал доктор. - Ты видел, Василь, сколько он на себе
приволок? Целый мешок консервов. Я чуть в обморок не хлопнулся, когда
увидел.
Каюров не удержался и присвистнул.
- Откуда?
- С Ханко. Говорит, при эвакуации можно было брать, сколько влезет. Я
думаю - не врет. Ты соображаешь, что такое в осажденном городе шестнадцать
банок мясных консервов?
- Жизнь человека, - буркнул механик.
- Жизнь в жестянках.
- Шутки в сторону, вам известно, сколько стоит нынче банка консервов?
- А разве ее можно купить?
- Святая наивность! В нашем доме живет один художник. Недавно он отдал
за банку рыбных консервов и килограмм хлеба хорьковую шубу.
- Я бы таких сволочей - не художника, конечно...
- Мысль ясна: к стенке? Слушай, старпом, а что, этот художник -
действительно тот самый?..
- Так точно. Будете жить как в музее. Доктору особенно полезно - он
ведь никогда не был ни в Русском, ни в Эрмитаже.
- А из театров - только в анатомическом.
- Бросьте травить...
- Постойте-ка, - сказал Горбунов. - Где эти консервы?
- У меня, под замком.
- Прежде чем брать, не худо бы спроситься, герр доктор.
- Принято только на хранение. Прикажете вернуть - верну.
- Хитер лекарь, - сказал Каюров.
- Н-да, - проворчал командир, - эти шестнадцать банок по существу
решают проблему торжественного ужина.
- Какого ужина? - не понял Митя.
- Надеюсь, вы помните, что в воскресенье корабельная годовщина?
- Да, конечно.
- Не забыли?
- Честное слово, не забыл. Упустил из виду.
- Различие, конечно, тонкое, - сказал Горбунов, вставая.
После чая Туровцев поднялся в "первую" и нашел кубрики в образцовом
порядке. Соловцова уже не было.
- Разрешите обратиться, товарищ лейтенант, - сказал дневальный, когда
осмотр кончился. Они стояли на кухне.
- Да-да, - рассеянно отозвался Митя. Он думал о Границе: отправить его
на гауптвахту сегодня же или подождать до понедельника - жалко лишать парня
праздничных харчей.
- Товарищ лейтенант, как насчет Соловцова?
- Насчет Соловцова? - повторил Митя, не очень понимая. - А что - насчет
Соловцова?
- Возьмут его на лодку, товарищ лейтенант?
Митя внимательно посмотрел на дневального. Это был гидроакустик
Олешкевич, невзрачный востроносый паренек, большой приятель Границы.
- Не знаю, - сказал Туровцев. - Посмотрим. А вам нравится Соловцов?
- Ох, отчаянный, - с восторгом выпалил Олешкович.
- Если появится, доложите немедленно.
Спускаясь по лестнице, Туровцев пришел к окончательному решению:
Границу до понедельника не трогать. Будь что будет. Если командир спросит -
совру, что звонил в комендатуру и мне отказали. А вообще-то с враньем пора
кончать. На базе вранья никакую новую жизнь начать невозможно.
- Н-да, - бормотал он. - Так что же делать, братцы? Братцы ленинградцы,
куда же мне деваться?..
"Чтоб начать новую жизнь, нужно прежде всего расстаться с Тамарой. Это
не всякому объяснишь, и вряд ли Тамара что-нибудь поймет. У Горбунова
погибла жена, у механика вся семья. Вывод: лейтенант Туровцев должен бросить
любовницу. Нелогично и глуповато, однако совершенно необходимо. Нельзя жить
общей жизнью с этими людьми и не приносить жертв. Как ни коротки наши
встречи, Тамара занимает слишком много места. Достаточно ей надуться, и я
ухожу с занозой в мозгу и уже не могу думать о деле. А сколько времени
уходит на подготовку свиданий, каждый раз нужна новая версия, все должно
быть продумано на десять ходов вперед. Расстаться - это значит прекратить
утомительную и унизительную ложь, отравляющую мои отношения с командиром.
Как знать, может быть, именно она и мешает нам стать друзьями. Ложь до сих
пор не разоблачена, но от этого не легче, она висит в воздухе, командир ее
подозревает. Впрочем, и это не важно - подозревает или нет, - важно, что мне
так кажется, боязнь разоблачения лишает меня достоинства, а мне не к лицу
никакая боязнь.
Раз решено - незачем откладывать. Сейчас это невозможно. Значит,
вечером".
Под аркой Митя увидел Горбунова. Командир стоял у кипятильника, с
каким-то батальонным комиссаром. Узнав Ивлева, Митя подошел и поздоровался.
- Здоров, штурман. Как она - жизнь?
- Как видите, товарищ батальонный комиссар. Живем.
- Говорят, богато живете.
- Желаете взглянуть?
- Обязательно. Только сперва покурим. - Он протянул Мите портсигар и
дал прикурить. - Обстановку знаете?
Коротко и очень ясно, только однажды заглянув в блокнот, чтоб проверить
цифру, Ивлев рассказал обстановку: освобожден Тихвин, вражеские войска под
Ленинградом отброшены на исходные позиции. Затем бросил окурок в огонь.
- Пошли?
- Скажи мне, Николай Николаевич, - спросил Горбунов, не трогаясь с
места. - Воевать мы будем?
- Подводный флот?
Горбунов кивнул.
- Обязательно, - сказал Ивлев. - Я, например, собираюсь идти.
- С кем?
- С первым, кто пойдет.
- А! Тогда, значит, со мной.
Они поглядели друг на друга.
- Возьмешь?
- Как я могу не взять?
- Свои права я и без тебя знаю. Я по существу спрашиваю. На малых
лодках каждый лишний человек - обуза.
- Это когда он лишний.
- Спасибо.
- Не за что. Только уж будьте любезны - справочку...
- Какую тебе еще справочку?..
- Медицинскую.
Поднялись в "первую". Открывший дверь Олешкевич поначалу немножко
растерялся, но, впустив пришедших в кухню, отступил назад, гаркнул "смирно"
и с шиком отрапортовал. Ивлев пожал руку дневальному, а Горбунову подмигнул:
служба!
- А как же, - сказал Горбунов с высокомерным видом. - Чай, мы
флотские...
Осмотром кубриков военком остался доволен. Похвалил за ленуголок.
Горбунов жестом переадресовал похвалу помощнику. Митя вспыхнул.
- Я тут ни при чем, товарищ батальонный комиссар, это комсомольцы
сами...
Ивлев посмотрел на него и засмеялся.
- Ты, лейтенант, я вижу, еще не проник в суть руководства. Матрос
отличился - и ты молодец. Значит, обеспечил. А завтра он напьется,
надебоширит, ты тут ни сном ни духом, а я с тебя спрошу.
- Кстати, о дебоширах, - сказал Горбунов. - Был у нас такой рулевой...
- Знаю, Соловцов. Заходил ко мне.
"Всюду поспел", - подумал Митя с неприязнью. А вслух сказал:
- Интересно, как он вам показался, товарищ батальонный комиссар?
Ивлев задумался.
- Ничего, - сказал он. - Ничего. У меня в МТС тракторист был Кащеев,
вот в таком же духе. Очень злой мужик. Надо Соловцова выручать из экипажа.
Вы не возьмете - на другой лодке сгодится.
- А вы бы взяли?
- Взял бы. Коллектив у вас сильный, один бузотер его не разложит. И
даже остроту придаст - вроде как перец в борще.
- Или как гвоздь в сапоге, - вставил Митя.
- Э, нет, не говори. Он немца не в бинокль видел, а вот - как я сейчас
лейтенанта. - Комиссар протянул к Митиной шее свои изуродованные пальцы, и в
его добрых глазах на мгновение вспыхнул бешеный огонек. Митя невольно
отстранился. Ивлев засмеялся и хлопнул Митю по плечу.
- Я поручил помощнику поговорить с Соловцовым по душам, - сказал
Горбунов. - И пусть он сам решает.
- Толково, - согласился Агроном. Его взгляд задержался на чашечке
звонка. - Да, чуть не забыл. Сколько у вас уходит на сбор по тревоге?
- Минуты четыре, что ли, - небрежно сказал Горбунов. - Сколько,
штурман?
- Три двадцать восемь.
- А на плавбазе?
- Примерно то же самое.
- Толково, - повторил Ивлев.
На лестнице командир и помощник переглянулись. Оба понимали, что Ивлев
явился неспроста и что выигранные утром секунды обеспечили им поддержку
военкома дивизиона.
После ужина Туровцеву доложили, что пришел Соловцов и находится в
"третьей", у художника.
На Набережной заливался свисток. С мостика Туровцев увидел Джулая, он
потрясал винтовкой, свистел и нехорошо ругался. В незамаскированных окнах
второго этажа метались дрожащие отсветы. Не теряя времени на расспросы, Митя
бросился в дом. Уже на лестнице он понял, что пожара нет, был бы дым. Дверь
в "третью" оказалась незапертой, вбежав, он увидел ярко пылающий камин. На
подоконнике, широко расставив ноги и выпятив обтянутую полосатой тельняшкой
грудь, стоял Соловцов. Возле него, наподобие ассистентов при знаменосце,
стояли художник и Граница. Иван Константинович держал молоток, Граница
натягивал шнур маскировочной шторы. Свисток по-прежнему заливался.
Митя освирепел. Не стесняясь присутствия художника, он рявкнул:
- Соловцов!
Матрос оглянулся и неловко спрыгнул, зацепив подкованным каблуком
ветхий подоконник. Подошел, прихрамывая.
- Станьте, как положено, - сказал Туровцев. - И выньте гвоздь изо рта.
Соловцов выплюнул гвоздь и стал, как положено, но Митя продолжал
кипеть. Его бесило все - и развалистая походочка, и небрежный плевок, но
самым нестерпимым было то, что от матроса исходил самоуверенный покой, в то
время как он, лейтенант Туровцев, волновался. Мите очень хотелось накричать
и выгнать Соловцова, но он понимал, что это было бы не победой, а
поражением. Формально он поставит на своем. Соловцов не такой дурак, чтобы
лезть под трибунал, он с презрительным спокойствием выслушает сбивчивую
ругань и нестрашные угрозы и уйдет, провожаемый влюбленным взглядом Границы
и молчаливым сочувствием художника. Горбунов спокойно выслушает запальчивые
объяснения помощника, взглянет и чуть-чуть усмехнется. Это будет значить:
"Ну что ж, я сказал, что решать будете вы, и сдержу слово. Ну, а по
существу - я был о вас лучшего мнения, штурман".
- Что здесь происходит? - спросил он, сдержав раздражение.
Соловцов ответил не сразу. Он тоже примеривался. Вчерашнее впечатление
о лейтенанте было неважное - слюнтяй, чистоплюй, сегодня он заговорил
по-иному. В оттенках Соловцов разбирался.
- Да ничего, товарищ лейтенант, просто недоразумение...
Он дал знак Границе. Бумажная маскировочная штора развернулась с
фанерным грохотом. Свисток на улице задохся. Усмехаясь, Соловцов пояснил:
- Я тут, значит, стараюсь для пользы дела, маскировку приколачиваю, а
этот кинтошка - свистит. Мало что свистит - оружие наставляет. А я на этот
счет нервный, ах так, думаю...
Туровцев понял: предлагается почетная мировая. Командиру надлежит
восхититься лихостью матроса (сам-де такой!) и, пряча восхищение под
напускной суровостью, отечески пожурить.
Однако Соловцов рассчитал неточно. Вчерашний Туровцев, может быть, и
пошел бы на мировую. Сегодняшний устоял. Ему не понравился тон, не
понравилось слово "кинтошка", а главное, именно в этот самый момент он
принял окончательное решение - не расставаться с Соловцовым. Соловцов
вернется на лодку и будет служить.
- Глупостями занимаетесь, - сказал Туровцев. При этом он довольно
удачно передразнил Соловцова, подставляющего грудь под пули. - Знаете ведь,
что не выстрелит. Обождите, мне нужно с вами поговорить.
Он подошел к Ивану Константиновичу и поздоровался.
- Идите в диванную, - сказал художник. - Там вам никто не помешает.
В тамбуре перед диванной топилась изразцовая печка, и Мите не
захотелось уходить от огня. Он опустился на связку каких-то растрепанных
фолиантов и показал Соловцову на другую, такую же. Соловцов присел на
краешке, в неудобной позе - не из почтительности, а как человек,
рассчитывающий, что его не станут долго задерживать. Он скучливо глядел, как
кипит в пылающих корешках переплетный клей, и ждал.
- Начнем по порядку, - сказал Туровцев. - За что вы попали на
гауптвахту?
Соловцов вскинул на Митю изучающий взгляд - очень светлые немигающие
глаза матроса налились печным жаром. Усмехнулся одними губами:
- Было за что.
- Не сомневаюсь, - сухо сказал Туровцев. - За что же?
- В журнале записано.
- Знаю. - Митя с трудом сдержал вновь вспыхнувшее раздражение. - Так за
что же все-таки?
Соловцов опять усмехнулся.
- С пехотой малость повздорили.
- Подрались?
- Было.
- В городе?
- Ага, - бесстрастно подтвердил Соловцов. - В Парке культуры.
- Очень культурно.
- А я не хвастаюсь.
- Ну хорошо. Пока вы сидели, лодка ушла на позицию. Дальше?
- Дальше? А дальше я капитан-лейтенанту все доложил, все, как было.
Разговор становился бессмысленным.
- Вот что, Соловцов, - сказал Митя, помолчав. - Вы рулевой, кажется?
- Точно.
- Не "точно", а "так точно". Значит, рулевой. А я - штурман. Нужен ли
мне рулевой - решать буду я. Ясно вам?
Соловцов опять метнул быстрый оценивающий взгляд. Уверившись, что
лейтенант говорит правду, он нехотя выдавил:
- Ясно.
- Тогда не теряйте времени и рассказывайте.
- Есть, - сказал Соловцов. Все же он медлил, и Туровцев догадался -
почему.
- Я друг Виктора Ивановича, - сказал он, чувствуя, что краснеет; к
счастью, Соловцов не мог заметить этого. - Я знаю все.
- Все? - Матрос еще колебался. - И того полковника - тоже знаете?
"Полковник - это тот", - догадался Митя.
- Нет, - сказал он вслух. - Нет, не знаю. Но хочу знать. И буду знать.
Намерение разыскать "того" возникло у него только что, но ему казалось,
что это давнее и твердое решение.
- Когда так, - сказал Соловцов, помолчав, - нам по дороге, я сам его
ищу. Если только он со страху на Большую землю не сиганул - я из него и без
трибунала душу выну.
- Хорошо, об этом потом. - Митя поморщился. - Давайте лучше по порядку.
- Есть, по порядку. Стало быть, сижу я на губе... Виноват, на
гауптвахте, - поправился Соловцов с издевательской поспешностью. - Сижу.
Собралось интеллигентное общество. После первой же бомбежки всех словно
ветром сдуло: кого обратно в часть, а кому винтовку в руки - и прямиком на
рубеж. Остаюсь я в камере один. Настроение, сами понимаете, хреновое, потому
как бомбят без передышки. Затем слышу - канонада. И все ближе, ближе... Свет
вырубили. Подождал я маленько, потом выломал из нар стойку, да как дам по
двери. Навернул разов пять - слышу: бежит Рашпиль.
- Рашпиль?
- Так точно, старшина на губе, вроде смотрителя. Любимец флота. Орет:
"Ты что - бунтовать?" - "А что, говорю, раз война, одного часу не имеете
права задерживать". - "Ты здесь не указывай!" - "Как же, говорю, вам не
указывать, когда вы законов не знаете? Вы теперь обязаны либо меня в расход
списать, либо же предоставить оружие, чтоб я мог с оружием в руках защищать
священные границы. Приказ номер шестьсот шесть дробь эс читал, сучий нос?"
- Сомневаюсь, чтоб существовал такой приказ, - вставил Туровцев.
- И справедливо сомневаетесь, товарищ лейтенант. Однако же
подействовало. Убежал, через пять минут топает обратно: "Выходи!" Выхожу.
"Дуй прямо к коменданту!" Являюсь. Горит лампа-молния, посреди кабинета
стоит помкоменданта майор Шумин, весь в оружии, вроде как артист из
кинофильма, а за столом у него сидит неизвестный полковник, развалился и
курит. Рапортую, как положено, майор Шумин берет из пирамиды винтовку, дает
мне в руки: "Имеется приказ командования оставить город. Поедете с машиной,
охранять важный груз. Оцените доверие". Я заикнулся было насчет лодки. "Не
разговаривать!" - "Ладно, говорю, дайте хоть гранат ручных, я винтовке мало
обучен". - "Бери пару в ящике". Я две взял, а четыре в запас. Полковник
говорит: "Ступайте во двор, кликните там шофера Воскресенского, я - следом".
Выхожу: во дворе трехтонка-"язик", шофер в армейском стоит в кузове, держит
бунт каната, увидел меня, кричит: "Эй, матрос, помоги увязать ценный груз, а
то, не дай бог, растеряем..."
- Что за груз? - полюбопытствовал Митя.
- Исключительно одна писанина. Папки разные, сшиватели.
- Вероятно, секретные документы, - сказал Митя наставительно.
- Обязательно, товарищ лейтенант, секретные. Раз бумага военная, она
уже секретная. Тонны две этого добра. Чудно, думаю, склады бросаем, а бумаги
везем. Ну да наше дело телячье - укрыли брезентом, шкертом увязали и ждем.
Шофер Ваня - ему Рождественский была фамилия, а не Воскресенский - оказался
ну до того замечательный парень, что мы с первого дня стали как братья и так
всю цепочку прошли не расставаясь до самой его смерти на острове Даго. За
Ваню я еще спрошу с ихней нации.
Соловцов откашлялся и ловко сплюнул в печку.
- Ну, ну, дальше.
- А дальше: спускается во двор мой полковник. Пальто кожаное,
плащ-палатка, на груди пистолет-пулемет Дехтерева: "Соловцов!" - "Есть,
Соловцов!" - "Подите сюда". Подхожу. Вынимает из кармана фонарик-жужелицу и
прямо мне в глаза: ж-жик!
Какое-то смутное воспоминание кольнуло Митю. Еще не оформившись в
мысль, оно вызвало прилив крови.
- Ну, ну? - повторил он, сразу охрипнув.
- Поглядел на меня, как гипнотизер в цирке, и говорит: "Ты, Соловцов, я
вижу, парень смышленый. Держись меня, и делай, как я, - и будет тебе благо.
А шофер - дерьмо, ты ему не доверяй и приглядывай..." Потом-то уж я узнал,
что он Ване то же самое про меня - слово в слово... "Есть, говорю, служу
Советскому Союзу". - "Вот-вот, говорит, и служи. Нам с тобой доверен груз
государственной важности. Полезай, Соловцов, в кузов и - никого не
подпускать. Никого, кто бы ни был. Применяй оружие, я в ответе. Ясно?" -
"Ясно", - говорю. Лезу в кузов, полковник в кабину, Ваня трогает - выезжаем
за ворота. Темнота, только луна за облаками бежит - шибко этак, будто за ней
кто гонится. Людей не видать, не знаю, попрятались или ушли. Перестрелку
слыхать близко, и артиллерия уж не так частит, а разговаривают все больше
пулеметы. Едем ну не больше как минуты две, машина тормозит у дома,
полковник идет в калитку. Я смотрю и думаю: что-то домик больно знакомый,
обязательно я здесь когда-нибудь был. И верно, минуты не прошло, полковник
вертается, а за ним идет Елена Васильевна, Виктора Иваныча жена, с
чемоданчиком и ведет за ручку мальчонка. Парнишка совсем маленький, ну не
больше как годик ему, однако идет сам, ножками, и не плачет. Тут-то я
смекнул, откудова я этот домик знаю: раза два ходил к Виктору Иванычу с
запиской, командир посылал. Домичек кирпичный, на немецкий манер, верх наши
снимали, а хозяева - внизу. Хозяина я тоже знал: работал у нас при штабе в
фотолаборатории, вольнонаемный человек, из местных, у него жена, детей
трое... Слышу, полковник говорит: "Елена, даю тебе пять минут, собери все,
что тебе надо. Глупо же оставлять..." А она отвечает, эдак сухо: "Детские
вещи я взяла, а если у тебя есть свободное место, то возьми лучше хозяйку с
детьми, им при немцах несдобровать". - "А ты уж, говорит, подала идею?" Тут
выбегает хозяйка со всем выводком, двое на ногах, третий на руках, и - к
полковнику. Тот - ни в какую: не могу, не имею права, оставайтесь без
сомнения, ничего вам немцы не сделают... Она сразу к нашей: "Леля, что ж вы
молчите, мы же с вами как родные были..." Та молчит, губы кусает, потом:
"Что вы, Софья, от меня хотите, я тут не распоряжаюсь..." И к нему: "Возьми,
Андрей, будь человеком". Тот опять за свое: "Не могу, не имею права, груз
секретный, я подписку давал..." Хозяйка послушала и говорит: "А коли так,
возьмите одних только детей, они ваших секретов не понимают, довезите их до
любого города и сдайте в детский дом, а то просто бросьте всех троих на
дороге, свет не без добрых людей, подберут". И толкает их к машине, и уже
старший становится ногой на колесо...
- А вы что?
- А что я? Мое дело телячье, я винтовку наставляю. Мать как увидела,
сразу: "Саша, назад!" Посмотрела на меня, ну, думаю, проклянет, а она не
криком, а тихо так: "Ты, матрос, еще вспомнишь, как на детей ружье
наставлял". И - Елене Васильевне: "Прощайте, Леля, больше не увидимся. Вас
не виню, я сама перед вами виновата, а еще больше - перед Виктором Иванычем.
Я знаю, за что меня бог наказывает..." Полковнику - ни словечка. Тот
засуетился, втолкнул Елену Васильевну в кабину, сам - в кузов, кричит:
"Кончай базар, поехали..."
Соловцов опять сплюнул в огонь.
- Едем. Через центр не поехали, а в объезд, улочками да переулочками; в
одном таком переулочке кака
...Закладка в соц.сетях
