Жанр: Драма
Четыре трети нашей жизни
...ева, которую он мне подарил, — это была его
первая опера Маддалена, написанная в возрасте двенадцати лет. Когда он ее
привез мне в Царское Село и отдал, то сказал : "Вот самое драгоценное, что у
меня есть, я ее написал в двенадцать лет и тогда же начисто переписал. Храни
ее всегда, кроме тебя никому бы не отдал". Но я переходила Финский залив
пешком, ничего взять с собой не могла, и с отчаянием отдала рукопись
Прокофьева этой девушке, армянке, дочери знаменитого петербургского
психиатра — по всему чувствовалось, что ее семья никогда из страны не
уедет. Живя в Ульяновске, я в 1952 г. все же сумела ее найти и послала к ней
одного знакомого с письмом — он ехал в Ленинград и обещал к ней зайти. Он
был у нее два раза, сперва она отвечала уклончиво, а когда Прокофьев
скончался, заявила, что в тот же день, как узнала о его смерти — отослала
рукопись Маддалены вдове композитора... Но ведь было две вдовы — первая,
Лина Ивановна, с которой Прокофьев развелся и которая тогда еще была в
лагере Потьма, и вторая, Мирра Мендельсон, с которой он жил на Николиной.
Так я никогда ничего точно и не узнала про Маддалену; писать Мирре
Мендельсон было неловко; в Музее Прокофьева, где находится собрание всех его
рукописей, одной моей знакомой сообщили после нескольких ее запросов, что
рукопись Маддалены у них имеется в каталоге.
Так вот, даже этот поистине царский подарок я не сумела сохранить.
*
Музыкальная пьеса Гадкий утенок в первом же издании была посвящена
певице Жеребцовой-Андреевой, первой исполнительнице. То же случилось и с
Ригодоном. Кое-какие отклики на эти события можно найти в книге И. Нестьева
Жизнь Сергея Прокофьева, появившейся в Москве в 1973 г. Но это все сведения
отрывочные, и даже не вполне точные.
Вот несколько кратких отрывков из книги Нестьева : "Другой
петербургский салон, в котором бывал молодой композитор, принадлежал
богатому промышленнику, инженеру А.П. Мещерскому, руководителю крупнейшего
машиностроительного концерна "Сормово-Коломна". Супруга хозяина, дама с
высокими интеллектуальными претензиями, приглашала на свои художественные
"среды" самое рафинированное общество столицы. Здесь иногда играл и Сережа
Прокофьев, друживший с 17-летней дочерью Мещерских, гимназисткой Ниной. Его
искренне смешили петербургские монстры, посещавшие салон, и он с жестокой
иронией изображал в своих издевательских импровизациях то томно вздыхающего
сентиментального барина, то молодящуюся старуху, щебечущую, словно птичка.
Возможно из этих импровизаций родилась музыка фортепианных Сарказмов"
.[*]
"... Зима 1914-15 г. ознаменовалась сложными событиями в личной жизни
23-летнего композитора. Его привязанность к Нине Мещерской постепенно
переросла в большое чувство, и молодые люди всерьез готовились соединить
свою судьбу. Предполагалось, что они немедленно обвенчаются и вдвоем
отправятся в Италию, где Прокофьева ждал его заказчик С.П. Дягилев. Однако,
родители девушки решительно воспротивились их замыслу, рассматривая поездку
на Запад — в условиях разгоравшейся войны — как безумную авантюру. (Они
вообще считали Сергея "неподходящей партией"). Дело дошло до неудавшейся
попытки бегства Нины из родительского дома. Это было началом их разрыва.
Самолюбивый юноша, оскорбленный неудачей, решил разом разрубить запутанный
узел. В начале февраля он один отправился в рискованное путешествие, увозя с
собой законченный вчерне клавир "скифского балета". Отношения с Н.А.
Мещерской были прерваны навсегда".
В книге есть и выдержки из статьи Anna de Lozina — это никто иная, как
дочь И.Г. Щегловитова, вторым браком бывшая замужем за Лозино-Лозинским; она
была близко знакома с нами в Петербурге. Видимо, она тоже плохо переносила
властную манеру моей матери, как в свое время я — ее мачеху, Марию
Федоровну Щегловитову. То, что она говорит о создании Сарказмов, мне кажется
мало достоверным, никогда в свое время я такого объяснения не слыхала.
"Салон" моей матери был чрезвычайно пестрый, были там люди и скучные, однако
были многие и более живые, и более современные. Сам Нестьев отмечает, что
"на свои художественные среды она приглашала самое рафинированное общество
столицы".
Сведения об отъезде Прокофьева за границу в 1915 г., как я уже сказала
выше, неправильны.
Кто подробнее всех наших современников мог все знать о "неудавшемся
сватовстве" — это Элеонора Дамская, в то время ученица Консерватории и
близкая приятельница Прокофьева. Не знаю, оставила ли она какие-либо
воспоминания об этой эпохе. Нестьев ссылается на беседу с сестрой Элеоноры
В.А. Дамской. Ни та ни другая никогда у нас в доме не бывали.
ДВОРЦЫ - ЕКАТЕРИНСКИЙ И МРАМОРНЫЙ
И не слышны голоса и шаги,
Или почти не слышны...
Георгий Иванов
Мне пришлось работать в "СКЛАДАХ" — так тогда называли помещения, где
добровольно изготовляли пакеты с перевязочным материалом или подарками для
действующей армии. Такие склады возглавлялись обычно какой-то высшей
Организацией или Дамой, а работали там, главным образом, девицы из высшего
света или же как-то связанные семьями с этими организаторами. И, хотя мои
родители (да и вся наша семья) были совсем далеко от Двора и к общению с
придворным миром вовсе и не стремились, однако некие связи с этим миром все
же были; да вообще разрыва между так называемым буржуазным кругом и
придворным уже почти не существовало. Так будущий король Югославии Александр
Карагеоргиевич, когда учился до войны в Александровском корпусе в
Петербурге, проводил воскресный отпуск в семье моих троюродных братьев и
сестер, детей Виссариона Комарова (Комаров, как и другие его братья был
известный славянофил и участвовал в войнах освобождения славян).
Житейски все это было нормально, но бывать при Дворе — это уж было
другое дело. Да нас туда никто и не приглашал!
В 1916 г. мы все лето до сентября жили в Царском Селе, в очень большой
даче, на дороге ведущей к Павловску. Лазарет, которым заведовала моя мать,
был на лето перевезен куда-то неподалеку от Царского Села, и мать по этому
поводу имела дело с Величковским, а также и с кн. Путятиным, который был,
как мне кажется, дворцовым комендантом, и с его женой — с ними мы и вообще
были знакомы, хоть и не близко: вернее, мы с сестрой всюду встречали
путятинских сыновей — Гулю и Алика.
Как оказалось, княгиня Путятина стояла во главе "Склада" в Екатеринском
Дворце, где готовили пакеты и подарки нашим "серым героям". Она и предложила
маме, чтобы я начала ежедневно, от 4 до 6 вечера, работать в Складе. Мне не
очень-то это улыбалось, однако слоняться целый день одной по саду было хуже
всего — и... мне быстро сшили из тоненького батиста белый халатик, который
мне очень понравился, и вот числа с 15-го июня я пошла работать в Склад.
Входить надо было с громадной площади перед Дворцом; я пришла точно
вовремя и кн. Путятина, поджидавшая в вестибюле, ввела меня в просторное
помещение — дверь была прямо из этой прихожей. Здесь стояло два длинных
стола, довольно далеко друг от друга, на столах были разложены марля в
больших картонных коробках, ножницы, нитки... Вскоре барышни, работавшие
здесь, уж были все налицо — всего нас было пятьдесят человек. Кн. Путятина
указала мне на стул и ушла сама к другому столу; ровно в 4 часа мы все
начали работу : кроили из марли и катали вручную бинты; это дело мне
показалось сразу совсем диким — уж не корпию ли щипать, как делала бабушка
в Турецкую войну? Ведь уже тогда существовали отличные ручные машины для
резки бинтов, их надо было завести две-три, не больше, и за два часа
несколько человек могли нарезать и скатать бесконечное количество бинтов, ну
а укладывать пакеты надо было уж, конечно, вручную... Нелепость этой работы
меня поразила тогда же — не то, чтобы я сейчас так думала, в век сложных
роботов и компьютеров... Все-таки я была дочь крупного инженера, детство
провела на заводе среди грохота машин, тех самых, которые, как
предполагалось, принесут счастье человечеству.
Девицы громко переговаривались, смеялись, все они были в хорошеньких
белых халатиках; в общем, было не скучно, но меня неприятно поразило, что
русской речи почти не было слышно — говорили по-французски, по-английски и,
что казалось уж совсем удивительным... по-немецки! Рядом со мной, слева и
справа, стулья оставались свободны, напротив меня тоже оставалось место
пустым. .. Ну, верно, кто-то не пришел или заболел.
Ровно в половине пятого два ливрейных лакея стали на подносах разносить
чай - чай был в отличных фарфоровых чашках, горячий, сладкий, и к нему на
небольшом блюдце было каждой по две булочки из царской пекарни. Эти булочки
ввек не забыть, до того они были легки и вкусны. Минут через десять чайную
посуду ловко и незаметно убрали, часы на стене прозвонили пять ударов, и в
эту самую минуту дверь из вестибюля резко раскрылась и один из ливрейных
гигантов внушительно и особым голосом провозгласил : "Кня'жны
идут!"[*] Воцарилась абсолютная тишина, и в дверь из прихожей
вошли гуськом, одна за другой, Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и
Анастасия. Все, конечно, встали, и Великие Княжны стали обходить столы,
здороваясь с каждой за руку, — им делали совсем небольшой реверанс... Потом
Ольга пошла вглубь комнаты и села во главе второго стола, а Татьяна села
против меня, Мария с левой руки, а Анастасия с правой, и я внезапно
оказалась как бы в "царском треугольнике".
Великие Княжны принялись старательно за работу с марлей и бинтами, все
пятьдесят барышень умолкли и тоже предались работе — воцарилось молчание и
полная, ничем не нарушаемая тишина; заговорить в присутствии Великих Княжен
было, конечно, невозможно, обращаться к ним самим — запрещено старинным
придворным этикетом. Вот так и молчали за обоими столами, молчали все,
включая и княгиню Путятину, и ее сына Алика, — и в этой тягостной тишине
прошел целый час. Часы опять прозвонили: шесть часов. Первой встала Великая
Княжна Ольга, поклонилась сидящим за ее столом кивком головы — все встали и
сделали легкий реверанс; Ольга подошла к нашему столу, в это же мгновение
поднялись и ее сестры — все сидящие за нашим столом одновременно встали,
сделали реверанс, Великие Княжны Татьяна, Мария и Анастасия слегка нам
поклонились. Дверь в вестибюль раскрылась как бы сама собой, и они вслед за
старшей сестрой, не спеша, но как-то незаметно исчезли в раскрытую дверь.
Прошла минута, меньше, и Склад разразился говором и смехом: стали двигать
стулья, закрывать картонки на столе, убирать ножницы - через пять минут
Склад опустел, работа кончилась.
Целых два месяца я ходила каждый день после обеда работать в Склад,
ничего другого мне жизнь в это время не предлагала. Сестра с утра уезжала в
город работать в хирургическом отделении лазарета для тяжелораненых под
ведением Св. Синода и возвращалась в Царское Село часам к семи вечера. Мать
моя после обеда сразу уезжала на машине в свой лазарет, где-то близко от
Царского - я оставалась на даче одна; жила тогда у нас наша английская
гувернантка, вроде как бы уж на покое и, конечно, прислуга. И я одна билась
день и ночь с отчаянием, которое не оставляло меня ни на минуту после
провала моих планов, когда зимой 1915 г. разбился проект брака и поездки в
Италию.
Я посещала Склад исправно, понемногу привыкла, катала бинты не хуже
других девочек, кое с кем там познакомилась и вела приятную болтовню, однако
все больше по-русски — мне казалось, что во время такой тяжелой войны это
было более прилично... Церемония чая мне очень нравилась: ведь могли нас
этим чаем и не угощать — дескать, придете домой и попьете! Это было и
вкусно и, вместе с тем, экзотично — распивать чай в Екатерининском Дворце!
Как и все, ровно в пять часов я замолкала, вставала, делала уже привычный
"реверанс" и усаживалась поудобней, чтобы целый час почти не шелохнуться.
Рассмотреть моих соседок, Великих Княжен Марию и Анастасию, было мне трудно
в силу самой примитивной вежливости — не могла же я крутить головой и
заглядываться на них... Но как только я поднимала глаза, тут же взгляд мой
встречал великую Княжну Татьяну, и оторваться от нее было трудно, так она
была привлекательна и хороша собой! Строгий принцип, внушенный нам с детства
английской miss: "Child, don't stare!" (не смотрите ни на кого в упор!) я
тут применяла плохо, хотя, конечно, не "уставлялась в упор", а ловчила,
взглядывала, будто искала бинт или ножницы. Описывать ее не стану, да и
любой портрет бывает обыкновенно неудовлетворительным — ведь осталось много
фотографий именно этого периода... Лучше же всего я видела ее руки на столе,
и руки эти были прекрасны : на правой руке был тяжелый золотой браслет с
крупным уральским сапфиром посередине и такое же кольцо — зимой я как раз
точно такие же браслет и кольцо подарила сестре, она их очень любила и
постоянно носила. Такие золотые вещи тогда стали очень в моде и были весьма
декоративны; носить настоящие бриллианты барышне не полагалось, а вот
полудрагоценные камни — вполне можно было. Словом, если многое оставалось
непонятным, то эти браслет и кольцо были знакомы и понятны, и мне ужасно
хотелось сказать Великой Княжне что у моей сестры тоже такие браслет и
кольцо...
За два месяца молчаливый ритуал катанья бинтов всего один раз был
нарушен: в этот день вдруг открылась дверь в противоположном углу, позади
другого стола, во главе которого сидела Великая Княжна Ольга, и Алик Путятин
вкатил большое инвалидное кресло — в нем сидела фрейлина Орбелиани. Все
четыре Великие Княжны вскочили со своих стульев; мы, конечно, тоже встали, и
княжны подошли к фрейлине Орбелиани, одна за другой сделали ей глубокий
придворный реверанс и поцеловали ей руку; Ольга и Татьяна сказали несколько
слов в ответ на какие-то вопросы, заданные фрейлиной; они говорили
по-французски и, хоть это было от меня на известном расстоянии, я впервые
услыхала их голоса. Разговор велся очень тихо. Две-три минуты, и Алик,
завернув кресло-каталку, увез фрейлину Орбелиани внутрь Екатеринского
Дворца; там жилых помещений не было — значит, она откуда-то в этой коляске
приехала, а Алик ее только встретил у входа в парк.
Ну, и еще было раз: Великая Княжна Анастасия (а она выглядела тогда еще
совсем девочкой : волосы распущены на спине, на лбу челка) случайно под
столом задела меня ногой, вся вспыхнула от такой неловкости и очень мило,
обернувшись ко мне, произнесла по-французски : "Oh! je vous en prie,
excusez-moi" , — на что я машинально ответила, не прибавляя "Ваше
Высочество" : "Oh! mais ce n'est vraiment rien".
Я знала, что Государыня иногда посещала Склад в Екатерининском Дворце,
но уже прошло два месяца, как я туда ежедневно ходила. От того, что я ко
всему там будто и привыкла, неестественное молчание не казалось более
понятным, напротив, вопросы становились все навязчивее: почему с нами нельзя
разговаривать? Ну, хотя бы о самых обычных вещах... Мне иногда хотелось
поговорить об этом с кем-нибудь из окружающих меня барышень — а что им
кажется, нормально это так? Но никогда я на это не решилась и до сих пор
жалею. Подчас мне казалось, что им тут что-то понятно, а мне вот нет...
Словом, какая-то обида накоплялась, и, как я много позднее узнала, не у меня
одной.
В этот день, который стал последним днем моего присутствия в Складе
Екатерининского Дворца, знакомая девочка Катя (фамилию забыла) сообщила мне,
что завтра Склад посетит Государыня, которая уж давно что-то не была... "Ну,
а как же делать глубокий реверанс и целовать руку около стула? Это ведь не
очень ловко." - "Да нет, сказала Катя, надо только немного отойти от стула,
и отлично".
Я вернулась домой, и по дороге уж решение мое было твердо принято.
Вечером, как только мама вернулась из своего лазарета, я зашла к ней в
комнату и заявила, что завтра в Склад не пойду, так как будет Государыня, и
мне придется целовать ей руку, а этого я делать не собираюсь, просто не
стану... А после этого в Склад возвращаться уж будет мне неловко... Ну и
поэтому я туда больше не пойду. Это было так неожиданно, что мама оторопела;
она пыталась меня уговорить, а, главное, все задавала один вопрос : почему ?
почему ? Я молчала, глядела исподлобья и, наконец, воскликнула : "Она
немка!! Не хочу и не буду ей руку целовать!"
Была ли я такой уж патриоткой или же набралась революционных или
социалистических мыслей ? Чтобы понять, надо вернуться в атмосферу тех дней,
наполненную слухами, шепотом, сплетнями про "Гришку", про "Немку"... Ведь
это всего за полгода до Февральской революции, когда, собственно, все уже
было кончено, все было безвозвратно — но мы еще этого не знали, только
ощущали себя на краю пропасти...
Княжне Путятиной мама послала записку, или позвонила по телефону, что я
неожиданно заболела. А в середине августа мы уехали в Кисловодск, в
санаторий Ганешина. Там было шумно, масса народа, множество богатых беженцев
из Польши - там же жил В.Э. Гревс с Еленой Исаакиевной, там же мы тогда
познакомились с кубанскими миллионщиками Николенко; в столовой за соседним
столом сидели Станиславский, Лилина, Качалов, еще кто-то из столь же
знаменитых артистов Художественного; словом, ярмарка житейской суеты кипела
— веселая, забавная, с пикниками, с поездками в горы на тройках.
Когда вернулись в Петербург (ненавижу : Петроград, уж тогда бы лучше:
Санкт-Питербурх!), я очень скоро попала на работу в другой склад, а именно в
Мраморный Дворец, где жил Великий Князь Константин Константинович (поэт К.
Р.) со своей многочисленной семьей.
Во главе этого склада стояла Наталия Ивановна Сергеева, жена русского
посла в Швеции, потом в Сербии; она была дочерью министра финансов И.А.
Вышнеградского (в царствование Александра III) и принадлежала к семье
Вышнеградских, которую мы все близко знали, и в которую входили семьи Софьи
Ивановны Филипьевой и ее детей, и Варвары Ивановны Сафоновой, жены
знаменитого в свое время дирижера и пианиста Василия Ильича Сафонова. Об
этой семье стоило бы написать особо.
В Мраморном Дворце на Набережной все было иначе. В прелестной гостиной
на втором этаже нас работало всего двенадцать девиц, а присматривала за нами
сама Наталия Ивановна — дама строгая и тонная, и работали мы вовсю и
по-настоящему : за одним столом готовились все те же перевязочные материалы
но, конечно, бинты уж не катали руками — все делалось специальной машинкой;
за другим столом упаковывали, весьма искусно и ловко пакеты-подарки, этому
надо было поучиться. Никакого чая, увы, не разносили, и убегать ровно в пять
часов никому в голову не приходило — сколько надо, столько и работай --
война!
И вот как-то в декабре, когда Наталия Ивановна была в складе, дверь в
комнату внезапно раскрылась и вбежала княгиня Елена Петровна - супруга князя
Иоанна Константиновича и дочь покойного сербского короля Петра I
(Карагеоргиевича), и сестра будущего короля югославского Александра. Она
громко рыдала, ломала руки, и выкрикивала, обращаясь к Наталии Ивановне
(которую, конечно, отлично знала, как жену русского посла в Белграде в
начале войны) : "Oh! Mon Dieu!... C'est fini! C'est fini! Il ne les a pas
reзus, и n'a pas voulu... C'est la fin! C'est la fin! nous sommes perdus!"
— и, упав головой на плечи Наталии Ивановны, совсем без удержу и без
всякого стеснения залилась слезами, изредка отрывисто выговаривая: "C'est
atroce! C'est atroce!"
Все мы, двенадцать дев, стояли, окаменев. Наконец Наталия Ивановна
опомнилась и рукой сделала нам знак — туда, мол, к двери, сказав тихо и без
всякого волнения в голосе : "Девочки, кончайте работу и уходите, уходите, до
завтра".
Дома с удивлением слушали мой рассказ, в чем дело ? Почему же так
публично и драматично ? Через несколько дней поползли слухи о том, что
Великие Князья Николай Михайлович, Павел Александрович и, кажется, Николай
Николаевич написали письмо Государю, где указывали ему на общее недовольство
в народе, на черную тень, которую бросил Распутин на царскую семью,
особенно, на Государыню, и просили удалить ее из Царского и даже заточить в
монастырь, а Распутина немедленно выслать домой в Сибирь. На следующий день
они все явились в Александровский Дворец в Царском Селе, просили приема у
Государя... и им было отвечено, что Государь не желает их видеть. Все это
теперь давно и подробно известно. А в ночь на 17-ое декабря Распутин был
убит... Настало время открытых осуждений вслух, пересудов, слухов,
бесконечных версий уродливого, неуклюжего убийства в другом дворце --
Юсуповском, на Мойке.
Вот в это смутное время, может быть в конце октября, незадолго до
убийства Распутина, пришла к маме с визитом одна дама; она редко у нас
бывала, хоть и была с нами если не в родстве, то в свойстве. Была она из
маминой екатеринославской семьи Малама, тоже из обедневших, а не из
богатеев, и замужем была за каким-то высокочиновным, к тому же и придворным
мужем, а жили они очень скромно; мать о них говорила : "Очень приличные люди
и, к тому же, порядочные". Однако по придворной табели муж этой родственницы
был впереди многих иных, считавшихся поважнее его, и она вечно бывала при
Дворе.
У моей матери во время войны "приемных дней" не было, как раньше -
вторая и четвертая среда в месяце; значит, дама позвонила по телефону и
уговорилась : "на огонек" в Петербурге не приходили, тут была Европа!
А ее самое я отлично помню, видала ее у нас, когда сама была еще
девочкой; она мало менялась — из тех женщин, что без возраста; носила
обычно костюмы "tailleur" строгого цвета, зимой с черной муфточкой в руках
и, хоть скромная, а очень изящная. Она пришла, и молодая горничная Марфуша,
в те годы открывавшая посетителям двери, провела ее прямо к маме в маленькую
гостиную, подала туда чай, и визит длился долго. А я где была ? Наверно,
внизу, в своей комнате — однако я видела, как дама эта пришла, и даже с ней
поздоровалась.
Когда дама ушла, мама пошла к себе и, позвав меня, сразу сказала :
"Подумай только, что я сейчас узнала, но это, конечно, под секретом, а Мария
Николаевна (пусть ее так звали) ужас как взволнована и огорчена". А
оказалось вот что : в конце сентября 1916 г. княгиня Путятина перестала быть
заведующей складом в Екатерининском Дворце — почему? Думаю, и даже почти
уверена, что ее муж больше уж не был дворцовым комендантом, и они из
Царского переехали в Петербург. Вот тогда пост заведующей складом и был
предложен Марии Николаевне — она сразу согласилась и с рвением и большой
радостью приняла эту работу.
Теперь и ей пришлось проводить два часа или час каждый день в той
огромной комнате, где катали бинты, и то же тягостное молчание висело над
всеми сидевшими вместе с Великими Княжнами. Но вот однажды, внезапно для
самой себя, Мария Николаевна сама заговорила с Великой Княжной Ольгой — она
задала ей тот вопрос, который был у всех на уме : "Ваше Высочество, верно, я
не смею, да и не полагается мне, но ради Бога, ответьте мне, почему ни Вы,
ни Ваши сестры никогда не заговорите с нами ?! Ведь мы все вас так любим,
так были бы счастливы... Да Вы сами это знаете и чувствуете — почему же?!"
— И не выдержав, разрыдалась. Великая Княжна ответила тоже с большим
волнением, что и она сама, и сестры очень, очень хотели бы поговорить со
всеми, познакомиться хоть немного, но... нельзя, им не позволяют. И
добавила: "Это мама нам запретила... Она так боится, что кто-нибудь что-то
скажет нам. Ведь говорят, ходят такие ужасные сплетни, слухи... Все это
может коснуться Алексея... А ведь его здоровье... Ведь это же все неправда,
неправда!"
Что дальше было тут говорено ? Я пишу только то, что твердо помню, и
вот эти слова как раз и помню. Бедная наша родственница была в отчаянии --
она, всей душой преданная царской семье, буквально боготворившая Великих
Княжен!.. Моя мать ее утешала и успокаивала, как могла, но была сама
потрясена этим рассказом и несколько раз повторила : "Что это все за ужас !"
Насколько я знаю, на следующий день Великие Княжны в склад работать уж
не пришли, и еще через десять дней склад совсем был закрыт и перестал
существовать.
25 ОКТЯБРЯ 1917 ГОДА
Мне не страшно. Я трамвай. Я привык
Осип Мандельштам (Два трамвая}
Вечером 25 октября 1917 г. я была в Петрограде и пошла вместе с моей
родственницей Наталией Сергеевной Полевой слушать Шаляпина, выступавшего в
Народном Доме. Шла опера Верди Дон Карлос, и хоть я Шаляпина уже и раньше
слышала, бывала на его концертах, но в роли старого подагрического короля
Филиппа никогда не видела. Эту оперу слышала я раз в жизни, именно в этот
знаменательный вечер.
В Народном Доме я, кстати, тоже была впервые; моя мать, Вера
Николаевна, была очень музыкальна сама и для дилетантки прекрасно играла на
рояле; в нашем доме в 1912-1914 гг. бывали часто любительские музыкальные
вечера — играли и трио, и квартеты, пели романсы, подчас участвовали и
хорошие артисты. Моя мать любила Чайковского, Грига, Листа и уж после них
Моц
...Закладка в соц.сетях
