Жанр: Драма
Четыре трети нашей жизни
...в голосе кричит Кирилл — разве время смеяться?"
Я сразу успокаиваюсь, говорю: "Это просто нервное, однако, согласитесь,
собирать клубнику именно сегодня — все же смешно..."
Числа 30-го июня еду вместе с мадам Канцель в Компьень - там принимают
передачи. От вокзала Компьень до лагеря далеко, около четырех километров,
жара непомерная; однако ловкая и быстрая моя спутница успевает прихватить
единственного извозчика, старика со старой клячей, и мы добираемся до
французских казарм, где находится лагерь Компьень, через который пройдет
столько знакомых и незнакомых. Тогда это еще все было впереди.
У лагеря собралось много народа, все русские дамы, юные, нарядные, или
средних лет, а есть и постарше и много поскромней — но таких, в общем,
немного. Сносят баулы, пакеты и чемоданчики в сторожку против входа в этот
громадный город-казарму — он тянется в длину больше чем на километр.
Появляется вахмистр Кунце, коренастый, бравый, подтянутый; несколько
дам к нему бросаются, насильно суют ему бутылки красного вина "ординар" и
лепечут по-немецки: "Bitte, nehmen Sie doch, bitte", - и еще кое-какие
по-детски наивные фразы, что, мол, мой муж так любит и уважает вашего
фюрера! Кунце отбивается, сперва мягко, а потом и пошибче и строго говорит
одной особо красиво одетой и миленькой дамочке : "Aber meine Dame, ich kann
nicht, es ist doch Krieg!!"
Ухожу в сторожку, чтобы всего этого не видеть и не слышать, да что же
это такое?! В сторожке полутемно и прохладно. Вбегает дежурный офицер
Венцеле, немецкий язык и здесь играет свою роль. Он с ужасом смотрит на все
эти дары (один громадный узел просто завязан в зеленую плюшевую занавеску с
помпонами...), со мной говорит просто и вежливо — ясно, что этот офицер --
армеец, а не гестаповец. Он обещает сейчас же все передать, а я его прошу,
нельзя ли послать моему мужу записочку. Думает, потом, осклабившись : "Aber,
ja, natьrlich!"
У меня приготовлены и бумага, и карандаш - быстро пишу несколько слов,
зову остальных дам, объясняю им, что вот офицер позволяет написать и
передаст, а может быть даже и вынесет ответы.
Кунце увозит тяжелую повозку в лагерь. Ждем, но надо уезжать, а то
единственный поезд назад в Париж уйдет без нас. Но вот бежит Венцеле, сует
мне в руку пачку записочек, говорит, смеясь : "Na, Wд-sche brauchen sie doch
nicht so schlimm, haben alles gestern gewaschen, auch schцn fein sich drьber
amusiert!" Бегу с мадам Канцель к извозчику : "Vite, Mesdames,
dйpкchez-vous!"; кричу Венцеле : "Danke schцn, Herr Wenzele!" и — домой,
поезд уже стоит, но мы, к счастью, вовремя.
Что за идиллия?! Да нет, все нормально, немцы, то есть Гестапо, быстро
поняли, что сделали грубую ошибку, арестовав так сразу самых видных
эмигрантов, и как бы погрозили всем русским парижанам пальцем: "Ведите себя
хорошо, будьте пай, а то ведь мы вас всех вывезем в Германию, и дело с
концом, а там уж лагерь будет похуже ! "
Из тысячи человек, арестованных гестаповцами 22-го июня 1941 г., многие
были освобождены через 2-3 месяца (как, например, мой муж, за которого
хлопотал его патрон Jean Lemercier), очень многие месяцев через 7-8, и
только один, генерал Николай Лаврентьевич Голеевский, просидел в русском
лагере Компьене целых полтора года.
В этот лагерь в декабре 1941 г. попали многие русские и французские
евреи, а также там вскоре было открыто отделение специально для французских
коммунистов... Тут было много хуже — лишения, голод, издевка, расстрел
заложников... по номерам.
А бравый Кунце постепенно перестал быть столь демонстративно честным:
он проделал в заборе, окружавшем лагерь, брешь, жены влезали в лагерь и
видели своих мужей — Кунце стал понемногу принимать не только бутылки
"ординара", но и немалые денежки.
Немыслимо обойти молчанием довольно-таки неожиданную фигуру начальника
лагеря Компьеня (именно в этот период, то есть в течение приблизительно
полутора лет) полковника Нахтигаля. Он был банковский служащий, потом его
призвали в армию и, так как ему уж было за пятьдесят, его назначили
начальником этого лагеря. Лагерь был в ведении Гестапо, но чисто бытовые
вопросы разрешал начальник сам, особенно в отношении русского отделения;
когда открыли лагеря еврейский и коммунистический, то его, видимо, мало
спрашивали, а он, как постепенно выяснилось, ненавидел и Гестапо, и Гитлера
лютой ненавистью...
Мать Мария
Муж через две-три недели после освобождения из Компьеня пришел в себя и
решил, что надо что-то сделать для тех, кто остался в лагере (а среди них
были очень скромные люди, их семьи оставались в настоящей нужде) ; он стал
искать, как и где создать организацию под нейтральным наименованием и
адресом. И тут он решил обратиться к Матери Марии, которая стояла во главе
общежития и столовой для неимущих при русской церкви на улице Лурмель. Туда
он и поехал на велосипеде, на котором проездил всю войну — порой до
комендантского часа, по улицам Парижа, где не горело ни одного фонаря.
Учитывая бульвары с массой деревьев, круглые площади, где и днем-то трудно
ориентироваться — это был спорт не из легких.
Мать Мария, хоть и не знала Игоря Александровича, однако, поразмыслив
два дня, дала положительный ответ, и очень скоро при церкви Лурмель
образовался "Комитет помощи заключенным лагеря Компьень", а позднее и всем
русским жертвам нацизма во Франции. Этот комитет просуществовал вплоть до
ареста Матери Марии гестаповцами в феврале 1943 г. Благословение и
разрешение на посылку продуктовых пакетов от имени церкви на ул. Лурмель дал
о. Дмитрий Клепинин, настоятель этой церкви — он тоже позднее был арестован
вместе с Матерью Марией, ее сыном Юрой и Ф. Пьяно-вым — из них всех выжил
только Пьянов, остальные погибли в лагерях смерти.
После войны Игорь Александрович написал обширный отчет : своей
деятельности в Сопротивлении и социальной помощи во время немецкой
оккупации; он был напечатан в Вестнике русских добровольцев, партизан и
участников Сопротивления во Франции, который мы издавали в Париже в 1946 г.
Но и прежде, в 1942-43 гг., Игорь Александрович давал письменные отчеты
тем, кто так или иначе помогал ему и Комитету собирать продуктовые посылки,
— среди них были и русские магазины, и еврейские рестораны; некоторые люди
помогали просто деньгами; все эти посылки (а их бывало порой 80-90) возила в
Компьень Ольга Алексеевна Игнатьева на машине французского Красного Креста,
которую выхлопотала Мать Мария. Словом, это была уж целая организация,
которая жила и работала под носом Жеребкова, назначенного в Париж для
управления русской колонией; Жеребков был активным сотрудником Гестапо,
издавал гнуснейшую газетку на русском языке, выдавал справки "о личности".
Вот этот выжил и успел вовремя нырнуть в Испанию; как будто он и ныне
благополучно там проживает.
Ольга Игнатьева проделала в общем не меньше восьмидесяти поездок в
Компьень. Кроме шофера с ней, конечно, всегда ездил еще кто-нибудь из мужчин
— иногда Лев Борисович Савинков, а чаще один из работников на кухне при
церкви Лурмель. В Компьене ее встречал полковник Нахтигаль (которого мы
заочно прозвали "Соловейчиком"), а брат ее, Сергей Алексеевич, просидевший в
лагере около шести месяцев, был выбран старшиной русского отделения; Кунце
привозил ему полную повозку передач, а он уж их распределял. В этой роли
старшины он нашел себя, был строг, справедлив, и никогда не допустил в
лагере ни одного скандала. Понемногу Ольга и Нахтигаль стали почти друзьями,
ему нравилось, как и всякому немцу, что она графиня; он был с ней галантен и
услужлив да и, наконец, просто доверился ей в своей ненависти к нацизму, к
Гестапо — он, действительно, не обидел никого, если же были недоразумения,
умел все сглаживать.
Я пишу о нем, так как на фоне острой ненависти, которую мы тогда
ощущали к оккупантам, Соловейчик был светлым явлением.
Так как передачи в еврейское отделение лагеря были очень долгое время
запрещены, и люди там ужасно голодали и мерзли, русский лагерь наладил трос
из одного отделения в другое и по ночам часть посылок передавалась туда.
Многие из заключенных еврейского лагеря погибли позже в Освенциме — кто от
голода и побоев, а кто и в газовой камере.
Правильно или нет было мое решение не принимать активного участия в
Комитете рю Лурмель и не вступать ни в какую организацию Сопротивления? Я
считала, что раз мой муж ведет эту опасную работу, то я, ради Никиты, должна
формально стоять вне ее. И когда Игорь Александрович начал вести совсем уж
секретную работу в боевой организации, я ни о чем его не расспрашивала,
чтобы даже под пыткой никого и ничего не выдать. Ясно, что, насколько эк
было возможно, я во всем помогала : принимала деньги для Комитета (иногда
очень крупные), хранила их, передавала Игорю Александровичу пароли, которые
кто-нибудь из его товарищей, зайдя ко мне днем на минутку, специально
произносил при мне. Такую же позицию заняла и Ирина Николаевна, — она тоже
активно помогала Шушу во всем, что касалось участия в Сопротивлении (и даже
скрывала у себя в доме на мельнице в городе Dourdan, где тогда работал
инженером-мукомолом ее муж, канадских и американских летчиков, потерпевших
аварию или сбитых над французской территорией, — а это уж. в случае доноса,
был расстрел для всей семьи), однако сама в Дурданской группе Сопротивления
не состояла.
За время существования Комитета помощи на рю Лурмель я иногда, хотя и
очень редко, там бывала и познакомилась с Матерью Марией, с Пьяновым,
немного с Мочульским, но почему-то совсем не знала о. Дмитрия Клепинина, о
чем потом всегда жалела.
Мать Мария с самого начала просто и хорошо меня встретила и несколько
раз сама, по собственному почину, приглашала посидеть в свою каморку под
лестницей. Говорила: "Пойдемте ко мне, посидим, уж очень я устала нынче". Да
и верно, она чуть не каждый день вставала ни свет ни заря и ехала на
Центральный Рынок (знаменитое "чрево Парижа" — les Halles de Paris, которые
сейчас уж не существуют) — там ее знали и бесплатно давали ей непроданные
овощи, картошку, иногда и мяса немного, и она это все сама тащила на рю
Лурмель для столовой.
Мы садились — она на какое-то старое кресло, а я на табуретку; комната
имела неправильную форму, в стене видна была лестница, висели иконы, с
потолка на веревках свисали косы лука, сушеные травы, а на столике, на
противне, лежали только что высушенные ягоды или овощи — черника, вишни,
морковка.
Мать Мария считала, что несчастных людей, не нашедших себе Места в
эмиграции, надо сперва напоить и накормить, дать им чистую одежду и т.д. Эти
сушения входили в ее программу: когда уж ничего не было (а это в военное
время часто случалось), то она пускала в ход свои сушения, и хоть чем-то, да
можно было в столовой накормить когда двадцать, а когда и сорок человек. Она
была всегда оптимисткой, считала, что все обязательно устроится, и что
нельзя никому отказывать в помощи, кто бы ни пришел.
Она отодвигала со лба косынку, так что были видны на пробор причесанные
волосы, и закуривала. Курила она много, хотя на людях — избегала; то, что
она курила при мне, как бы сразу придавало моим визитам в ее комнату простой
тон — казалось, что мы знакомы давно и даже близко.
О чем она со мной беседовала? О текущих делах, о войне — все было так
тревожно, мы все болели душой за Россию. Заметив, что я все рассматриваю ее
сушения, она как-то спросила меня, сушу ли я тоже овощи и ягоды, как она. Я
ответила, что не умею, да мне и в голову не приходило... Тогда она
подробнейшим образом мне объяснила, как это делается, и прибавила :
"Начинайте сразу, увидите, как приятно будет, если зимой сварите Никите
кисель или компот". Вот так сидели мы, и вроде ничего особенного или
поучительного не было, но она, конечно, знала, что я отношусь к ней с
величайшим уважением.
Я была у ней в ее каморке раза три-четыре - и вот как-то, пожалуй уж
под конец, я сидела и слушала ее — как раз про сушение — и вдруг что-то
вроде шока, и я во мгновение ощутила, что со мной говорит святая,
удивительно, как это я до сих пор не поняла!.. А вот в памяти от этих минут
осталось только ее лицо — лицо немолодой женщины, несколько полное, но
прекрасный овал, и сияющие сквозь дешевенькие металлические очки,
незабываемые глаза.
Летом 1942 г. Мать Мария устроила на рю Лурмель скромный праздник в
честь годовщины образования Комитета Помощи; стоял небольшой стол с
незамысловатой закуской военного времени, были все дамы, работавшие в
Комитете, о. Клепинин и, кажется, Пьянов. Настроение у всех было хорошее,
все ждали, что скажет Мать Мария; лицо у нее светилось весельем, на нем даже
играла лукавая улыбка и, взяв рюмочку водки, она произнесла маленькую речь
про Комитет и его работу, и в конце сделала шутливый комплимент Игорю
Александровичу за то, что он сумел устроить это дело, которое уже целый год
благополучно здравствует.
Конец 1942 и начало 1943 г. я с Никитой прожила под Парижем, в местечке
Villemoisson, снимала там домик - комнату с кухней -потом сильно заболела, и
в почти бессознательном состоянии Игорь Александрович отвез меня в город.
Это было нелегко — пришлось пешком доползти до электрички, и с вокзала на
рикше домой. В этот же день на другой рикше попала я в частную клинику, где
провела три недели. Лекарств не было, кормили вареным горохом и помидорами,
что могло тогда считаться и большим шиком, но ничего этого я есть не могла
— у меня был острый приступ колита. Сестра трижды в день делала мне уколы
камфоры и, видно, эти уколы плюс полный голод меня спасли, и мне понемногу
стало легче.
Кстати, в этой клинике было не так уж много настоящих больных, а все
больше скрывались евреи; уж не знаю, удалось ли им выжить до конца
оккупации, — ведь бесконечно жить в клинике запрещено, надо освобождать
места для больных.
Как шла жизнь в Париже под оккупацией? Все старались получше одеться,
пошикарнее, подчас совсем броско и пестро; у большинства женщин были сапоги
и туфли на деревянной подошве, и они, как кастаньетами, отбивали по улице
шаг; театры, кино — все было переполнено — ведь это Париж, и парижский шик
и темп не умрут из-за того, что по Парижу с жадными лицами шляются "les
Fridolins". Это название из песенки, которую пела солдатня: "Der heitere
Fridolin" — веселый Фридолин. Как только началась война с Россией, все
вдруг во французском образе жизни обострилось.
Не надо забывать, что до этого французская коммунистическая партия
сочувственно относилась к русско-германскому договору; рабочие открыто
против оккупантов не высказывались и Де Голля не поддерживали. Но после
22-го июня 1941 г. все резко изменилось. Подпольные коммунистические ячейки,
конечно, существовали; они круто повернули курс, и в стране, где не было
настоящей власти, а только правительство, посаженное оккупантами, их голос
имел громадное значение. Движение "Резистанса", которое уже существовало,
получило вдруг поддержку рабочего люда, а ведь вся Франция была принуждена
работать на немцев... Участие в этой акции железнодорожников было
чрезвычайно важно; на некоторых заводах -сперва незаметно, а потом все
больше — начался саботаж.
Если внешне беззаботное поведение парижской улицы под оккупацией было
своего рода фрондой, то внутренний раскол французского общества становился
все чувствительнее; конечно, как всегда, одни обвиняли во всех несчастьях
левых, другие — правых. Но вот из-за того, что правительство, подписавшее
перемирие с Гитлером, возглавлял маршал Петэн, народный герой (сам он был
крестьянский сын, что играло тоже немаловажную роль в его популярности, к
тому же он был победителем Вердена) — многие французы, не только "правые",
а самые широкие круги, не смели осуждать правительство Виши и считали, что
Петэн чуть ли не спас Францию... Его ответственность в процессе морального
загнивания страны очень велика — в этом сомневаться нельзя.
Среди наших друзей и даже родных, большинство было настроено как мы; но
среди французов и русских были поклонники Гитлера, верившие в его звезду,
верившие в фашизм и к концу войны примкнувшие к акции генерала Краснова или
генерала Власова...
Первый процесс, о котором мы узнали (насколько это было тогда возможно)
со многими подробностями, — это "Дело Музея Человека" в марте 1942 г.;
среди погибших там были Борис Вильде и его друг Анатолий Левицкий, оба --
молодые ученые. Мать Мария близко знала Вильде, "монпарнасца" из группы
русских поэтов. в числе которых был, например, Борис Поплавский. Она и
рассказала об этом процессе Игорю Александровичу.
Приблизительно в январе 1944г. Би-Би-Си в своей французской передаче
"Les Franзais parlent aux Franзais "начало предупреждать о том, что в этом
году, в эту весну и лето, будет "высадка", тот самый пресловутый
dйbarquement, о котором столько говорилось, и в который многие уже не
верили. СССР все громче и резче требовал образования второго фронта,
никогда, впрочем, даже не упоминая о сопротивлении и отчаянной борьбе
Англии, когда она в течение целого года одна сражалась против немцев
(1940-1941 гг.) ! Конечно, после того, как Гитлер дошел чуть ли не до Урала
и половина европейской части России была чуть ли не сравнена с землей, это
требование второго фронта стало справедливым; русские уже могли говорить,
что по-настоящему никто кроме них не сражается!
Би-Би-Си много раз подряд повторяло : высадка будет, ждите, - если
находите нужным или целесообразным, уезжайте заблаговременно в деревню, в
родные места, где вам будет легче пережить новый взрыв войны на французской
территории... Запасайтесь всем, чем можно: топливом, керосином, свечами,
водой — вы можете быть надолго отрезаны от города, от поезда, от любой
помощи. Остерегайтесь немцев — они станут еще много злее и мстительнее...
Я с детства твердо верила, что "англичане зря никогда не грозятся" и,
если что говорят, то исполняют.
В феврале я пошла в хозяйственный магазин и купила там печурку с
длинной трубой; чем ее топить? — да чем угодно, дровишками, даже мелким
углем, мячиками из сперва намоченных, потом высушенных газет (оказалось, что
такие мячики чудесно горят, медленно, не гаснут, и на них можно сготовить
незамысловатую еду, например сварить картошку!). Там же я приобрела и две
лампы типа "Пижон" — такие лампы горели вроде свечи, если падали — сами
гасли, гореть могли много часов — словом, это было для меня и открытие, и
удачная покупка; никогда прежде у меня таких светильников не было; их
употребляли в деревнях, где ночью надо пойти в коровник или в подвал за
бутылкой красного.
В эти месяцы настроение у нас дома становилось все напряженнее : я
каждый день ждала какой-то катастрофы, с трудом могла себя заставить
спокойно открыть дверь! Помню как-то, было уже около 10-ти вечера, раздался
звонок — а ведь в полночь на улице уж нельзя было оставаться. Открывать? --
Нет? Если немцы, все равно войдут. Наконец открываю — стоит Петя Гучков,
свойственник Игоря Александровича (его сестра Вера Николаевна была замужем
за дядюшкой Игоря Александровича, Геннадием Генад. Карповым). Он входит, а
мы оба без голоса от нервного напряжения. "Что это с вами, Нина Алексеевна?
Что случилось?" Он и сам напуган. "Ох, — говорю, — да мы боялись немцев,
ведь уже одиннадцатый час!" Наконец начинаем смеяться: как хорошо, что
страхи не сбылись и что пришел милый и приятный человек.
В феврале 1944 г. случилась беда с нашим другом Сергеем Федоровичем
Штерном; до войны мы его не знали, но, едва Игорь Александрович начал свою
социальную деятельность, на пути его попался С.Ф. Штерн. Он был еврей,
женатый на русской — его жену Марию Ивановну мне так и не пришлось
встретить, но Игорь Александрович ее знал, и говорил, что она хорошая,
скромная, приветливая и по-настоящему верующая женщина. Недолгое время Игорь
Александрович занимался судьбой еврейских детей, родители которых уж были
вывезены в лагеря в Германию. Сергей Федорович стал у нас бывать, позже уже
с желтой звездой на левой стороне пальто... Положение евреев в это время
было в Париже тяжелое : нельзя посещать кафе, нельзя покидать свою квартиру
после 8-ми вечера, а, значит, нельзя даже спуститься в бомбоубежище -между
тем, как налеты американской авиации становились все более грозными.
Штерн работал в каком-то комитете "защиты евреев", и вот как-то к концу
дня он сидел в бюро один; внезапно вошел офицер-гестаповец в форме, молодой,
громадного роста, и начал требовать, чтобы Штерн встал и отдал ему
нацистский привет. Штерн отказался, сказав, что он уже вежливо поздоровался.
Тогда гестаповец набросился на него, повалил на пол и начал жестоко избивать
— бил по лицу и топтал сапогами... Штерн пролежал один в бюро до следующего
утра, выходить вечером на улицу он не имел права.
Это гнусное дело произвело на нас ужасное впечатление; вскоре после
окончания войны Штерн начал болеть, у него начался рак губы, которая была
поранена гестаповцем, он очень мучился, и вскоре скончался. Такова судьба
одного из добрейших и светлых людей, попавшихся нам на пути в эти годы; он
был благотворителем по призванию, причем без малейшего ханжества или особой
позы, которую, увы, часто приходилось мне видеть у многих "благотворителей".
"Покровка"
В конце марта 1944 г. я в один день схватилась, собралась и уехала...
нет, не уехала, а на крыльях неведомой силы унеслась куда-то вон из Парижа!
Сколько же можно так бегать? Нет, я не была никогда "непоседой" — даже
наоборот, скорее домоседкой. Одна из двоюродных сестер Игоря Александровича
указала мне русскую ферму в 50-ти километрах от Парижа, где можно найти
комнату. Было еще холодно, серенький день, когда мы вошли во двор фермы
около местечка Grosrouvre - эти места я и раньше хорошо знала, это недалеко
от Rambouillet, где у наших близких друзей был дом. Но про этот русский дом,
звавшийся "Покровка", я только слыхала; над воротами развевался Андреевский
флаг — хозяин был бывший морской офицер.
Хозяева Покровки много лет подряд сдавали летом комнаты; во время войны
некоторые пожилые дамы там стали жить постоянно, а на week-end 'ы приезжали
толпы русской молодежи. Конечно, в это тревожное время их бывало немного, а
когда я бывала там потом, уже после войны, на субботу-воскресенье на машинах
и поездах приезжали в Покровку от 70 до 90 человек! Спали в саду в спальных
мешках или на сеновале, купались в пруду, пели, плясали, жгли по вечерам
костры... В Покровке жилось легко и весело, а гостеприимные и ласковые
хозяева задавали тон — тут не было ссор, не было политических бесконечных
эмигрантских прений — Павел Михайлович Калинин не допускал этого и не
терпел.
У входа во двор фермы стояла небольшая чудесная часовня Покрова
Богородицы, фрески в алтаре были работы прекрасного художника Г.И.
Круга.[*] Эта часовня сразу придавала "русской ферме" особый дух.
Русские, проживавшие в Покровке, были разными; были среди них и те, кого
тогда называли гадким словом "коллаборанты", служившие у немцев; бывало,
конечно, что с голодухи — податься-то ведь было некуда; но была там одна
толстомордая сытая пара: они получали громадные продуктовые посылки из
Швеции и, не стесняясь, при всех уплетали бутерброды с маслом, колбасой и
шпротами, а мы с Никитой ели тушеную свеклу или картошку, и оба были
голодные...
Сам Калинин был чудесный, небольшого роста, с вихрастыми седыми
волосами; он не ходил, а вроде прыгал; писал недурные стихи, крепко верил и,
пожалуй, как и отец Круг, был мистик. Он, бывало, до поздней ночи, мыл на
кухне всю посуду за день — это был его хозяйственный вклад в ведении
"пансиона"; кухней ведала его жена, а огородом — Борис, его пасынок,
простой, милый парень. Две его дочки, Геновефа и Елена, были — одна старше,
другая моложе Никиты. Я по ночам не спала, частенько заходила на кухню,
ночью обычно не было тока, и при лампе "Пижон" мы с Калининым часами
беседовали, читали друг другу стихи, он — свои, а я — свои, и стали
отличными друзьями.
Когда над Покровкой летели бесконечные американские истребители или
тяжелые "летающие крепости", и казалось подчас, что от воздушных волн и воя
вся ферма рухнет, Калинин открывал часовню, выносил аналой, клал на него
требник и читал вслух пове черие. У меня был с собой небольшой медальон с
частицей мощей Серафима Саровского — подарок императрицы Александры
Федоровны, который она сумела передать через верных людей Александр;.
Васильевичу Кривошеину в благодарность за моральную и материальную помощь,
которую тот оказал царской семье, бывшей в пленении еще в Тобольске.
Покровка была расположена километрах в двух от главного шоссе от Парижа
на Шербург, один из главных французских портов, занятых немецкими силами;
также это был путь к знаменитом) Атлантическому валу — громадному бетонному
заграждению вдоль побережья Атлантического океана.
Игорь Александрович приезжал к нам в Покровку раза два. поезда еще
ходили; но вот в конце мая анг
...Закладка в соц.сетях
