Жанр: Драма
Четыре трети нашей жизни
...ещее, и грандиозное. Прибежала мамина горничная Женни
Граудинг, латышка, прослужившая у моей матери много лет, и сообщила, что во
двор забежали и спрятались солдаты, человек двенадцать, бросают там оружие;
говорили нашему швейцару Федору (бывший матрос с "Штандарта", служил у нас
лет десять, но вскоре оказался грубым предателем), что их заставляют идти со
всеми, а некоторые даже добавляли, что с утра у них в казармах появились
незнакомые им офицеры.
Где-то стреляли, скорее со стороны Невского и Николаевского вокзала, но
это было от нас еще далеко.
Первые два дня Февральской революции я почти целиком провела в
"фонаре"; когда начинали близко стрелять, а это тоже случалось, хотя редко,
я садилась на корточки и пережидала, потом опять вскакивала, чтобы не
пропустить ничего; мать и сестра тоже стояли тут, но я была, видимо,
любопытнее, чем они.
События, происходившие в эти два-три дня в нашей семье, как-то не сразу
дошли до меня. Старшая сестра была гораздо ближе к матери — с малых лет ее
любимица — и понимала, что происходит; я же скорее наблюдала со стороны
ссоры между родителями, иногда чуть ли не публичные, которые так ужасно
отравляли всю нашу юность.
На второй день, то есть 28-го февраля, когда в нашем квартале стало
резко беспокойнее и когда в Думе происходили всем ныне известные события,
отец исчез из дома. Никто не знал, где он — вплоть до вечера. Сестра не
выходила из маминой комнаты, я была одна наверху; часов в десять утра в
верхней парадной позвонили, я открыла и увидела пожилую даму в черной
кружевной мантилье. Она мне сказала шепотом, по-французски : "Я старая
приятельница вашей бабушки, пустите меня, умоляю вас!" — и я вдруг поняла,
что это Мария Федоровна Щегловитова. Я ее, конечно, впустила; целый день
скрывала ее в биллиардной, и под вечер она ушла. Ни мать, ни сестра об этом
тогда не знали.
Видно, у мамы был тяжелый истерический припадок, сестра от нее не
выходила, я наверху металась, чтобы никто из прислуги не увидел Марию
Федоровну — был страшный и смутный день. Наконец, появился отец, и сразу
прошел к себе.
На следующий же день как-то стало известно, что он вызвал по телефону
Елену Исаакиевну, она к нему вышла, и они долго гуляли по сугробам
неубранного снега (уже Петербург был Петроградом, и прежней аккуратности и
чистоты на улицах давно не было), прятались от выстрелов и от солдат, а их
было много на наших именно улицах; отец убеждал ее немедленно бросить Гревса
и уехать с ним в Москву.
Как только восстановилось движение по Николаевской железной дороге (а
может быть оно и не прекращалось ?), отец уехал в Москву, купил там особняк
Кусевицкого в Глазовском переулке и тут же переехал туда жить; к нему
переехала Елена Исаакиевна, привезя с собой Бобу Гревса, мальчика 9-ти лет,
сына Гревса от его второй жены, и Асю Гревс, дочь Гревса от его первой жены;
сразу завелись там две собаки, ряд приживалок, и... мой отец почувствовал
себя, наконец, вполне счастливым, покинув в течение трех дней старую семью
и, главное, первую жену, с которой никогда не был счастлив.
Как-то сразу произошел раскол и у нас на Кирочной — сестра стала
целиком на сторону мамы, осудила отца; я, мало высказываясь, отца не
осудила, считая, что достаточно он вытерпел семейных ненастий и бурных сцен
за двадцать лет и что он имел право, наконец, выбрать себе другую судьбу.
Отец оставил моей матери в полное владение доходный дом на Кирочной,
чем она, конечно, была вполне обеспечена. Вскоре и я, и моя сестра вышли
замуж. Отец приезжал на обе свадьбы.
О жизни отца в Глазовском я мало что знаю, да и то уж только по
рассказам Елены Исаакиевны в Париже, в эмигрантские годы ; кое-что слыхала в
те же годы от Захарова, от Аси Гревс, жившей тогда тоже в Глазовском; ясно,
что жили широко, все было, что надо, и больше того.
Но были и события, о которых я тогда просто не знала, да и не слыхала
даже, и тоже узнала о них только в Париже, и опять-таки главным образом по
рассказам Елены Исаакиевны. Понятно, что отца тогда арестовали — скорее
непонятно, почему его не расстреляли, хоть и грозили ? Вот про последнее
обстоятельство я знаю побольше - конечно со слов моей мачехи (как я вскоре
за границей начала звать Елену Исаакиевну). В то время, то-есть в Глазовский
период, я ее вообще не встречала, дав слово матери, что никогда не войду на
Глазовский, — главным образом под влиянием старшей сестры.
Но, когда я ездила на свидание с отцом в мае 1918 г, в Москву, Елена
Исаакиевна попросила меня через одного служащего в конторе Коломенского
завода (на Мещанской?), чтобы я с ней переговорила на улице, и я виделась с
нею полчаса около какого-то памятника. Москву я тогда совсем не знала, да и
после Петербурга она мне показалась непонятным городом, хотя, надо признать,
что была чрезвычайно живописна в удивительнейшем революционном беспорядке и
пестром тряпье.
Уже в ноябре 1917 г. Ленин решил попытаться привлечь некоторые группы
русских капиталистов и промышленников к сотрудничеству с Советской властью
— для налаживания и организации производства тяжелой промышленности, причем
оставлял за Советами контроль и общее руководство.
Такое сотрудничество должно было принять форму "государственного
капитализма", предполагалось устроить смешанные общества из собственников и
акционеров предприятий с одной стороны и Советской власти с другой.
4 декабря 1917 г. на собрании Петроградского Совета Рабочих Депутатов
Ленин рассматривал осуществление национализации промышленности и говорил о
"государственном капитализме", как об одной из переходных форм к полной
национализации.
Предложение вступить в общества нового типа было сделано ряду лиц
(например, группе Стахеева) и, в первую очередь, отцу. Не веря в
долговечность Советской власти и видя в этом предложении возможность спасти
заводы от полной национализации и разрухи, а также, верно, думая расширить
свой давний план треста и на другие предприятия, отец согласился вести
переговоры по этому вопросу с представителями советского правительства. В
ходе переговоров отец составил последовательно несколько проектов устава для
намечаемого "национального общества объединенных металлургических,
механических, машиностроительных, судостроительных, паровозостроительных и
вагоностроительных заводов". В каждом последующем проекте ему приходилось
все уменьшать и ограничивать права и участие капиталистов и, соответственно,
увеличивать долю и контроль Советской власти. С советской стороны эти
переговоры велись, главным образом, Ю. Лариным, может быть участвовал и
кто-то еще, но я этого не знаю.
В апреле 1918 г. эти переговоры были прекращены; Советской власти нужны
были служащие, а не советники или сотрудники. Мой отец был тут же арестован
и посажен в Бутырки, а 18-го июня того же года Сормовский и Коломенский
заводы были национализированы; в ноябре та же судьба постигла и остальные
заводы, входившие в намеченный отцом трест.
Можно ли упрекать отца за попытку спасти в этот момент тяжелую
промышленность России от национализации и полной гибели? Он считал, что
Советская власть долго продержаться не может, и необходимо все сделать,
чтобы на какое-то время сохранить status quo, чтобы следующее, настоящее
русское правительство получило нечто, с чего можно снова начать — и
продолжать работу русской промышленности[*].
Моя мать поехала в Москву на свидание с отцом в начале мая 1918 г. — я
была очень против этого, считала, что такая поездка не принесет ничего
положительного, отцу же может быть тяжелой и неприятной. Но мама, конечно,
поехала; как законная жена, свидания она добилась быстро и также быстро
вернулась в Петроград. Никаких подробностей или сведений я от нее не узнала,
да она и вообще считала, что нечего меня держать в курсе чего-либо --
отношения наши никак не улучшались по мере того, как я взрослела.
Я решила сама поехать в Москву и в конце мая или июня отправилась в
путь. Поезда ходили нормально — во всяком случае о поездке никаких
воспоминаний не осталось. В Москве я остановилась в конторе Коломенского
завода у очень милого и приятного управляющего и пробыла там неделю или чуть
больше.
По Москве я ходила всюду одна — на Лубянку, в Кремль, на свидание с
отцом в Бутырку, — если не знала дороги, спрашивала на улице; народу всюду
было множество — совсем иная публика, нежели я видала в Петрограде, просто
сами лица были другие. Я первый раз была по-настоящему в Москве. Вид Красной
Площади, густо засыпанной, как ковром, шелухой от семечек — все время там
было необыкновенное количество народа — меня потряс. Да, всю эту неделю в
Москве я была в состоянии транса, все казалось так ново... Мысль о том,
почему я сюда приехала, что мой отец сидит в тюрьме,
— все казалось нереально. Ведь это уже через многие годы Советской
власти слово "сидит" стало обычным, тогда этого еще не было. Я решила, что
обязательно добьюсь чего-то, что сумею так хлопотать, что чего-то
обязательно "дохлопочусь", что сумею изменить к лучшему судьбу отца; мною
двигала главным образом мысль о несправедливости по отношению к отцу.
Я, конечно, знала, что кого-то, других, многих уже арестовали, что
некоторые офицеры, царские министры уже погибли. А тут вот уж реально,
первый раз в жизни пошла искать управы по тюрьмам, по начальникам --
совершенно вслепую, и целые дни металась по Москве в этой нереальной
обстановке, причем была сама в "шоковом состоянии", как теперь говорят.
Сперва я побывала на Лубянке в ВЧК (какая-то малая Лубянка), где
выдавались пропуска на свидания к заключенным, был какой-то двор, там сидел
очень страшного и театрального вида человек за совсем небольшим столиком;
очередь была длинная — кто с передачами, кто без; человек, выдававший
пропуска, отвечал грубо, кратко - велел мне прийти через день.
Но я решила не ожидать, не тратить времени и не следующий день
поехала... в Кремль, куда, как я узнала, необходимо было получить пропуск. У
ворот Кремля стояли солдаты с винтовками, но всего двое, и совсем молодые
парни. Я просила их пустить меня в Кремль, но они сказали, что без пропуска
никак нельзя; я не уходила и повторяла: "Пропустите, товарищи, мне по очень
важному делу".
- "Всем по важному. А что у тебя за дело? " Вот тогда я впервые
услыхала это "ты", которое в Петрограде никто на улице не сказал бы. "Да мне
похлопотать" - "А о чем тебе хлопотать-то?" Тогда, увидев, что или пройду
теперь, или уж никогда, отвечаю : "У меня отец арестован, я из-за этого
приехала, уж вы пустите". И они меня пустили, сказали : "Ну иди, чего там,
уж раз отец, понятно".
Я попала в кремлевский двор и сообразила, что надо идти в большое белое
здание. Вошла туда свободно : часовые, видимо, думали, что у меня есть
пропуск, поднялась на второй этаж, там на площадке сидела за столиком
барышня.
"Ваш пропуск?" — Отвечаю : "Видите, я прошла так, я бы хотела
поговорить с товарищем Бонч-Бруевичем про моего отца: он по ошибке
арестован, я нарочно приехала из Петрограда, позвольте
мне подождать немного". - "Поймите, - говорит барышня, - здесь нельзя
быть без пропуска, я не могу вам позволить здесь оставаться". Так мы говорим
каждая свое, но вот издали по коридору — мерные тяжелые шаги, и медленно, в
длинной шинели чуть не до пола, в характерном для тех времен шлыке на
голове, с оружием через плечо подходит очень высокий дежурный... Кто? — мне
кажется, красный курсант. Молчание, дежурная барышня бледнеет, очень ровным
официальным голосом курсант обращается ко мне : "Предъявите ваш пропуск".
Молчу, не двигаюсь; секунды, и вдруг дежурная говорит : "Пропуск у меня,
товарищ, я уж взяла его". Молчание, секунды — и курсант также медленно и
четко продолжает свой караул по кремлевскому коридору. Сажусь на стоящий
недалеко стул, опустив голову; потом гляжу на дежурную, благодарю ее
глазами. Все спокойно, и я опять подхожу к ней : "Ведь я пришла, чтобы
увидеть здесь товарища Бонч-Бруевича, он хорошо знает мою родную тетю, я
хотела бы его попросить об отце, он наверно согласится меня выслушать".
Барышня отвечает : "Посидите немного, он каждую минуту должен быть".
Благодарю и сажусь; дежурный курсант, к счастью, больше не появляется.
Через несколько минут вижу, как по лестнице поднимается высокий
немолодой человек в пенсне, с бородкой — это лицо я отлично узнаю,
неоднократно видела фотографии в газетах (В .Д. Бонч-Бруевич в то время был
секретарем Совета Народных Комиссаров). Вскакиваю со стула, иду ему
навстречу и говорю : "Можно мне вас побеспокоить, Владимир Дмитриевич? Я
дочь Алексея Павловича Мещерского, вы ведь, я знаю, знакомы с моей тетей
Ольгой Павловной. Очень, очень прошу вас меня выслушать". Бонч-Бруевич,
видно, поражен, но отвечает очень вежливо, наклоняясь ко мне, - я ведь была
очень мала ростом. "В чем же дело ? Ваш отец арестован, я знаю, но что вы
хотите?" Отвечаю с жаром, что отец не может ни в чем быть виноват, что не
понимаю, как же это он уже много недель в тюрьме ? Это же ужасно! Наша
беседа длится недолго; Бонч-Бруевич снова двигается по коридору, очевидно в
свой кабинет, и повторяет: "Я здесь просто ничего не могу поделать, вы
напрасно думаете..."
Он ушел, и я иду вниз по широкой лестнице в освещенный ярким солнцем
двор и подхожу к воротам, и с ужасом думаю — а вдруг солдаты уже не те ?
или пришел их старшой ? Но они все на месте, ведь времени прошло, в общем,
немного. "Ну что, говорят, была у кого надо ?" --"Была, была, отвечаю,
спасибо вам, что пропустили".
На следующий день еду на свидание в Бутырскую тюрьму, около десяти
утра. В трамвай влезть невозможно, вагоны до отказа набиты, толпа
втискивается молча, жестоко, но я никак не в состоянии протиснуться и
вскочить. Рядом со мной два солдата, оба бородатые, но не старые — они тоже
пока еще не влезли. Прошу их : "Товарищи, помогите мне влезть, а то я очень
спешу". Они смеются:
"Все спешат, не ты одна!" - "Да мне на свидание, в тюрьму, там отец, а
у меня пропуск пропадет". — "Вот ты бы так и сказала, это дело другое".
Подходит опять трамвай, один из них подхватывает меня за талию, другой
работает кулаками, и мы все трое вносимся будто по воздуху в трамвай. Дальше
я опять прошу их помочь мне выйти, они охотно всех расталкивают, спускают
меня на тротуар и навеки исчезают из моей жизни в дребезжащем вагоне.
Впервые в жизни — зловещая тюремная тишина, позвякиванье ключей,
где-то недалеко от приемной — звякнут, а потом опять полная тишина. Впервые
в жизни переступаю тюремный порог. Сперва свидание идет через решетку. Я
совсем теряюсь, говорю то слишком громко, то слишком тихо; через четверть
часа румяный молодой тюремщик объявляет, что свидание кончено выхожу назад в
проходную (это слово я тогда, конечно, не знала, это уж из последующего
опыта... чуть ли не тридцать лет спустя, в той же Бутырке!), дежурный
говорит мне неожиданно : "Подождите". Моментальная паника - неужели не
выпустят? Молча стою, жду. Через несколько минут он снова вынимает ключи,
отворяет дверь в помещение, где я только что была, — стоят два стула
посередине, на одном из них сидит и ждет отец. Я до того поражена, что
буквально немею; дежурный уходит, ключ щелкает. Мы сидим вдвоем с отцом, и
свидание длится около часа; отец одет как обычно, очень чисто выбрит; лицо,
однако, напряженное, но он и смеется и шутит. Что говорит ? — Только все
незначительное: расспросы, ответы... Как ты? Как живешь? Где сестра? Наконец
спрашиваю : "Это что же, у всех такие свидания?" Отец смеется : "Что ты, что
ты! Это уж дело рук Елены Исаакиевны, деньги ведь сейчас всем нужны. Ну, а
этот товарищ с ключами — он ведь сормовский рабочий".
Свидание кончается, будто и долго длилось, да как-то было неловко все
время — вроде как на вокзале... Я мало говорю про семейные дела. "А деньги
у тебя есть?" — отвечаю: "Да, ничего, не очень много", и он сует мне в руку
сто рублей.
Выхожу на улицу и что-то дальше про этот день ничего не помню, сразу
слишком много всего, и все непонятное, весь мир вверх ногами.
Вечером все рассказываю управляющему конторой на Мещанской, он в ужасе.
Но я уже, закусив удила, продолжаю в том же духе; через день опять иду в
Кремль. Все повторяется; другие часовые, тоже очень молодые, после почти
подобного же диалога, как и в прошлый раз, позволяют мне войти без пропуска
в Кремль,.. Та же лестница, та же барышня, но я заранее узнала от
управляющего фамилию и имя кремлевского следователя, который ведет папино
дело. Спрашиваю барышню, где его кабинет, она показывает — вот та дверь,
однако, сейчас его нет. Почему я остаюсь в коридоре одна? Барышня куда-то
ушла; тут же подбегаю к кабинету следователя, ведущего дело моего отца,
открываю. Сперва заглядываю — никого нет, и я вхожу и тихонько закрываю за
собой дверь. Кожаное кресло, большой письменный стол, перед ним стул, на
стене портрет Ленина и, кажется, Маркса. Сажусь и жду, на часы не смотрю, не
до этого; проходит не меньше десяти минут; дверь резко распахивается, и с
портфелем в руках очень быстро в кабинет входит сам хозяин кабинета, очень
темный, смуглый, с черной бородкой. Останавливается и громко, с испугом в
голосе вскрикивает : "Кто вы ? Что вы здесь делаете?" Он стоит как вкопанный
- от удивления. Говорю: "Я — дочь Мещерского, приехала, чтобы просить об
его освобождении, прошу меня выслушать, и т.д.". Он идет к своему креслу,
овладев собой, и довольно резко и сурово ведет беседу - мне приходится
больше молчать. Я понимаю, что мне пора уйти, интервью кончается кратким и
внушительным назиданием этого очень страшного на вид следователя
(прокурора?): "Ваш отец виноват в тяжких преступлениях, он будет отвечать по
всей строгости наших законов, советую о нем больше не хлопотать, все равно
ничего не изменится", — и я очень смущенно ухожу из кабинета. Прохожу мимо
дежурной барышни в коридоре и кланяюсь ей, как знакомой, да и ее мое лицо
больше не удивляет, — вот я уж во дворе, прохожу ворота, — "Спасибо,
товарищи, что помогли пройти". Но их уже не двое, а четверо; те, кто
пропускали меня, говорят : "А мы ждали, а то ведь эти-то тебя не знают --
могли и не выпустить".
Вечером, после моего подробного отчета, управляющий сообщает мне, что
Елена Исаакиевна очень просит меня с ней повидаться и будет завтра ждать в
полдень у такого-то памятника.
Мне странно видеть Елену Исаакиевну на улице, в Москве, — я привыкла
ее видеть вполне мирно у нас на Кирочной, а теперь в этом свидании что-то
воровское. Она одетав черное, выглядит очень авантажно, держится просто;
говорит, что сама ведет всякие переговоры, не стоит лишними визитами
вызывать все это дело наружу и создавать вокруг него шум. Отвечаю, что
завтра уеду домой, -думала, что надо побольше ходить и хлопотать, а,
впрочем, она, видимо, права. Расстаемся холодно и прилично.
Возвращаюсь в Петроград, жизнь идет своим чередом; каким-то образом я
все же знаю, что отец все лето продолжает быть в тюрьме; но наступает осень
1918 г., жизнь уж становится похуже, но ничего, еще терпимо. Числа 15-го
--20-го октября узнаю от доктора Вилли Ясенского, женатого на одной из
бесчисленных приемных дочерей Гревса - Зоре, что мой отец освобожден из
тюрьмы, завтрашний день еще проведет в Петрограде, и чтобы я непременно
завтра с утра пришла его повидать у Ясенского на квартире, — он дает точный
адрес, чтобы уж никого по дороге не спрашивать.
Еду, как указано, в дом - на каком-то неведомом мне канале, адрес
вспомнить не могу. Дверь открывает Зора, жена Вилли, и проводит меня в
комнату, где меня уже ждет отец. Он несколько осунулся, лицо желтоватое и
очень серьезное, без всякой улыбки. Он уже две недели, как вышел из тюрьмы,
но никто не знает, что он в городе и чтобы я, конечно, никому не говорила
(особенно маме), и что завтра с утра он, Елена Исаакиевна и Боба Гревс, и
его старшая сестра Ася — все переходят границу в Финляндию, недалеко от
Белоострова. Значит прощаемся надолго, навсегда ? "Что ты, что ты, -
восклицает папа, - этому скоро конец, уже силы собираются в Финляндии, в
Эстонии, на Юге России. Я скоро вернусь, - уверенно говорит папа, — и тогда
улажу все семейные дела".
На прощание отец мне говорит : "Только ни за что не покидай Петрограда,
даже если и голодно: в большом городе есть шансы выжить — в провинции или в
деревне тебя сразу заметят, и там ты погибнешь". Мы прощаемся, и я вскоре
узнаю (от кого? может быть от д-ра Ясенского или от папиного секретаря
Захарова), что вся группа благополучно перешла в Финляндию.
Я, конечно, в то время не знала и не понимала даже отчасти, как же это
мой отец был освобожден, да еще кому-то "на поруки" ? Но тогда, в
Петрограде, я не пыталась узнать — да и у кого было спросить?
В Париже Елена Исаакиевна - здесь она жила с моим отцом вплоть до его
кончины в 1938 г. — не раз рассказывала мне историю освобождения отца.
Однако перед тем, как перейти к удивительной истории этого освобождения,
хочу сейчас, через столько лет, постараться критически подойти к моему
поведению во время моей поездки в Москву. Я и тогда, когда в 1918 г.
вернулась в Петроград, была несколько смущена своими, так сказать,
"подвигами" з Москве... А сейчас все эти легкомысленные и, в общем,
безответственные мои походы в Кремль кажутся мне не то "лихачевством", не то
"гусарством", которые могли в итоге только ухудшить положение отца. А ведь
несмотря на какое-то внешнее его "благополучие", когда я его видела в
Бутырке и он казался вполне спокойным, — положение его было очень
серьезным: его ждал очень строгий приговор — скорее всего, расстрел.
Конечно, двигал мною в основном ужас того, казалось, непостижимого
положения, что мой отец... в тюрьме! Это казалось мне тогда чем-то
чрезвычайным, чем-то таким, что в нашей жизни просто не было предвидено, что
вообще случиться не могло! Отношение к русскому правосудию, как к самому
справедливому и честному з мире, еще твердо держалось; не сразу можно было
осознать, что все коренным образом изменилось, и такое замечательное
учреждение, как русский суд — тоже; что ни у какого следователя, да и
нигде, нельзя уже искать правосудия! Мною двигало, конечно, и ущемленное
сознание - то, что сейчас обычно зовется inferiority complex, и этот
"комплекс неполноценности", видно, точил меня и толкал : "Иди, не бойся,
бояться нечего, да и стыдно — докажи, что ты тоже равноценный член семьи, а
не какое-то ненужное никому существо". Вот я и хотела кому-то что-то
доказать. Впрочем, главным было все же искреннее и наивное желание чем-то
помочь в деле освобождения отца моего из тюрьмы. Сейчас, в 1978 г., рассказы
и моих походах в Кремль могут показаться сказками...
Елена Исаакиевна была в курсе переговоров, которые отец вел с Лариным,
и она вполне понимала, что означал его арест, когда переговоры провалились.
Знаю от нее, что она хлопотала всюду и была раз или два принята Красиным,
который в это время был в Москве. Очень скоро, однако, чекисты стали ее
шантажировать через каких-то подставных лиц и требовать деньги за
освобождение отца[*]. Подробностей не знаю и не помню, однако к
осени 1918 г. террор усилился, в тюрьме режим становился страшнее, следствие
подходило к концу, и становилось все яснее, что развязка одна : расстрел.
Насколько я понимаю, следователь давил на моего отца, чтобы он все же
согласился на условия, поставленные Лариным во время переговоров о
Промышленном Тресте и когда понял, что отец мой ни в чем не уступит, все
дело сразу приняло иную окраску.
К Елене Исаакиевне уж прямо на Глазовский стали приходить чекисты; они
настойчиво требовали денег за освобождение отца; сумма выкупа все
увеличивалась, а угрозы расстрела звучали все чаще. Тогда Елена Исаакиевна,
отчаявшись, пошла в Кремль к какому-то видному по тем временам комиссару и
сообщила ему о шантаже, которому она подвергалась. Сперва этот комиссар
только отвечал, что это невозможно, что все это — выдумка; однако, Елена
Исаакиевна не побоялась ему назвать имена тех двух чекистов — она пошла "в
открытую".
Переговоры ее длились и, каким-то образом оба чекиста ничего не
подозревали. Наконец, комиссар предложил Елене Исаакиевне, что он все это
дело проверит и выведет на чистую воду, и, если это все неправда, - она сама
понимает, что ожидает и ее, и моего отца.
В ВЧК Елене Исаакиевне была передана очень крупная сумма денег; все
номера купюр были записаны, и она обязалась именно эти деньги передать
шантажистам, назначив им свидание дома, на Глазовском.
Она так и сделала, да и отступать уж нельзя было. Особняк на Глазовском
был заранее оцеплен стражей, а в гостиной, где должно было произойти
решительное свидание, поставили в углу ширму, за которой сидела
стенографистка и еще какой-то вооруженный товарищ. (Насколько я знаю, во
всех переговорах в Кремле и ВЧК большую роль и
...Закладка в соц.сетях
