Жанр: Драма
Заир
... ситуациях. Может быть, энтузиазм
людей, в эту самую минуту восстанавливающих кафедральный собор, построенный
много столетий назад, - именно для того, чтобы привлечь внимание к их усилиям, и
пригласили нескольких писателей на "круглый стол". А может быть, то самое, что
заставляло конквистадоров повторять: "Плыть - необходимо, жить - не
обязательно".
Вот я и плыву. Потратив много времени и много нервов, прибываю в Виторию, где
меня ждут люди, нервничающие еще сильнее. Говорят, что подобного снегопада не
было последние тридцать лет, благодарят за то, что я все же пробился, а теперь
надо следовать официальной программе, которая включает в себя посещение собора.
Девушка с каким-то особым блеском в глазах начинает рассказывать мне его
историю. Вначале была стена. Потом ее использовали для постройки часовни. Прошли
десятки лет, и часовня превратилась в церковь. Минул еще век, и церковь стала
готическим собором. Он познал мгновения славы, потом начал кое-где разрушаться,
потом какое-то время пребывал в забросе, пережил не одну перестройку, исказившую
его структуру, и каждое следующее поколение считало, что уж оно-то решило
задачу, - и перекраивало первоначальные замыслы. И с течением лет тут пристроили
стену, там убрали балку, где-то еще укрепили опоры, а витражи то закрывали, то
открывали вновь.
Собор же перенес все.
Я прохожу вдоль его каменного остова - нынешние архитекторы уверяют, что нашли
наилучшее решение. Повсюду металлические опоры и крепления, собор - в лесах,
грандиозные планы на будущее, сдержанная критика того, что сделано
предшественниками.
И вдруг, когда я остановился посреди центрального нефа, меня осенило: собор -
ведь это же и я сам, и каждый из нас. Мы растем и меняем очертания, мы
обнаруживаем в себе слабости и недостатки, требующие исправления, и не всегда
находим наилучшее решение, но, несмотря ни на что, пытаемся стоять прямо и
правильно, оберегая не стены, не окна и двери, но пустое пространство внутри -
пространство, где мы лелеем и чтим все, что нам важно и дорого.
Да, это несомненно: каждый из нас - храм. Но что заключено в пустом пространстве
моего храма?
Эстер. Заир.
Она заполняет его. Она - единственная причина того, что я еще жив. Я оглядываюсь
вокруг и понимаю, почему сейчас я стою в центральном нефе, почему мчался по
обледенелой автостраде и томился в пробках - для того, чтобы помнить, что надо
ежедневно перестраивать себя; для того, чтобы - впервые в жизни - признать: я
люблю другого человека больше, чем самого себя.
Возвращаясь в Париж - погода уже улучшилась, - я пребываю в некоем трансе: ни о
чем не думаю, а лишь слежу за дорогой. Приехав, прошу прислугу никого ко мне не
впускать и несколько ближайших дней пожить у меня, готовя мне утренний кофе,
обед и ужин. Я наступаю ногой на маленькое устройство, позволяющее выходить в
Интернет, и вот уже остались от этого приборчика одни обломки. Я срываю со стены
розетку телефона. А мобильник кладу в пакет и отправляю своему издателю с
просьбой вернуть мне его не раньше, чем я сам лично приду за ним.
Неделю кряду я брожу по набережным Сены, а потом запираюсь у себя в кабинете.
Так, словно стоящий за плечом ангел диктует мне, я пишу книгу - вернее, письмо,
бесконечное письмо женщине моей мечты, женщине, которую люблю и буду любить
всегда. Когда-нибудь эта книга попадет тебе в руки, но даже если этого не
произойдет, я - в ладу со своей совестью, с миром в душе. Больше я не сражаюсь
со своей уязвленной гордостью, больше не отыскиваю Эстер на улицах и в барах, в
кино и на приемах, в Марии и строчках газетной хроники.
Напротив - мне довольно самого факта ее существования: он показывает и
доказывает, что я способен испытывать неведомую прежде любовь. Он осеняет меня
благодатью.
Я принимаю Заир. Пусть ведет меня к святости или к сумасшествию.
Книга, названием которой стала строчка из Екклезиаста "Время раздирать и время
сшивать", вышла в конце апреля. Через две недели она уже заняла первое место в
списке бестселлеров.
Литературные критики, которые никогда со мной особенно не церемонились, на этот
раз оказались просто беспощадны. Кое-что я вырезал и вклеил в тетрадь рядом со
статьями, посвященными прочим моим книгам. Писали примерно одно и то же,
менялось только заглавие:
"...мы живем в такие бурные и беспокойные времена, автор же, рассказывая
любовную историю, снова заставляет нас бежать от действительности" (можно
подумать, человек способен жить без любви);
"...короткие фразы, поверхностный стиль" (можно подумать, длинные фразы -
свидетельство стилистической глубины);
"...автор открыл секрет успеха - маркетинг" (можно подумать, я родился в стране
с богатой литературной традицией и обладал средствами для "раскрутки" своей
первой книги);
"...хотя она будет раскупаться не менее успешно, нежели все предшествующие, это
доказывает лишь то, что человек не готов воспринять окружающую нас трагедийную
действительность" (можно подумать, критик знает, что это такое - готовность к
трагедии).
Появилось, впрочем, и другое: к приведенным выше фразам рецензенты добавили коечто
новенькое - о том, например, что я, стремясь заработать как можно больше,
использую прошлогодний скандал. Как всегда бывает, бранные отзывы только
подогрели интерес публики. Мои верные читатели покупали книгу, а те, кто уже
успел позабыть скандал с исчезновением Эстер, теперь вспомнили и поспешили
обзавестись экземпляром, чтобы узнать мою версию происшедшего (а поскольку в
книге об этом не было ни слова, а воспевалась любовь, они, надо думать, испытали
разочарование и признали правоту критики). Издательства всех стран, где
публиковались мои книги, немедленно купили права и на эту тоже.
А Мари, которой я отправил рукопись раньше, чем своему издателю, не обманула
моих ожиданий: она не стала ревновать или пенять мне на то, что я, мол, открываю
душу всем и каждому, а наоборот - одобрила меня и поддержала, и была ужасно рада
успеху книги. В ту пору она читала труды одного мистика, никому почти
неизвестного, и ссылалась на него в каждом нашем разговоре.
- Когда нас хвалят, надо особенно тщательно следить за своим поведением.
- Критики никогда меня не хвалили.
- Я говорю о читателях: ты получаешь от них неимоверное количество писем и в
конце концов можешь уверовать, что ты - лучше, чем ты сам о себе думал, и тогда
тебя охватит ложное чувство уверенности. Тебе покажется, что ты защищен от
всего, а это очень опасно.
- По правде сказать, побывав в соборе, я в самом деле переменил мнение о себе к
лучшему, и письма читателей тут ни при чем. Я, как это ни странно, обнаружил в
своей душе любовь.
- Ну и прекрасно. Больше всего меня радует, что в своей книге ты ни разу не
обвинил Эстер. И себя тоже.
- Я научился не тратить на это время.
- Вот и славно. Вселенная берет на себя труд исправлять наши ошибки.
- Ты считаешь, что исчезновение моей жены - нечто вроде "исправления"?
- Я не верю в целебные свойства страдания и трагедии - они случаются потому, что
это часть нашего бытия, и потому не стоит воспринимать их как кару. Вселенная
указывает нам на наши заблуждения, когда лишает нас самого важного - наших
друзей. Если не ошибаюсь, именно это с тобой и происходит.
- Вот что я понял недавно: истинные друзья - это те, кто оказывается рядом,
когда происходит что-то хорошее. Они радуются нашим победам. Ложные друзья
появляются в трудные минуты и с печалью на лице демонстрируют, что они - "с
нами", хотя на самом деле наше страдание служит им в их убогой жизни немалым
утешением. В прошлом году, например, рядом со мной возникли люди, которых я
никогда прежде не видел. Они желали меня "поддержать". Мне это ненавистно.
- Так бывало и со мной тоже.
- Я благодарен судьбе за то, что ты появилась в моей жизни, Мари.
- Рано благодарить: наши отношения еще не обрели ни прочности, ни достаточности.
А я между тем подумываю, не перебраться ли мне в Париж. Или, может быть,
попросить тебя пожить в Милане? И в том, и в другом случае на нашей работе это
отразится не слишком сильно. Ты и так всегда работаешь дома, а я - в других
городах. Обсудим это или поговорим о другом?
- Второе предпочтительней.
- Будь по-твоему. Знаешь, твоя книга написана очень смелым человеком. Больше
всего меня поразило, что ты нигде, ни разу не даешь слова этому юноше.
- Он меня не интересует.
- Еще как интересует. Уверена, что ты нет-нет да и спросишь себя: "Почему она
предпочла его?"
- Нет.
- Врешь. Я вот спрашиваю себя, почему мой сосед не разведется со своей женой -
никчемной, с вечной улыбкой на лице, с вечными заботами о доме, о еде, о детях,
о счетах. Я спрашиваю - значит, и ты тоже.
- Тебе хотелось бы, чтобы я сказал, что ненавижу его, - он увел у меня жену.
- Нет. Мне хотелось бы, чтобы ты его простил.
- На это я не способен.
- Это и вправду очень трудно. Но выбора нет: если не простишь - будешь постоянно
думать о том, какое страдание он тебе причинил, и эта боль не пройдет никогда.
Пойми, я вовсе не считаю, будто ты должен любить его. Я не говорю, что ты должен
разыскать его. Я не предлагаю тебе сделать из него ангела. Как, кстати, его
зовут? Какое-то русское имя, если не ошибаюсь.
- Не важно.
- Вот видишь?! Ты даже не хочешь осквернить уста его именем. Из суеверия?
- Ты хочешь знать, как его зовут? Пожалуйста - Михаил.
- Энергия ненависти неплодотворна. Энергия прощения, выраженного через любовь,
способна преобразить твою жизнь.
- Знаешь, ты напоминаешь мне сейчас какого-то тибетского мудреца, чьи
рассуждения очень хороши в теории, но неприменимы на практике. Не забывай - я
много раз был ранен.
- Да, внутри тебя до сих пор живет мальчик, который плакал тайком от родителей и
был самым слабым в классе. Ты до сих пор отмечен чертами того юноши, которому не
давались спортивные достижения. Который не пользовался успехом у сверстниц. В
твоей душе еще остались шрамы от того, как несправедливо обходилась с тобою
жизнь. Ну и что в этом хорошего?
- Откуда ты знаешь, что все это было со мной?
- Да уж знаю. По глазам вижу. Еще раз говорю - ничего хорошего тебе это не
принесло. Ничего, кроме постоянного желания жалеть себя, ибо ты становился
жертвой тех, кто сильнее. Или метнуться в другую крайность - выступить в обличье
мстителя, готового ранить еще сильней, чем ранили его самого. Тебе не кажется,
что ты даром теряешь время?
- Мне кажется, что я веду себя как человек.
- Это так. Но не как человек умный и рассудительный. Береги время, отпущенное
тебе на этом свете, помни, что Господь прощал, - прости и ты.
Оглядывая толпу людей, собравшихся в огромном супермаркете на Елисейских полях,
чтобы получить мою книгу с автографом, я размышлял: скольким из них пришлось
пережить то, что пережил я по милости Эстер?
Немногим. Одному-двоим. И все равно - большинство сочтет, что эта книга написана
про них.
Писательство - дело одинокое. Мало найдется профессий, которые предполагали бы
такое одиночество. Раз в два года я сажусь перед компьютером, вглядываюсь в
неведомое море моей души, и вот, заметив в нем островки мыслей, требующих
развития и исследования, всхожу на корабль под названием "Слово" и решаю плыть к
ближайшему острову. Одолеваю течения, встречные ветры, шторма и шквалы, однако
плыву на исходе сил, хоть и сознаю: я отклонился от курса, и остров, к которому
я направлялся, больше не виден на горизонте.
Я сознаю это, но назад не поворачиваю - надо двигаться вперед, иначе я застряну
посреди океана, и в этот миг перед глазами у меня проносится череда ужасающих
картин: всю жизнь теперь я буду обречен вспоминать свои былые триумфы или желчно
брюзжать по поводу молодых писателей, потому что мне не хватает отваги
опубликовать новые книги. Но разве я не мечтал быть писателем? И, значит, должен
ставить слово к слову, сочинять абзац за абзацем, главу за главой, писать до
самой смерти, не давая успеху или провалу вогнать меня в столбняк. В противном
случае жизнь моя потеряет всякий смысл - тогда уж лучше купить мельницу на юге
Франции да возделывать свой сад. Читать лекции - ведь это куда легче, чем
писать? Удалиться от мира каким-нибудь замысловато-таинственным образом, оставив
вместо себя легенду, которая будет тешить мою душу?
И вот под воздействием этих пугающих размышлений я обнаруживаю в себе силу и
отвагу, о которых и не подозревал: они помогают мне дрейфовать в неведомую
сторону моей души и в конце концов бросить якорь у желанного острова. Дни и ночи
я описываю то, что предстает моему взору, спрашивая себя, почему я так поступаю,
ежеминутно повторяя себе, что усилия мои напрасны, что мне больше никому ничего
не надо доказывать, что я уже достиг всего, чего хотел, - да нет, гораздо
большего: того, о чем и не мечтал.
Я замечаю, что все происходит в точности так же, как с первой книгой: просыпаюсь
в девять с намерением выпить кофе и сразу же сесть за компьютер; читаю газеты,
выхожу на прогулку, заглядываю в ближайший бар поговорить с людьми, возвращаюсь,
гляжу на компьютер, вспоминаю, что надо позвонить туда-то и туда-то, гляжу на
компьютер, а время уже к обеду, я ем, сокрушаясь при мысли о том, что должен был
бы писать с одиннадцати утра, но теперь надо немного поспать, и просыпаюсь в
пять, и вот наконец включаю компьютер, проверяю почту, выясняю, что не могу
выйти в сеть, и что же остается, как не отправиться в ближайшее интернет-кафе,
находящееся в десяти минутах ходьбы от моего дома, но неужели же перед этим,
хотя бы для того, чтобы избыть чувство вины, я не смогу поработать хотя бы
полчаса?!
И я начинаю писать - по обязанности, но вдруг увлекаюсь и уже больше не
останавливаюсь. Прислуга зовет меня ужинать, я прошу не мешать и не отвлекать,
через час она приходит снова, мне хочется есть, но - еще слово, еще строчку, еще
страницу. Сажусь за стол, торопливо проглатываю простывшую еду и возвращаюсь к
компьютеру - я больше не контролирую свои шаги, и остров появляется передо мной
из мглы, меня тащит по его тропинкам, и я встречаю такое, чего никогда не видел,
о чем никогда не мечтал. Кофе, потом еще кофе, и вот в два часа ночи
останавливаюсь, потому что глаза устали.
Ложусь и еще больше часа записываю то, что может пригодиться в новом абзаце - и
не пригождается, как показывает опыт, никогда: все эти заметки служат лишь для
того, чтобы опустошить голову и заснуть. Обещаю самому себе, что завтра в
одиннадцать утра вновь примусь за работу. И на следующий день все повторяется
сначала - прогулки, беседы, обед, сон, чувство вины, досада на то, что связь не
установить, попытки выжать из себя первую страницу и т. д.
Внезапно оказывается, что пролетели две, три, четыре, одиннадцать недель, я
знаю, что уже недалеко финал, меня охватывает чувство пустоты, известное
каждому, кто вкладывал в сочетания слов то, что лучше было бы хранить для себя.
Но я должен дойти до последней фразы - и дохожу.
Когда прежде я встречал в биографиях писателей слова "Книга пишется сама,
писатель лишь заносит ее на бумагу", мне казалось, что они приукрашивают свое
ремесло. Сейчас я знаю, что это - чистейшая правда: никто не знает, почему
течение вынесло его к этому острову, а не к тому, на который он стремился
попасть. Начинаешь, как одержимый, править и вычеркивать, а когда не в силах
больше читать по сто раз одно и то же, отправляешь рукопись издателю - пусть еще
раз отредактирует и выпустит в свет.
И - к моему несказанному и непреходящему удивлению - другие люди, которые тоже
искали этот остров, находят его в твоей книге. Один рассказывает другому, и вот
протягивается звено за звеном таинственная цепь, и то, что писатель считал
плодом своего затворнического труда, превращается в мост, в корабль, благодаря
которым сердце, как говорится, сердцу весть подает.
И с этой минуты я уже не тот затерянный в бурном море человек: благодаря моим
читателям я встречаюсь с самим собой, ибо понимаю написанное мною, лишь когда
это поняли другие - никак не раньше. В те редкие мгновения, подобные тому,
которое вот-вот наступит, я могу поглядеть кому-то из этих "других" в глаза и
понять, что моя душа не одинока в этом мире.
В назначенный час я начал подписывать свои книги, лишь на мгновенье встречаясь
глазами с теми, кто протягивал мне свой экземпляр, но испытывая уважительную
радость сообщника и единомышленника. Рукопожатия, письма, отзывы. Спустя полтора
часа прошу дать мне десять минут передышки, и никто не выказывает недовольства,
а мой издатель (по уже устоявшейся традиции) угощает шампанским всех, кто стоит
в очереди за автографом. (Я пытался было распространить эту традицию и на другие
страны, однако слышал в ответ, что французское шампанское очень дорого, так что
приходилось ограничиваться стаканом минеральной воды, что, впрочем, тоже - знак
внимания к ожидающим.)
Возвращаюсь за стол. Проходит два часа, но вопреки тому, что могли бы подумать
наблюдающие за этой церемонией, я нисколько не устал, полон энергии и готов
продолжать работу хоть всю ночь напролет. Но доступ в магазин прекращен, двери
заперты, а внутри остается человек сорок, вот их уже тридцать... двадцать...
одиннадцать... пять... четыре... три... два... - и наконец я встречаюсь глазами
с последним.
- Я хотел дождаться конца. Мне надо вам кое-что передать.
Не знаю, что ответить. Издатели и книготорговцы ведут оживленный разговор,
вскоре мы пойдем ужинать, пить после такой эмоциональной встряски, рассказывать
о всяких забавных происшествиях, случившихся во время раздачи автографов.
Я никогда не видел этого человека, но знаю, кто это. Взяв у него экземпляр,
пишу: "Михаилу - на добрую память".
Все это - молча. Боюсь спугнуть его - неосторожное слово, фраза, движение, и он
скроется, исчезнет навсегда.
В долю секунды успеваю сообразить, что он - и только он - спасет меня от этого
благословенного или проклятого наваждения, ибо этот человек - единственный, кто
знает, где обретается ныне Заир, и я смогу наконец задать вопросы, которыми
столько времени терзал себя.
- Хочу, чтобы вы знали: с нею все обстоит благополучно. И весьма вероятно, она
прочла вашу книгу.
Мои спутники приближаются. Поздравляют меня, обнимают, говорят, что все прошло
необыкновенно удачно. Теперь мы поужинаем, выпьем, отпразднуем успех, обменяемся
впечатлениями.
- Я хочу пригласить вот этого читателя, - говорю я. - Он был в очереди
последним, он будет представлять всех тех, кто был с нами здесь сегодня вечером.
- Не могу, - произносит он. - У меня встреча, которую нельзя отменить или
перенести. - И, повернувшись ко мне, добавляет немного испуганно:
- Я всего лишь должен был передать вам кое-что.
- А что именно? - спрашивает кто-то из книготорговцев.
- Наш автор никогда никого не приглашает! - говорит мой издатель. -
Воспользуйтесь приглашением! Едем ужинать!
- Благодарю, но по четвергам я занят. У меня встреча.
- В котором часу?
- Через два часа.
- И где она должна состояться?
- В одном армянском ресторане.
Мой водитель - армянин по национальности - уточняет, в каком именно, и сообщает,
что это всего лишь в пятнадцати минутах езды от нашего ресторана. Все стремятся
сделать мне приятное, полагая, что, если я приглашаю кого-то, он должен быть
польщен и растроган, а все прочие дела отложить.
- Как вас зовут? - спрашивает Мари.
- Михаил.
- Михаил, - говорит она, и я вижу, что она все поняла. - Поедемте с нами хотя бы
на часок: ресторан, в который мы собираемся, совсем рядом. Потом шофер отвезет
вас, куда захотите. А можно поступить иначе - отменим наш заказ и все вместе
поужинаем в армянском ресторане: тогда вам не надо будет торопиться.
Я не свожу глаз с этого человека. Он не особенно красив, но и вовсе не
безобразен. Не высок, но и не приземист. Одет во все черное, просто и элегантно
- а под элегантностью я понимаю полное отсутствие "лейблов".
Мари подхватывает Михаила под руку и ведет к выходу. В магазине еще осталась
целая пачка книг для тех, кто не смог прийти, но я обещаю подписать эти
экземпляры завтра. Ноги у меня дрожат, сердце бухает в груди, а нужно делать
вид, что все обстоит прекрасно, что я всем доволен, что с интересом выслушиваю
те или иные замечания. Мы пересекаем Елисейские поля, за Триумфальной аркой
садится солнце, и я, сам не умея объяснить почему, понимаю - это знак, причем
добрый знак.
Почему же мне так нужно поговорить с ним? Мои спутники - сотрудники издательства
- о чем-то спрашивают меня, я отвечаю машинально, никто не замечает, что я -
далеко отсюда и в толк никак не возьму, почему я окажусь за одним столом с
человеком, которого должен бы ненавидеть. Потому что хочу знать, где находится
Эстер? Потому что хочу отомстить этому юноше - такому растерянному, такому
неуверенному в себе и однако же сумевшему разлучить меня с любимой женщиной?
Потому что хочу доказать себе самому, что я лучше, гораздо лучше, чем он? Потому
что хочу очаровать его, подчинить своей воле, чтобы он убедил Эстер вернуться?
У меня нет ответа ни на один из этих вопросов, да и все это вообще не имеет ни
малейшего значения. До сих пор я произнес единственную фразу: "...хочу, чтобы он
поужинал с нами..." Сколько раз я воображал себе нашу встречу - представлял, как
хватаю его за горло, бью кулаком, унижаю на глазах у Эстер: пусть видит, что я
не только страдаю, но и сражаюсь за нее. Много чего я представлял себе - и
мордобой, и притворное безразличие, - однако ни разу не пришли мне в голову
слова: "...хочу, чтобы он поужинал с нами..."
Зачем спрашивать себя, что я намерен делать дальше, - все, что мне следует
делать, это наблюдать за Мари, которая идет в нескольких шагах впереди под ручку
с Михаилом, будто его возлюбленная. Она не дает ему уйти, но почему же она
помогает мне - ведь знает, что встреча с этим юношей может открыть мне
местонахождение Эстер?
Пришли. Михаил делает попытку сесть подальше от меня: должно быть, хочет
избежать разговора под шумок общего застолья. Весело. Шампанское, водка и икра,
я смотрю в меню и с ужасом вижу: только закуски обошлись владельцу книжного
магазина почти в тысячу долларов. Идет общий разговор, Михаила спрашивают, как
понравилась ему презентация. Очень понравилась. А книга? Книга тоже очень ему
понравилась. Потом про него забывают, и внимание переключается на меня -
спрашивают, доволен ли я организацией вечера, хорошо ли действовала охрана.
Сердце у меня по-прежнему колотится, но я не показываю вида, благодарю за все,
рассыпаюсь в похвалах и самому замыслу, и тому, как его осуществили.
Полчаса беседы, сопровождаемой большим количеством водки, и я замечаю - Михаил
уже не так напряжен, как раньше. Он - не в центре внимания, ему ничего не надо
говорить: можно посидеть еще немного и уйти. Знаю - он не солгал насчет
армянского ресторана, и теперь у меня есть след. Значит, моя жена - по-прежнему
в Париже! Я стараюсь быть с ним любезным, стараюсь завоевать его доверие, и вот
- первоначальное напряжение исчезает.
Проходит еще час. Михаил смотрит на часы: собирается уходить. Мне надо что-то
сделать, причем немедленно. Каждый раз, когда я взглядываю на него, он
представляется мне все более и более ничтожным и незначительным, и я все меньше
понимаю, как могла Эстер променять меня на человека, который кажется столь
далеким от действительности (помнится, она что-то упоминала о его "магических
дарованиях"). Мне трудно будет изображать непринужденность, разговаривая с тем,
кого считаю своим врагом, но что-то надо сделать.
- Надо бы нам побольше узнать о нашем читателе, пока он еще здесь, - говорю я, и
за столом немедля воцаряется тишина. - Скоро ему уходить, а он так ничего и не
рассказал о своей жизни. Чем вы занимаетесь?
Михаилу, хоть он немало выпил, удается собраться.
- Устраиваю встречи в армянском ресторане.
- То есть?
- То есть рассказываю со сцены разные истории. А потом заставляю делать это тех,
кто сидит в зале.
- В своих книгах я делаю то же самое.
- Знаю. Именно это и сблизило меня с...
Сейчас он еще скажет с кем!
- Вы родились здесь? - перебивает его Мари, не давая окончить фразу
("...сблизило меня с вашей женой").
- Нет. Я родился в степях Казахстана.
Казахстан! Кто осмелится спросить, где это?
- А где это - Казахстан? - осведомляется кто-то из присутствующих.
Блаженны не боящиеся показать свое незнание.
- Я ждал этого вопроса, - и в глазах Михаила мелькнуло подобие улыбки. - Через
десять минут после того, как я назову свою родину, со мной заговаривают о
Пакистане, об Афганистане... Моя страна находится в Центральной Азии. В ней
всего 14 миллионов жителей, а площадь во много раз превосходит Францию с ее 60
миллионами.
- Иными словами, там никто не жалуется на скученность, - со смехом замечает мой
издатель.
- В течение всего двадцатого столетия там вообще никто не имел права жаловаться
ни на что. Во-первых, когда коммунисты отменили частную собственность, все
поголовье скота оказалось брошено в степях, и 48,6% жителей погибли от голода.
Представляете? В 1932-33 годах почти половина населения вымерла.
За столом повисает молчание. Но поскольку трагедии омрачают атмосферу нашего
празднества, кто-то из присутствующих пробует заговорить о другом. Однако я
требую, чтобы "читатель" продолжал рассказ о своей стране.
- На что похожа степь?
- Это огромные равнины, на которых почти ничего не растет. Разве вы не знаете?
Да знаю, конечно. Просто настал мой черед спросить что-либо для поддержания
разговора.
- Я кое-что вспоминаю, - говорит мой издатель. - Не так давно мне прислали
рукопись одного тамошнего писателя. Книга была посвящена ядерным испытаниям в
степи.
- На земле нашей страны - кровь, и в душе ее - тоже. Она изменила то, что менять
нельзя, и вот уже несколько поколений моего народа расплачиваются за это. Мы
умудрились уничтожить целое море. Тут вмешивается Мари:
- Никто не может уничтожить море.
- Я живу на свете двадцать пять лет, и уже на моей памяти воды, существовавшие
на протяжении тысячелетий, превратились в пыль. Наши комму
...Закладка в соц.сетях
