Жанр: Драма
Радость и страх
...рсли, приходит известие о Дюнкерке, и не успела Табита
осознать, что английскую армию переправляют через Па-де-Кале на яхтах,
баржах и шлюпках, как видит, что в вестибюле стоит, оглядываясь по
сторонам, высокий, тощий офицер.
- Годфри! Какое счастье!
- Сколько перемен, миссис Бонсер! Обстановка у вас прямо-таки
сверхсовременная.
- Вы к нам погостить?
- Если разрешите. От Нэн вести есть?
- Я ее две недели не видела. Она забыла всех своих друзей.
Пауза. Табита читает в его глазах вопрос, который уже привыкла
улавливать во взгляде молодых.
- Она вам сказала, что наша помолвка расторгнута?
- Нет. Какая жалость. Неправильно это.
Снова взглянув на нее и помолчав, молодой человек отвечает, что для
него это, разумеется, был удар, но, с другой стороны, ему жаль Нэнси. - Я
никогда не видел ее такой расстроенной.
- Так зачем она это сделала? Только потому, что этому противному
летчику нравится с ней танцевать?
- Ну, понимаете, она в него влюбилась. Что называется, особый случай.
- Это не оправдание. Порядочная девушка не влюбится, если не захочет. А
Нэнси не имеет права. - И, заметив на длинном, худом, до времени
постаревшем лице молодого человека выражение терпеливой покорности -
глупая, мол, старуха, что с нее взять, - продолжает взволнованно: - Знаю,
знаю, вы, молодежь, считаете, что все дозволено, что каждый может
поступать как хочет, но что же будет, если не останется на свете ни
правды, ни верности?
- Мне кажется, у Нэнси верность в крови, и она очень правдивая.
- И вот как с вами поступила.
- О, она мне сразу про это сказала.
Он произносит эти слова так, будто ими все объясняется, и упорно
отказывается жалеть себя. Постепенно он дает понять, что Нэнси хотелось бы
вернуться в "Масоны", и притом вместе с Паркином.
- Нет, нет, не хочу. И не просите, не то я на вас рассержусь. Вы и так
слишком много ей спускали. Нельзя позволять ей вести себя так эгоистично.
Что же и удивляться всем этим войнам, когда люди ведут себя как дикари.
Годфри, как и Нэнси, принимает ее возражения спокойно и вежливо и о
приглашении Нэнси в "Масоны" больше не заговаривает.
114
Слово "дикари" Табита употребила не случайно. Немцы начали бомбить
Лондон, и поезда забиты беженцами. Две семьи беженцев было предложено
поселить в Амбарном доме. Табита выделила им пять комнат - на четырех
женщин, двух стариков и семерых детей. Но они притащили с собой еще две
семьи, девять душ разного возраста, и все вместе, в количестве двадцати
двух человек, создали какую-то непрерывную сумятицу. Родители грызутся с
утра до ночи; детишки, вертлявые и неуловимые, как лисята или обезьяны,
дерутся и все крушат на своем пути, однако при малейшем окрике или хотя бы
замечании со стороны сбиваются в кучу и с визгом бросаются в атаку на
общего врага.
Все, что Табита устраивает для их же удобства, они отвергают. Для детей
у нее были заготовлены постели в двух небольших комнатах и двух мансардах,
но они сволокли тюфяки и одеяла в две самые большие комнаты и спят
вповалку, как кочевники на привале, не гася лампу, как будто ночь населена
злыми духами. Они говорят: "Мы хотим вместе, а то вдруг будут бомбить"; и
таскать постели по полу, ходить по ним в грязной обуви для них так же
естественно, как для первобытных племен - загадить кучи травы или листьев,
служившие им ночлегом.
И опять-таки подобно дикарям, они до странности привередливы к еде. Их
бесконечные табу порождены непонятными страхами. Женщины слыхом не слыхали
об овсяной каше, не умеют приготовить пудинг. Питаются они, и старые и
малые, главным образом хлебом, крепким чаем и рыбными консервами. Не умеют
ни вязать, ни шить. Разорванное платье зачинивают с помощью английской
булавки, дырке на детском чулке дают разрастись на всю пятку. Однако если
Табита предлагает им помочь, они гневно отметают ее услуги как
вмешательство в их личную жизнь и вообще относятся к ней сугубо враждебно
и подозрительно - может быть, потому, что всем ей обязаны, а скорее,
потому, что она чувствует себя ответственной за них, а их один ее вид уже
раздражает. Они кричат друг другу в расчете, что их услышат: "Ходит тут,
вынюхивает. И чего ей надо?"
Но Табита не может спокойно видеть этих сопливых, рахитичных детей. И
когда страх удерживает ее от ежедневных схваток с матерями, стыд не дает
ей уснуть. Ей кажется, что надвигается вселенское варварство и что она в
этом повинна.
Уполномоченный по размещению эвакуированных майор Уэклин, старый сапер
уже давно в отставке, три раза в неделю приезжает по вызову то одной, то
другой стороны мирить враждующих. Это крохотный человечек, чьи огромные
белые усы словно поглотили все соки, коим надлежало бы питать его щуплое
тело и сухонькое, нервно подрагивающее лицо. Он так привык торопиться, что
единственный его аллюр - легкая трусца. И он трусит в этом бедламе,
чирикая: "Да, да, все в порядке, маленькое недоразумение. Да, вот видите,
как все ладно утрясается. Молодцы, хвалю".
А Табите он поет на прощание: "Хорошо работаете, миссис Бонсер, просто
на удивление. Народец вам достался трудный, из трущобного района. Но они
утрясутся, утрясутся. Вы их не трогайте, пусть сами утрясаются".
Он хвалит Табиту, называет ее своей лучшей помощницей, а за глаза
сетует, что вот эти-то старые дамы, мнящие себя патриотками, самые
трудные. Чем строже их понятия о долге, тем больше с ними хлопот.
На станционных платформах с утра до ночи цыганский табор - все те же
беженцы, обычно самые беспомощные, отставшие от своих партий, потому что
противились всем попыткам разместить их по квартирам. Одни не желают жить
в деревне, потому что там нет магазинов. Другие согласны ехать только все
вместе, а это значит группой в двадцать человек. Одна женщина не хочет
садиться в машину, другая не хочет пройти пешком двести ярдов, она, видите
ли, привыкла, чтобы рядом был трамвай.
Табита объясняет, что время военное и всем надо как-то
приспосабливаться, а они смотрят на нее злющими глазами или грубят: "А ты
кто такая, чтобы нами командовать?"
Крошечный Уэклин бегает по платформе, потирая костлявые ручки. - Ну вот
и хорошо, вот и порядок, сейчас все уладим. Давайте-ка мы, миссис Бонсер,
отправим еще одну группу на хлебный склад.
- На хлебный склад? - возмущается Табита. - Там же невозможные условия.
Уэклин будто и не слышал. - Да, да, на хлебный склад, там места еще
много... Вот и хорошо, - обращается он к разъяренной старухе, устоявшей
против всех усилий сдвинуть с места ее и ее присных. - Вполне с вами
согласен, понимаю вас, вам не хочется разлучаться с друзьями. Да, всего
тридцать семь человек. У меня как раз есть для вас подходящее помещение.
И через полчаса эти тридцать семь человек уже выгружены из автобуса в
хлебный склад, где, по мнению Табиты, еще хуже, чем на платформе. Здесь,
правда, есть крыша и стены, но они же и задерживают внутри все запахи; а
люди так же ютятся здесь на полу, и такая же здесь грязь и скученность.
- Пусть утрясутся, - говорит Уэклин Табите. - Их только довезти до
места, а они уж утрясутся. - И радостно показывает ей, как старые (то есть
прибывшие на сутки раньше) обитатели склада уже создали себе систему
существования, примитивную, но практичную. Коврик обеспечивает уединение
молодоженам; ведро, загороженное стулом, - общая уборная; черта,
проведенная мелом по доскам пола, - граница между двумя частными
владениями; мальчики по очереди сторожат кучки семейных припасов, и есть
даже мировой судья, сам себя назначивший и умудряющийся под яростные
выкрики снимать показания и выносить приговоры. Имеются даже нормы
приличий и обнаженности. Детям разрешается сидеть голышом, пока их одежда
сушится или чистится, взрослые же, раздеваясь, прикрываются хотя бы рукой
или отворачиваются лицом к стене. Скромность существует - как у
африканских племен, и опять начинается с первого инстинкта.
- Удивительно, удивительно, как они умеют устроиться. Дай им только
утрястись. Молодцы они, миссис Бонсер, просто молодцы. - И убегает.
Но Табите кажется, что Уэклин отступник, что он увиливает от исполнения
долга. "Знает ведь, что этот склад - стыд и позор, но вообразил, что
болтовней из чего угодно выкрутится. Все они такие". "Они" - это не только
любой политический деятель, но и весь современный мир, и она, еще больше
распаляясь гневом, едет домой воевать со своими собственными варварами.
Она занята целый день - когда не гоняется за малолетними дикарями и не
дезинфицирует коридоры, то трудится в тех четырех комнатах, которые у нее
еще остались. Единственная ее помощница теперь - старая Дороти, и они
пользуются каждой свободной минутой, чтобы что-нибудь протирать и чистить.
Они, пожалуй, стараются еще больше, чем прежде: белье крепче заглажено в
острые складки; занавески стираются чаще; мебель и серебро сверкают ярче;
даже рамы на стенах - оправа светлого золота для пейзажей импрессионистов
- словно стали массивнее и больше блестят, а ковры в гостиной и столовой
приобрели особенную мягкость и богатство красок, словно говорят: "Мы
добротные, честные, мы из того честного времени, когда люди ходили в
церковь и даже правители уважали правду".
Для Табиты Амбарный дом теперь оплот цивилизации, правды, чистоты,
человеческого достоинства и веры среди вздымающихся волн греховности. Она
- командир последнего форта, который сражается до конца, и каждый ее
взгляд - взгляд воина. В шестьдесят восемь лет она съежилась в очень
маленькую старушку, тонкую и легкую, как истощенный ребенок. Ее белые
волосы, все еще густые и уложенные на макушке по моде начала века, слишком
тяжелы для личика, которое они осеняют, сплошь исчерченного морщинками,
словно ее тонкая белая кожа - скомканный кусок папиросной бумаги. На фоне
этой белизны черные глаза кажутся неестественно большими и блестящими, как
у беспокойного лемура, которого только что поймали и посадили в клетку;
темные синеватые губы четко очерчены, в их быстрых, едва уловимых
движениях отражается весь ход ее мыслей. То они злобно стиснуты, то
вздрагивают от нервной решимости, то презрительно поджаты, то
растягиваются и мягчеют от воспоминаний. И за каждым из этих чувств, за
всеми ее поступками, ее отчаянным упорством, ее дерзостью - гнев на
внучку. Нэнси присутствует в ее чувствах даже тогда, когда отсутствует в
мыслях, - так боль неизлечимого недуга забывается в работе, но она же и
подстегивает эту неутомимую деятельность.
Когда она взбивает подушку, силу ее руке придает возмущение этой
девчонкой. Подбирая с ковра соринку, она думает: "Нэнси и не потрудилась
бы нагнуться. Чисто ли, грязно - ей все одно".
Сильнее всего душа у нее болит о Нэнси по ночам, когда нельзя спастись
работой. Когда Бонсер, раздраженный ее бессонницей, ворчит: "Все страдаешь
из-за этой шлюшки? Я тебе когда еще говорил, что она плохо кончит. Ну и
все, и забудь о ней", она испытывает такую острую тоску, такое глубокое
разочарование, что боится дышать, чтобы не разрыдаться, но одновременно и
злорадствует: "Да, плохо она кончит. Кто так себя ведет, тому не избежать
наказания". И ей видится Нэнси, осознавшая свою вину, приниженная еще
больше, чем тогда, когда ее бросил Скотт, блудная дочь, вернувшаяся в
Амбарный дом.
"Может быть, тогда она не станет насмехаться над советами старой бабки,
может быть, обратится к богу".
Поэтому ее встревожило, но не удивило, когда от Нэнси пришло письмо с
обратным адресом здесь же, в Эрсли: "Нельзя ли нам повидаться так, чтобы
не знал дедушка? Я здорово влипла".
Табита морщит нос на слово "влипла", но спешит по указанному в письме
адресу. Воображение рисует ей Нэнси, покинутую, сломленную, в долгах.
- Написала-таки. Надо полагать, это значит, что тебе что-нибудь нужно.
- И оглядывает жалкую комнату, которую разыскала в глухом переулке почти в
трущобах. Потом ищет на лице Нэнси следы раскаяния.
Нэнси уже не в военной форме, платье на ней мятое, обтрепанное. Она
выглядит старше своих лет, повзрослела, отяжелела. Черты лица стали
грубее, а глаза нахальнее. Очарование юности исчезло, но она толстенькая,
румяная, с виду веселая, а нахальные глаза глядят на Табиту так, словно
предлагают ей посмеяться шутке.
- Ну что, Нэнси? Этот тоже тебя бросил? И ничего удивительного.
- Понимаешь, бабушка, во-первых, меня уволили - выгнали с военной
службы.
- За что?
- Ну, обычное.
- Обычное - это что значит?
- Да ты посмотри на меня, миленькая. Я же на пятом месяце.
Табита ошарашена. Потом взрывается: - И тебе не стыдно?
- Мне очень жаль, бабушка, но я даже притвориться не могу, что мне
стыдно, просто глуповато себя чувствую.
- Ты хотя бы знаешь, кто отец?
- Ох, бабушка, - смеется Нэнси, - хорошего же ты обо мне мнения!
- Я почти год ничего о тебе не знаю. Все еще мистер Паркин?
- Да, бедный Джо.
- Бедный?
- Ну, понимаешь, я все хлопоты взяла на себя, потому что ему уж очень
не хотелось этим заниматься.
- Хлопоты, хлопоты, - стонет Табита. - А жениться на тебе он не
собирается?
- Нет, он на меня страшно зол, думает, что я это нарочно, чтобы поймать
его. Но ты насчет этого не волнуйся, как-нибудь все уладится. Единственный
вопрос - финансы. Понимаешь, домой вернуться я не могу, потому что мама
расстроится еще больше, чем ты, и в "Масоны" не могу приехать" потому что
дедушку хватит удар. А с другой стороны, в кармане у меня ни шиша.
- Трудно осуждать твою мать и деда, если их, как ты изящно выражаешься,
хватит удар. Тебя удивляет, что это может им не понравиться?
- Не сердись на меня, бабушка. Я знаю, тебе все это кажется каким-то
ужасом. Но право же, сейчас все не так, как когда вы с дедушкой были
молодые. Вам ведь приходилось думать о приличиях?
Сказано это мирным, даже виноватым тоном, но Табите на миг показалось,
что Нэнси что-то известно о ее прошлом и она на это намекает. От
возмущения она теряет дар речи - до чего же несправедливо, до чего подло
было бы бросить ей такой упрек! Разве можно судить одинаковым судом
обстоятельства ее побега из дому - ее, невинной девушки, воспитанной в
строгих правилах, - с Бонсером, таким красивым, обольстительным, полным
самых лучших намерений, и этот пошлый романчик - один эгоизм и
чувственность - с циником и уродом Паркином!
- Ты о чем? - произносит она дрожащими губами. - При чем тут я и твой
дедушка?
- Я просто говорю, что время теперь другое, что я не могу чувствовать
себя преступницей, что и тебе не надо так волноваться.
И Табита, убедившись, что Нэнси не имела в виду ее уязвить, переводит
дыхание и говорит строгим голосом: - Ты хочешь сказать, что вполне
довольна, лишь бы кто-нибудь согласился платить за твой стол и квартиру?
- Ну да, если б мне только найти, куда спрятаться, я бы никому не стала
досаждать, мне этого меньше всего хочется. Я думала, мне бы спокойно
родить где-нибудь в Уэльсе, а потом я, конечно, могла бы фигурировать как
военная вдова. Миссис такая-то. Сейчас для этого даже траур носить
необязательно.
Табита содрогается - никаких нравственных понятий!
- И ты даже не думаешь о том, чтобы выйти замуж за отца твоего
несчастного малютки?
- Замуж за Джо... Это страшновато - когда знаешь, что такое Джо. Но я
за него, наверно бы, вышла. Конечно, вышла бы, хоть завтра. Понимаешь,
бабушка, - и опять нахальные глаза Нэнси словно предлагают ей оценить
хорошую шутку, - в том-то и горе. Я его, негодяя, ужасно люблю.
Табита продолжает хмуриться, не принимая шутки. - Любишь! Как будто
этим можно все оправдать. А Годфри? А твои родные? А твоя работа, твой
долг? Да что с тобой разговаривать, ты только смеешься надо мной.
Порядочность для тебя - пустой звук. Не знаю, зачем я вообще здесь сижу,
почему до сих пор не ушла. Да, не знаю. - Последний всплеск вызван тем,
что на губах у Нэнси заиграла улыбка. Но неожиданно она одумалась -
опустила глаза и молчит.
- И не возражай мне, все равно не поверю! - восклицает Табита. Но
смирение Нэнси немного ее успокоило - видно, какие-то зачатки
воспитанности у нее все же есть.
- А где этот молодой человек сейчас?
- Миленькая моя, а что толку? Даже если б на него нашло затмение и он
бы расписался, он через неделю опять сбежит. А гоняться за ним я не желаю.
Он бы только хуже меня возненавидел. Он не виноват, что я такая. И на
шантаж я не пойду. Так низко я еще не пала.
- Приятно слышать, что хоть какой-то предел для тебя существует.
Нэнси, смеясь, бросается ее целовать. - Бабушка, миленькая, до чего же
хорошо опять слышать, как ты меня ругаешь!
- Да, если б от этого был какой-то прок. И теперь, очевидно, мне
предстоит платить за твою квартиру и за ребенка мистера Паркина. А как
только ты родишь, так опять начнешь бегать за мужчинами.
Нэнси, похоже, обдумывает эту возможность, а потом говорит почти тем же
тоном, что и Годфри: - Сейчас, бабушка, я такого желания не испытываю, но,
в общем-то, я правда идиотка по части мужчин.
Табита вскакивает как ужаленная. - Выходит, ты готова идти на панель. А
когда окажешься там, скажешь, что иначе не могла. Времена, мол,
изменились.
Она оставляет на столе десять фунтов и уходит, задыхаясь от ярости.
"Невероятно. Ей, по-моему, и себя не жаль". Блудная дочь ускользнула у нее
между пальцев, увернулась от раскаяния. Тем страшнее за нее, тем тверже
решение Табиты обеспечить ей хоть какое-то положение в обществе. Она
тотчас обращается к командиру эскадрильи, который уже полгода живет в
"Масонах", и к утру адрес Паркина ей известен.
Он прикреплен к аэродрому истребителей-перехватчиков, где-то на
юго-востоке Англии. Но в тот же день она уже поджидает его в офицерском
клубе. Это голый деревянный барак, только что достроенный. Пол устлан
новыми циновками; стены, столы, занавески - все новое, все дешевка, только
самое необходимое, как и нужно в казармах, особенно временных. Вся
обстановка словно говорит: "Здесь Все предназначено для удобства - для
временного удобства людей, которые получают приказы отправляться туда-то и
туда-то, вступать в бой, рисковать жизнью, умирать; людей настолько
бездомных, что всякое напоминание о доме для них проклятие и опасность".
Табита, оглядываясь по сторонам, ощущает вокруг себя эту мужскую армейскую
жизнь, эту мужскую атмосферу, столь отталкивающую для старухи, жены,
матери, столь притягательную для свободной молодой женщины.
За Паркином послали. Он является - манера развязная, на длинном кривом
лице написана наглость - и здоровается с Табитой небрежно-фамильярным
тоном. - Приветствую вас, миссис Бонсер. Чаю выпить желаете?
Вся повадка его изменилась. Ни наклонов, ни эффектных жестов. И
офицерская форма, как видно, уже не так его радует.
- Я хотела поговорить о Нэнси, мистер Паркин.
- Нэн? Ну да, конечно. - Он поглаживает усы. - Как она себя чувствует?
- Вы прекрасно знаете, как она себя чувствует и по чьей вине.
- Так она сказала, что это я виноват?
- Нет, она даже не знает, что я к вам поехала. Как вы намерены
поступить в этом очень серьезном деле, мистер Паркин?
- А я никак не намерен поступать, миссис Бонсер. Никакой
ответственности я на себя не принимаю.
- Этим не отвертитесь, и не пробуйте. - Голос и шляпа Табита дрожат от
негодования.
- Вы считаете, что я должен на ней жениться?
- Безусловно.
Паркин мрачнеет и вдруг становится красноречив. Он говорит, что они с
Нэн никогда и не помышляли о браке и, скорее всего, из их брака ничего бы
не вышло. - Вы и Нэн, верно, рассчитываете на то, что меня кокнут, и это,
разумеется, вполне вероятно. Ну, а если нет, миссис Бонсер? Если я
останусь жив? Если эта чертова война когда-нибудь кончится? Что тогда? У
меня ни гроша за душой, у Нэн, насколько я знаю, тоже. А работу женатым не
торопятся предлагать, ведь так? Вот видите, я думаю не только о себе. Даже
если я женюсь, на одно обручальное кольцо Нэн не прожить.
Табита пристально смотрит на молодого человека, а он нахально
выдерживает ее взгляд и добавляет для полной ясности: - Финансовая сторона
меня главным образом и смущает.
- Мистер Паркин, если бы у Нэнси были собственные деньги, вы бы на ней
женились?
- Это меняет дело. Мы тогда хотя бы могли опять расстаться и я бы не
чувствовал, что бросаю ее на произвол судьбы.
- Опять расстаться?
- Вот именно, если дело не пойдет. Да, это уже разговор. Я подумаю.
Табита уже готова была вспылить, но осеклась, заметив, что молодой
человек смотрит на нее выжидающе - холодно и зорко. Она думает: "Надо быть
осторожной, ради Нэнси. От этих молодых не знаешь, чего и ждать".
А Нэнси, услышав о намечающейся сделке, и правда выражается странно: -
Джо, оказывается, умнее, чем я думала.
- Вы хоть сколько-нибудь уважаете друг друга? - спрашивает Табита в
полном изнеможении.
- Насчет уважения не знаю, но Джо молодец. Он просто великолепен. Ему
на все и на всех наплевать.
У Табиты около пяти тысяч фунтов собственных денег - остатки того, что
завещал ей Голлан, и набежавшие за двадцать лет проценты. Три тысячи она
готова закрепить за Нэнси, и за эту сумму Паркин соглашается жениться. Но
проделывает он это без восторга и в бюро записи браков ведет себя так
несерьезно, что даже Нэнси немного озадачена. К тому же увольнительная у
него всего на сутки, и прямо с порога он возвращается в свою часть.
Табита заявляет, что он не только хам, но и скот. Однако Нэнси защищает
своего мужа от этих нападок из другой эпохи, как Годфри защищал ее самое,
и почти в тех же словах: - Джо терпеть не может делать что-нибудь по
принуждению, а притворяться ни за что не станет. Он до ужаса честный.
Но за этим конкретным суждением угадывается и новая эмоциональная
позиция. Как видно, брак, пусть даже гражданская церемония - на взгляд
Табиты, пошлая дешевка, всего лишь формальность, предшествующая
совокуплению, - для Нэнси важное событие. Это брак. Он наделил ее новой
фамилией и изменил ее взгляд на вещи. Она говорит: "Нэнси Паркин. Смешно
звучит, правда? Я и пишу-то заглавное "П" не по-человечески". В разговоре
с незнакомыми людьми она произносит слова "мой муж" с особой интонацией,
которая будит в Табите что-то давно забытое, то, от чего женщин на любой
свадьбе пронизывает нервная дрожь. "Да, мой муж - ночной пилот, я за него
ни минуты не могу быть спокойной". Она прикидывает, где и когда они с
Паркином заживут своим домом, и замечает: "Джо говорит, что предпочел бы
жить в деревне, но боюсь, он будет скучать без своих кабаков, а когда Джо
скучает, с ним трудновато". Она словно забыла свой вещий прогноз, что,
если заставить Паркина жениться, он тут же сбежит. Она пишет ему каждую
неделю и не ропщет, когда он не отвечает. "Джо никогда не писал много, не
так воспитан". Она высчитывает сроки его отпусков, каждый раз поджидает
его, а если он не является, подыскивает для него оправдания: "Наверно, это
в связи с новым блицем" или "Летчиков все время перебрасывают с места на
место".
Даже слухи, что Паркин проводит свои отпуска с прежней пассией по имени
Филлис, не поколебали ее доверия. Она только заметила: "Трудно ожидать,
чтобы Джо сразу разделался со всеми своими девушками".
И по-прежнему она живет в Амбарном доме, в комнате, которую заново
покрасила и обставила по своему вкусу. Она занята с утра до ночи,
набрасывается на работу с энергией женщины, которая никогда не читает и
редко задумывается. На восьмом месяце беременности она копается в огороде
(вырастить побольше еды), ездит на рынок автобусом (поберечь покрышки). А
сразу после родов - родился мальчик, она назвала его Джон и зовет Джеки -
непременно хочет сама его купать, пеленать, хлопотать над ним. Она
сердится, когда приглашенная на месяц нянька не велит ей вставать с
постели, и Табита, улыбаясь ее нетерпению, убеждает ее: - Не дури!
- Да, а что она мной командует?
- Все вы такие непослушные после первых родов. Надо быть благоразумнее.
Еще успеешь.
Нэнси, своевольная как всегда, встает раньше времени и скоро обретает
свободу. Но свобода нужна ей, чтобы хозяйничать в детской, чтобы посвятить
себя ребенку. В легкомысленной девчонке проснулась извечная мать, чтобы
ограничить и направить ее чувственную силу. Все ее взгляды и мнения быстро
перестроились в некую новую систему, центр которой - детская. Теперь она
жалуется на Паркина, когда он не пишет, даже не известил, что получил
посланный ему снимок сына. "Мог бы хоть написать, что знает, кто такой
Джеки. Ужасный он все-таки эгоист". Но и тут находит для него оправдание,
хоть и своеобразное: "Он, правда, терпеть не может детей, особенно
маленьких".
Когда же проходит первое всепоглощающее увлечение этой важнейшей ролью
и она снова включается в работу по дому, то и здесь проявляет большее
чувство ответственности. Материнство, изменившее и внешний облик Нэнси,
придав ему новую солидность, проявилось не только как внутренний
переворот, но и как центробежная сила. Она теперь по-новому относится к
Табите, к хозяйству. Самодержавно властвуя над детской, над сыном, она
пытается распоряжаться и тем миром, который тяготеет к детской. Она
требует порядка, деловитости, сердится, когда вода
...Закладка в соц.сетях
