Жанр: Драма
Радость и страх
... находят же хороших помощников. А иначе
никогда не отдохнешь.
- Это-то верно. Я уж думал, надо бы попробовать еще раз, да как-то не
собрался.
- Давай я тебе составлю объявление. - И Табита идет к столу.
- Как, прямо сейчас?
- А почему бы и нет?
- Правильно, почему бы и нет. - Он смеется. - А ты верна себе, все
такая же торопыга.
Они вместе составляют объявление, и Гарри уносит его в кабинет,
пообещав, что вложит в конверт, а завтра утром опустит. Но утром он не
встает к завтраку, и Клара просит за него прощения в таких словах: -
Бедный Гарри всю ночь не спал. Не пойму, что его так расстроило. Разве что
вчера вечером что-нибудь случилось.
А позже, когда Гарри все еще не появился, она приходит к Табите - голос
взволнованный, в глазах испуг и хитрость. - Такая жалость, Гарри опять
толкует о помощнике. Мы же два раза их брали, так он чуть с ума не сошел.
Ничего не давал им за себя делать.
- Я думала, тебе хочется, чтобы он поменьше работал.
Клара беспокойно шастает по комнате, стирает пыль и бросает на Табиту
взгляды под разными углами. - Гарри последние дни такой возбужденный,
думать боюсь, чем это может кончиться.
- Ты хочешь сказать, что это я его расстроила?
- Нет, нет, что ты. Но конечно, с ним надо все время остерегаться, как
бы не сболтнуть лишнего. Он такой нервный.
На следующий день Табита уезжает, и Клара все подстроила так, что они с
Гарри даже не простились. Он уехал с визитами, а когда Табита поймала его
по телефону у одного из пациентов, выразил удивление, что она уже уезжает,
но не просил погостить еще. Садясь в кэб, она думает: "Не нужна я ему, ну
и ладно" - и спешит поднять окошечко кэба, чтобы не видеть, как Клара
машет рукой и ласково улыбается. "Никому я больше не нужна, а пробую
куда-то приткнуться, так только мешаю". Сердце у нее разрывается, но она
не плачет. Она лелеет свое горе, чтобы не погасал в ней гнев на этот мир,
в котором нет ни справедливости, ни пощады.
Она возвращается в Эрсли не потому, что соскучилась по этому городу, а
потому, что ненавидит его. И когда Кит и Джон водворяются дома после
отпуска, бывает у них, только если пригласят. Она даже не справляется о
Нэнси. Настолько не скрывает своей обиды, что даже Джона это начинает
злить, и он соглашается с Кит, когда она вздыхает: - Нет у нас времени на
эти глупости. Ну ничего, обойдется.
Оба заняты, у обоих заботы. Кит приступила к новому обследованию и,
кроме того, выполняет кой-какую работу для прогрессивной группы в
городском совете. А Джон потерпел поражение от своих врагов, поражение
столь неожиданное и жестокое, что впервые в жизни совершил
несправедливость - оскорбил долготерпеливого Гау.
Гау разъяснил ему ситуацию: - Выходит, мистер Бонсер, что на
преподавателя истории у нас нет средств. Положение критическое, до зарезу
нужны специалисты по точным наукам. Война двинула науку вперед,
исследовательская работа ведется по всем направлениям, а лаборатории, сами
знаете, стоят недешево. Так что придется вам вдобавок к философии взять на
себя и курс истории, хотя бы временно.
И Джон в ответ нагрубил: - Значит, Эрсли превратили-таки в зубрильню
для красильщиков и мыловаров. Дурак же я был, что поверил в ваши небылицы.
Гау не захотел ссориться с рассерженным молодым человеком и, когда тот
пригрозил, что уйдет, сумел мягко отговорить его. И Килер со своей стороны
добавил, что без Джона у него почти не останется союзников в борьбе за
настоящее образование. Да и сам Джон чувствовал, что не может бросить на
произвол судьбы своих студентов. Почти все они чем-то пожертвовали, чтобы
у него учиться. Они так увлечены классическими предметами, так верят в
гуманитарные науки (в Оксфорде или Кембридже такая наивная вера вызвала бы
улыбки), что ради них поссорились с родителями, отказались от выгодной
работы, подверглись насмешкам своих девушек.
И в результате он увяз еще глубже, он буквально задавлен работой, а
выполнять ее как следует все равно невозможно. Древнюю историю он должен
не только читать студентам, но и сам повторять. И с научной работой
хронически запаздывает.
Опять приближаются летние каникулы, и он в отчаянии: - Не могу я терять
целый месяц на взморье! Нет у меня на это времени!
- Нет, Джек, ты уж постарайся поехать с нами. Нэн растет так быстро, я
не поспеваю одна отвечать на ее вопросы.
Джон выторговал себе две недели в Лондоне, для работы в библиотеке.
Этому предшествовала неделя сплошных баталий, и они даже не задумались,
как быть с Табитой. Слишком они издерганы, чтобы уделять внимание капризам
чудачки бабушки. Ее отчужденность они приняли как должное и воздвигли
вокруг нее систему, позволяющую соблюдать внешние приличия и избегать
трений. Раз в неделю она приходит к чаю - в этот день всегда подается
пирог с глазурью. После чая приносят Нэнси и минут на десять сажают к ней
на колени посмотреть книжку с картинками, выбранную самой Кит. Разрешаются
буквари и рассказы про животных, библейские же рассказы под запретом -
считается, что они могут создать у ребенка ложные представления. А раза
два в триместр Табиту вместе с несколькими другими пожилыми дамами
приглашают на обед и на партию в бридж. Ни Джон, ни Кит в карты не играют.
У них нет времени на такие пустые развлечения.
88
Снова оставшись в Эрсли одна, Табита понимает, что ее молчаливый
протест, благородная поза женщины, смирившейся с жестокой судьбой, - все
это не возымело никакого действия, осталось просто незамеченным. Она
чувствует себя жертвой предательства, чудовищной несправедливости, и
отчаяние ее не утихает. По-прежнему она ходит в церковь, истово молится.
Вера ее не сломлена. Вокруг себя она видит доказательства божественной
любви, зло представляется ей карой тем, кто эту любовь отрицает. Но
счастья в вере она не находит, вера оборачивается гневом в ее простой
душе, слишком гордой для того, чтобы искать в религии избавления от всех
бед. Даже слова общей исповеди - "мы преступили святые законы твои..." -
напоминают ей, что преступила не она, а Кит и Джон. Это в них "нет
здоровья", они мало того что не каются, но даже не признают своего
безрассудства. Как добрая христианка, Табита прощает; но разве может она
смотреть сквозь пальцы на преступление, совершающееся изо дня в день, на
эту последовательно и неустанно наносимую ей обиду? И самый акт прощения
лишний раз напоминает ей, что в ее положении никакое прощение не поможет,
и усиливает душевную горечь, пропитавшую ее жизнь, как отрава.
Она прощает, но всей своей жизнью протестует против зла. Перестала
следить за собой, потому что ненавидит моды; избегает знакомых, потому что
их попытки развлечь ее оскорбительны для ее скорби, как шутки на
похоронах. И, глядя в зеркало на свои провалившиеся глаза и щеки,
испытывает какое-то удовлетворение: так человек, плача по умершему,
сознает, что горе его законно.
Время от времени кто-нибудь в Эрсли спрашивает, что случилось с леди
Голлан, и слышит в ответ, что она стала нелюдимой, всех сторонится.
- Но почему?
- Скорее всего, возрастное. Обижена на все и на всех, включая свою
невестку.
- Ну и характер у нее, должно быть, если она умудрилась поссориться с
этой прелестной миссис Бонсер. Ведь лучшей жены и матери просто не
сыскать. И так добросовестна в работе.
Всем кажется, что большинству этих выходцев из сказочных довоенных лет
уже нет места в жизни. Их даже не жалко, просто они свое отжили. Да и
вообще у всех сейчас столько новых важных дел, где там еще уделять
внимание неуживчивым и недалеким вдовам.
Как-то днем весной 1924 года, когда Табита надевает шляпу, чтобы
отправиться к Джону на еженедельное чаепитие, он звонит ей по телефону: -
Сегодня лучше не приходи, а то рискуешь столкнуться с папой, он собирается
нас посетить.
- Почему я не должна встречаться с твоим отцом?
- Если ты не против, пожалуйста. Будем рады.
- Ты сам пригласил его в Эрсли?
- Боже сохрани. Он, по-моему, ищет работу. Я просто хотел избавить тебя
от лишних волнений.
- Значит, мне не приходить до будущей недели?
- Да приходи когда хочешь, мама. Только завтра нас не будет дома, а в
среду...
- Да, до будущей недели. Я не хочу нарушать ваши планы. - И она снимает
шляпу, смутно чувствуя, что ко всем обидам, которые нанесли ей Кит и Джон,
прибавилась еще одна.
О Бонсере она и не вспомнила, пока не поставила чайник. А тогда
равнодушно подумала: "Негодяй, наверняка стал бы клянчить денег. Хорошо,
что Джон меня предупредил".
А через несколько минут раздается стук в дверь, и едва она открыла и
выглянула на темную площадку, как чувствует, что ее целуют. - Пупси,
привет.
От изумления Табита онемела. Но Бонсер, отстранив ее, уже прошел в
переднюю и стоит, глядя на нее с широкой улыбкой и отдуваясь после крутой
лестницы. Табита видит его - погрузнел, погрубел, лицо кирпично-красное,
под глазами мешки, - и первая ее мысль: "Вот теперь он и выглядит таким,
какой есть - вульгарный хам".
- Ты что. Пупс? Я тебя испугал? А хороша-то, хороша как картинка.
Табита не отвечает. Она думает: "Этого еще не хватало". Она предпочла
бы спокойно попить чаю наедине со своими обидами.
Улыбка Бонсера погасла. - Так, так, мне не рады. Понятно, не бойся,
сейчас уйду. Вот только отдышусь немножко. Сердце, понимаешь, пошаливает,
это меня военная служба подкузьмила.
- Чаю хочешь?
- Чаю? Гм... Ну что ж, за неимением лучшего... - Он входит в гостиную и
плюхается в кресло Табиты. - Приятное у тебя тут-гнездышко. Ну, да ты из
любой передряги выходишь целехонька, не то что некоторые. Джим небось
припрятал малую толику в таком месте, что никакие кредиторы не найдут. Да
уж, Пупс, здорово вы меня облапошили, ты и твой Джонни.
- Каким же это образом?
- А таким, что отговорили меня продавать. Ни словом не намекнули, что
вашим акциям грош цена. Небось вдвоем заработали на этом дельце
полмиллиона.
- Мы почти все потеряли.
- Рассказывай. Ну да ладно, тебя я не виню. Кого я виню, так это твоего
сыночка, а он меня, можно сказать, за порог выставил. Забыл, видно, что
всем мне обязан. Кто, как не я, настоял на том, чтобы он получил
оксфордское образование? Да, я сделал из него джентльмена, а он только что
не обозвал меня мошенником. И к тому же болван - своей пользы не понимает.
Я бы мог нажить для него состояние, очень просто.
Табита приносит чай, наливает ему. Он подносит чашку к губам и говорит
со вздохом: - И как это у тебя нет бренди, оно в каждой домашней аптечке
должно быть. А мои дела, Пупс, хуже некуда, сижу на мели. - И начинает
плакаться. Послушать его, так все его обманули - не только Табита и Джим
Голлан, но и его деловые партнеры, и особенно мисс Молли Минтер - обещала
выйти замуж и драгоценностей приняла в подарок на десять тысяч, а потом до
свидания - вильнула хвостом и вышла за какого-то актеришку, который и
держаться-то не умеет как джентльмен.
- Ведь у тебя, кажется, и раньше была жена?
Но жена Бонсера, как выясняется, все-таки женой не была. - Это был
шотландский брак, а шотландский брак, оказывается, действителен, только
если и он и она шотландцы или если совершен в Шотландии [шотландский брак
- форма фактического брака: заключается без церковного венчания и без
гражданской церемонии, только по соглашению сторон]. Впрочем, оно и к
лучшему: эта женщина годами меня морочила, без конца тянула деньги на
хозяйство. Если б не это, я бы, может, и женился на ней честь по чести. А
потом бросила меня в Канаде. Решила, что больше взять с меня нечего. Но
тут она просчиталась. Я еще до войны был без пяти минут миллионером. И
опять мог бы стать, если б имел для начала хоть какой-то капитал. Больше
мне ничего не надо.
Табита молчит. Поглядывает на заштопанные брюки, на залатанные ботинки
и думает: "Он и правда беден". Но это не вызывает у нее никаких чувств.
Чувства ее давно переплавились в гнев на весь мир, включая и этого
человека, этого незваного гостя.
- Я не шучу, Пупси. Я и щенку твоему, и тебе говорю: здесь у вас денег
куры не клюют, сами в руки просятся. Вот на Лондонском шоссе пивная
продается за восемьсот фунтов. Восемьсот фунтов, прямо у перекрестка. Но
тебя это не интересует.
- У меня нет лишних денег.
- У тебя только в этой комнате вещей на двести фунтов, а больше нам
ничего и не нужно, Пупси. Дай мне сотню, и я тебя сделаю богатой женщиной.
По правде-то сказать, это даже твоя обязанность. Ты меня, черт подери, два
раза по миру пустила, исковеркала всю мою жизнь. Ну, да я не жалуюсь, знаю
свое слабое место, женщины из меня всегда веревки вили. Я о твоем же благе
радею.
Наконец он уходит - спешит на поезд. Но уже на лестнице делает
последнюю попытку: - Знаю, с тобой говорить без толку. Ты предубеждена. Но
если надумаешь, захочешь получить прибыль, хорошую прибыль, черкни пару
слов. Вот адрес: полковнику Бонсеру, отель Палас, Билбери-стрит. Вложить
можно даже не сотню, хватит пятидесяти. Я тебе и на пятерке заработаю
вдвое. А кстати, ты мне фунт не разменяешь?
- К сожалению, не могу.
- Жаль. Ну, тогда дай взаймы полкроны. Расписку вышлю, как только
доберусь до дому.
Табита дает ему полкроны, и он горячо благодарит ее. - Только Джонни -
ни слова. Он, нахал этакий, сказал мне, чтобы я к тебе не ходил - не
расстраивал, видите ли. Неохота связываться с этим слюнтяем, еще сгоряча
набьешь ему морду.
- Хорошо, я ему не скажу.
- До свидания, Пупс. И помни; пятьдесят фунтов, десять - сколько не
пожалеешь. Сто процентов гарантирую, а может, и тысячу.
- Буду помнить.
Табита закрывает за ним дверь и возвращается в свою гостиную, к своему
гневу. Гнев стал чуть острее, чуть больше жжет. Такого она не ожидала. "В
самом деле, дальше некуда".
Возмущение не дает ей покоя. При мысли о наглости этого человека она не
может усидеть на месте, ходит из гостиной в кухню и обратно и хмурится:
"Явиться ко мне с такими баснями! И сплошное жульничество - "полковник,
шотландский брак" - нет, это слишком! И вдруг ее одолевает смех.
"Шотландский брак и полковник!" Она падает в кресло, задыхаясь от хохота.
На глазах выступают слезы. "Уму непостижимо. Хорошо, что я была с ним так
холодна. А то это могло бы превратиться в настоящее бедствие".
Через два дня она получает письмо и читает: "Посылаю перевод на
полкроны". Никакого перевода в конверте нет, но в письме содержится
описание какого-то дома, который можно купить за двести фунтов. "Прямо на
Брайтонской дороге. Из него получилось бы первоклассное кафе". В
постскриптуме - просьба дать взаймы пять фунтов, срочно, для уплаты
неотложного долга. "Отдам не позже чем через неделю. Слово чести".
Табита думает: "Так я и знала, что он начнет попрошайничать", но
посылает фунт. А Бонсер в ответном письме просит ее о свидании, чтобы
объяснить ей, какие удивительные возможности таятся в покупке кафе.
"Нет, нет, - думает Табита, - не такая уж я дурочка". Но принимать
Бонсера всерьез невозможно, и она все еще во власти веселья, которое
словно переполняет не только душу ее, но и тело. В ней проснулась энергия,
бездействие сразу наскучило. Она покупает новую шляпу. На письмо Бонсера
она не отвечает, но едет в Лондон, а потом, чувствуя себя виноватой и
смешной, спешит на рандеву. Но и чувство вины ее веселит. Она смеется над
собой, над своим безрассудством. Оправдывается. "Да он и не явится. Не мог
он рассчитывать, что я приду".
Но Бонсер, оказывается, на это рассчитывал. С уверенным видом старого
ловеласа он уже поджидает ее. Он разрядился, как заправский сердцеед -
цветок в петлице, шляпа набекрень. В результате выглядит как обносившийся
пшют. "Полковник", - вспоминает Табита, смеясь и глядя на его напомаженные
волосы, на ярко-синий галстук, засунутый за желтый жилет, тесный синий
пиджак, разлезающийся по швам, спортивного покроя брюки, подштопанные у
карманов, сношенные рыжие ботинки, полуприкрытые старыми гетрами. "Вид у
него просто неприличный".
Но Бонсер вполне собой доволен. Табиту он приветствует небрежно, чуть
что не свысока: - Привет, Пупс! Выглядишь прелестно. До сих пор любой
женщине дашь сто очков вперед. Эх черт, как будто это только вчера было,
как ты глянула на меня - и все, заарканила. А ведь стоило того, разве нет?
Хорошо мы с тобой пожили? Что будешь пить? Пошли, такой случай надо
отметить. - И, подхватив ее под руку, тащит в какой-то бар. Табита
заявляет, что пить не будет и покупать кафе не собирается. И уезжает
ранним поездом в Эрсли. Но ей стало еще веселее, и через неделю она снова
встречается с Бонсером. Встречи повторяются из недели в неделю, и каждый
раз у него какой-нибудь новый план. Будь у него тысяча фунтов, он открыл
бы сразу несколько ночных клубов и загребал бы пять тысяч в год. Эту
тысячу могла бы вложить в дело Табита. - Пойми, это же собственность,
риска ни малейшего.
- Но, Дик, я не то что тысячу, я и пятьдесят не могу снять со счета без
ведома моего поверенного.
- Так они под опекой?
- Кажется, нет. Это военный заем.
Бонсер качает головой - этакое невежество в финансовых делах! - и
спрашивает, какой она получает доход. А узнав, восклицает: - Значит, у
тебя не меньше семи тысяч - вернее, даже восемь - маринуются в военном
займе! Да это же преступление...
И когда Табита отказывается перепоручить управление своими деньгами
ему, он разыгрывает оскорбленные чувства. - Не доверяешь ты мне, Тибби,
вот в чем горе. Из-за этого у нас и тогда все разладилось, когда ты ушла и
оставила меня на мели. Тебе на меня плевать, так оно и всегда было.
- Вовсе нет, Дик.
- Да, да, я-то знаю. Предложи я тебе сейчас пожениться, ты бы что
сказала? Ага, вот видишь, уже смеешься надо мной.
- Ну что ты. Дик. - Но она не может сдержать улыбки.
Бонсер вскакивает с места. - Сам виноват, - произносит он с горечью. -
Старый дурак. Но больше ты меня не поймаешь. - Он уходит и в самом деле
больше не просит свиданий.
"И очень хорошо, - говорит себе Табита. - Я слишком часто с ним
виделась. Поощряла его домогательства".
Но теперь ее жизнь в Эрсли стала такой никчемной и пресной, что она не
знает, куда себя девать. Даже мрачные размышления не помогают. Благородная
поза отчаяния, молчаливого протеста - ничего этого не осталось, так что и
одиночество потеряло всякий смысл, стало мучительной пустотой. Три недели
она почти не спит, то и дело плачет и наконец, совсем измучившись, пишет
Бонсеру и предлагает, с рядом оговорок, попить вместе чаю. "Я смогу
вырваться лишь ненадолго и надеюсь, что ты больше не будешь болтать
глупости".
Бонсер тут же предлагает съездить на воскресенье в Брайтон, где "что-то
продается". Они встречаются, и Табита поднимает его затею на смех. Бонсер
бушует. - Так какого черта ты приезжала? - и Табита, прежде чем уехать
домой, связала себя обещанием провести с ним конец недели, правда, не в
Брайтоне, а в Сэнкоме. "Там меня знает хозяйка одной гостиницы, скажу, что
поехала к ней".
- Ну, если ты боишься сплетен...
Табита боится Бонсера. Но конечно, Джону и Кит стало известно, что
Бонсер побывал в Сэнкоме. Две бывшие знакомые Табиты, из тех, кому до
всего есть дело, сочли своим долгом написать Джону. Он забегает к матери
по дороге с лекции на заседание. - Мама, неужели это правда, что ты
виделась с этим мерзавцем?
- А я думала, он тебе нравится. Когда-то он тебе даже очень нравился.
- Дорогая мама, речь не о том, что я думал десять лет назад, а о том,
что может случиться с тобой сейчас. - Молодой человек взбешен
безрассудством матери - только этой заботы ему не хватало.
- Тебе не кажется, Джон, что в моем возрасте я способна сама о себе
позаботиться?
- Казалось до последнего времени, но сейчас это для меня еще вопрос.
Табита в сердцах отвечает, что вопрос этот, во всяком случае, решать
ей. И не идет к Джону на следующее чаепитие.
- Сама знает, что ведет себя глупо, - говорит Кит. - Вот и напросилась
на ссору, чтобы был повод нас избегать.
- Да брось, мама никогда не была такая. Выдумываешь всякие тонкости.
А Табита и правда готова порвать с Джоном и Кит, если они вздумают
отваживать от нее Бонсера. Особенно ей страшно, как бы они не узнали, что
Бонсер несколько раз делал ей предложение. "Замуж я за него, конечно, не
пойду, - рассуждает она, - но не допущу, чтобы его, беднягу, подвергли
оскорблениям".
Однако эти предложения и сами по себе ее беспокоят, потому что после
каждого отказа Бонсер негодует все сильнее и пропадает все дольше. Наконец
он не появляется целый месяц и этим вынуждает Табиту поехать к нему в
Ист-Энд и объяснить, что она не хотела его обидеть.
Он снова делает предложение, и она соглашается. И едет домой как
пьяная, испытывая одновременно отчаяние самоубийцы и ироническую жалость к
самой себе. "Зачем я это сделала?" А в назначенный день выходит из
обшарпанного бюро регистрации браков на Билбери-стрит, растерянно
улыбаясь. "Как это произошло? Или я действительно лишилась рассудка?"
Но ее переполняет огромная тайная радость. Радует именно безрассудство
этого шага, и в Пайнмуте, где решено провести медовый месяц, она входит в
гостиницу, волнуясь, как юная новобрачная. Ибо радость ее - нежданный
подарок судьбы, как помилование после смертного приговора.
- Смешно, - говорит она, оставшись с ним вдвоем в просторном номере.
- Что смешно?
- Молодожены.
- Ничего смешного не вижу. Если ты воображаешь, что я старик, так очень
ошибаешься. - Он смотрится в зеркало, проводит ладонью по плеши,
просвечивающей сквозь густые волосы, и, вполне довольный, привлекает к
себе Табиту и похлопывает ее по руке. - Мы с тобой еще всех молодых за
пояс заткнем. А почему, Пупс? Потому что у нас есть стиль, есть традиции.
Это должно означать, что он умеет тратить деньги. Во взятом напрокат
автомобиле он возит Табиту завтракать в самые живописные окрестности,
покупает ей шоколад и чулки, водит на танцы и приговаривает: - Расходы?
Подумаешь. Я три раза наживал состояние, наживу для тебя и в четвертый
раз.
- Но, Дик, надо быть осмотрительным. Ведь у нас очень мало денег.
Почему-то эти слова повергают Бонсера в уныние. - Опять ты все портишь,
- говорит он с мрачным отвращением. - Небось опять потащишь меня обедать
по дешевке в нашей паршивой дыре.
Табита, поняв намек, предлагает пообедать в Гранд-отеле, где Бонсер с
ходу заказывает шампанского. А позже, в их номере, он сажает ее на колени
и подкидывает: - "По гладенькой дорожке..." А ты. Пупс, до сих пор
прелесть. Маленькая да удаленькая. Чистый бесенок.
Видя, что он снова в духе, она ликует: - Ты на меня больше не
сердишься?
- Я на тебя всегда сержусь, скупердяйка несчастная, - отвечает он, и у
нее снова падает сердце - ведь она отлично знает, что ее новое, негаданное
счастье целиком зависит от его настроений. Когда он сердится, она увядает
от одного его взгляда, когда развеселится - сердце танцует от его улыбки.
После первой недели медового месяца она как-то просыпается раньше
обычного от оглушительного свиного храпа и, глядя на широкое красное лицо
на подушке, блестящее, как яблоко в витрине, думает: "А все-таки я
счастлива. В пятьдесят четыре года счастлива до ужаса. Конечно, Дик болван
и пшют и абсолютно ненадежен - одному богу известно, что теперь со мной
будет. Но это, безусловно, счастье. Да, очевидно, я люблю его. Я всегда
любила его безумно - как последняя дура".
И, осознав свою любовь, она так нежно целует его, едва он проснулся,
что он удивленно открывает один желтый, заплывший глаз и кряхтит: - Что
еще новенького выдумала?
- Ничего. Просто я тебя люблю.
Он открывает второй глаз: - Ох, и хитрюга ты, Пупси. Всегда своего
добьешься.
- Ну как, проспался?
- А это, знаешь ли, грубо. Грубость в женщине я не одобряю.
С утра он обычно раздражителен и угрюм, оживляется только часов в
одиннадцать, после первого стакана спиртного. А тогда, начинает
разглагольствовать, бахвалиться.
- Вон, гляди. Пупс. - И указывает подбородком на большое заброшенное
здание посреди заросшего бурьяном участка.
- Похоже на развалины какой-то гостиницы.
- Это золотая жила. Пупс. А гляди, сколько в саду стекла - пол-акра, не
меньше. Всю жизнь мечтал иметь сад с оранжереями.
- Дик, ты еще скажешь, что тебе нужен отель?
- Как раз отель нам и нужен. Я уже не первый день приглядываюсь к этому
участку.
- Но мы по этой дороге еще не ездили.
Это было опрометчивое замечание. Бонсер устремляет на нее негодующий
взгляд. - Ты хочешь сказать, что я лгу?
- О нет, Дик, но право же... Смотри, штукатурка вся обсыпалась, и
крапива...
- "Штукатурка, крапива!" Нет, вы ее послушайте! Ты что, никогда не
видела косы, не слышала, что есть штукатуры?
- Но, Дик...
- Надо навести справки.
Он тут же едет к агентам и возвращается торжествуя. Табита встречает
его снисходительной улыбкой.
- Ты чему радуешься? - вопрошает он и, не дав ей ответить, восклицает:
- Восемь тысяч и две тысячи по закладной. Ручаюсь, уступят за шесть, в два
срока. Им только бы продать, я так и знал.
- Но, Дик...
- А хочешь знать почему? - Он выпрямляется во весь рост, улыбаясь хитро
и многозначительно, и вдруг подается вперед. - Потому
...Закладка в соц.сетях
