Жанр: Драма
Радость и страх
...сль о Нэнси стала каким-то наваждением. Эти тайные звуки в ночи, эта
отвага - взяла и пошла к любовнику, - все это живет у Табита в мозгу, не
забывается ни на минуту. "Но что я могу? Она только посмеется над моими
словами".
Однако ей так неспокойно, так стыдно бездействовать, что через два дня
она сама едет к Нэнси в Лондон.
Нэнси дома нет, а Кит Родуэл, только что собравшая свою младшую дочь на
прогулку, встречает ее неласково.
- Я Нэн три дня не видела. Мы думали, она у вас.
- От нас она уехала в воскресенье вечером. С ней был молодой человек,
некий Луис, и мне стало тревожно.
- Не спрашивайте меня про ее молодых людей, у нее их десятки, один
никчемнее другого.
- Но, Кит, она ведь еще ребенок. Это не опасно?
- Право же, я не отвечаю за Нэн. Ей на все наплевать - на дом, на меня,
на Тома. - Голос у Кит сердитый, усталый. Она похудела, в волосах седина.
Выглядит она много старше своих лет, держится не так уверенно и
невозмутимо. Не смотрит собеседнику в лицо - взгляд ее все время устремлен
мимо или выше, точно она вглядывается куда-то вдаль.
Резко отвернувшись от Табиты, она открывает дверь в соседнюю комнату,
кабинет Родуэла, и кричит: - Не забудь, ты хотел дать мне просмотреть твою
речь.
- Сейчас некогда. - Он выходит вместе со своей секретаршей, молодой
женщиной с большими синими глазами и облачком светлых волос, на ходу
договариваясь с ней о программе дня. Оба бросают безучастный взгляд на
Кит, когда она заговаривает о политическом положении. - Как можно
надеяться, что Германия будет разоружаться, когда это злосчастное
правительство продолжает строить самолеты? - И сразу видно: этот довод
представляется ей столь ясным и неопровержимым, что, раз правительство его
игнорирует, значит, им движут какие-то тайные преступные мотивы. -
Безобразие. Наверно, за этим стоят фабриканты оружия.
Молоденькая секретарша сочувственно смотрит на Родуэла своими синими
глазами. А у Родуэла на лице и правда написана скука. За пять лет в
парламенте он располнел и набрался важности. Его благодушие - это теперь
поза государственного деятеля: обогатившись опытом и секретной
информацией, он снисходительно выслушивает пустую болтовню непосвященных.
Совсем недавно он обратился к своим избирателям с речью, в которой
категорически утверждал, что войны не будет, если только не спровоцировать
чем-нибудь Гитлера. "Немцы боятся войны, они чувствуют, что окружены
врагами, и наше дело - усыплять их подозрения. Вот почему ставка на
вооружение так неправильна и опасна". Но этот же довод в устах жены
раздражает его. - Да, да. - Политическими рассуждениями Кит он сыт по
горло.
С Табитой он держится очень дружелюбно и весело. - Нэн? За Нэн не
беспокойтесь. Нынешние молодые женщины умеют за себя постоять. - Он
говорит, точно выступает на предвыборном собрании; и в сопровождении
сочувствующей и преданной секретарши выходит из комнаты с улыбкой актера,
эффектно закончившего монолог под занавес.
Табита снова обращается к Кит: - Но послушай, кому-то надо бы все-таки
поговорить с Нэнси. Очень уж она молода.
Кит отвечает совсем уже несдержанно: - Говорить с Нэн бесполезно. У нее
всегда были на уме одни удовольствия, и за это я, право же, не в ответе.
- Ты уж не меня ли винишь?
- Я, во всяком случае, не виновата.
И не в силах продолжать этот бессмысленный спор, она подхватывает на
руки дочку - крошечную толстушку, до смешного похожую на отца, - и уносит
куда-то в глубину квартиры.
Табита уезжает в бешенстве. "И это называется мать! Да меня же еще
винит в том, что Нэнси такая сумасбродка. Впрочем, она никогда ни в чем не
признавалась".
Измученная, безутешная, она возвращается в "Масоны", где ее ждет
телеграмма. "Можешь дать взаймы пять фунтов? Срочно". И адрес маленькой
гостиницы в Сассексе.
"Надо полагать, она там с этим человеком", - решает Табита и
телеграфирует в ответ: "Прошу поподробнее".
Два дня молчания, потом коротенькое письмо из пансиона в Южном Уэльсе:
"Дорогая бабушка! Я в безвыходном положении, не знаю, что делать, если
сейчас же не добуду 20 фунтов. Не стала бы у тебя просить, если б знала
еще кого-нибудь, у кого есть деньги. Но если лишних денег нет, не посылай
ни в коем случае. Верну, как только получу свои карманные. Крепко целую.
Нэн".
Табита возмущена. "Ну не типично ли? Что прикажете делать с такой
нахалкой? Да еще застраховала себя от чувства вины - нарочно пишет, чтобы
ничего ей не посылать, если это меня хоть сколько-нибудь затруднит. И что
она делает в Уэльсе?"
Она пишет строгое письмо, требуя объяснений. Что Нэнси там делает? Она
с Луисом? На что именно ей нужны деньги?
Три дня спустя приходит телеграмма: "Вышли телеграфом 10 фунтов только
взаймы. Ответь немедленно. Пропадаю. Нэн".
Телеграмму принесли, когда Табита была по делам в Эрсли. Она вскрыла ее
уже вечером и выяснила, что деньги можно перевести только завтра. Теперь
она не находит себе места от страха. Слово "пропадаю" ужаснуло ее. Она уже
представляет себе, что Нэнси выгнали на улицу или посадили в тюрьму. Она
не может уснуть, и Бонсер злится. - Да не крутись ты. Что с тобой сегодня
творится?
- Ничего.
Но Бонсер, хоть и не считается с ее чувствами, безошибочно их
угадывает. - Опять волнуешься из-за этой потаскушки?
- Очень мне нужно волноваться из-за Нэнси, когда она так себя ведет.
- Так что тебя гложет? Уж эти мне бабушки. Курам на смех.
Табита вздыхает про себя: "Если б она хоть стоила того, чтобы из-за нее
волноваться".
Утром она посылает Нэнси десять фунтов. И опять ни слова в ответ, а
через месяц, вернувшись из города, она застает Нэнси у себя в гостиной -
развалилась в самом удобном кресле и курит сигарету. - Явилась, значит? -
говорит она холодно. - Ты хоть получила те десять фунтов?
Нэнси медленно поднимается, целует Табиту и отвечает отсутствующим
тоном: - Да, конечно, я же тебе ответила.
- Ничего ты мне не ответила. Ты разве не знаешь, что о получении денег
нужно извещать? Они могли пропасть. Я уже не говорю о том, что это
принято.
- Но я помню, что ответила. - Нэнси это, видимо, глубоко безразлично.
Она и забыла об этих деньгах. Это давнишнее благодеяние значит для нее так
же мало, как сегодняшний нагоняй. То и другое она принимает от бабушки как
должное. Она опять развалилась в кресле и говорит в пространство: - А меня
здорово по голове стукнуло.
- Это что значит на человеческом языке?
- Луис меня бросил. Я этого, конечно, ждала. Впрочем, нет, неправда.
Это был сюрприз. В общем, я чувствую себя дура дурой.
- Если имеешь дело с мужчинами, надо быть готовой к сюрпризам.
- Но я думала, он правда влюблен, почему - сама не знаю. Наружность у
меня не ахти и ума не так чтобы много.
- Жаль, конечно, что в школе ты не была прилежнее.
- А я не знаю? Остаться у тебя сегодня, наверно, нельзя?
- Если б ты хоть предупредила... - Это острастка, чтобы в другой раз
была умнее. Но, не дав Нэнси времени передумать, она говорит: - Пойду
выясню, - и велит приготовить ей постель.
На следующий день Нэнси просит разрешения остаться до конца недели, а
потом застревает еще. Она очень подавлена, от прошлогодней неуемной ее
живости ничего не осталось, разве что откровенность в речи. Она киснет,
курит по пятьдесят сигарет в день и худеет. Неряха, каких мало.
Табита бранит ее: - Столько курить вредно. Испортишь цвет лица.
А она отвечает терпеливо и рассеянно: - Да, вид у меня ужасный, верно?
Она почти не ест, и Табита предостерегает: - Не будешь есть -
заболеешь, только и радости.
А она отвечает: - О, я никогда не болею, я крепкая.
Бонсер уехал в Пайнмут. У него там, говорят, неприятности с мисс
Спринг, она требует больше денег, чем он согласен платить ей теперь, когда
содержит еще и Гледис Хоуп. Письма из Пайнмута и затянувшееся пребывание
Нэнси в "Масонах" совсем выбили его из колеи, и уехал он злющий.
Оставшись вдвоем, бабушка и внучка ужинают в маленькой темной гостиной
Табиты, а потом сидят на веранде и смотрят в сад. Нэнси съела на обед
только тарелку супа и курит сигарету за сигаретой. Табита подрубает
хозяйственные полотенца, поглядывая на нее поверх очков, недовольно
хмурится и наконец прерывает молчание: - Хватит тебе кукситься.
Встряхнись.
- Да я ничего, бабушка. Просто сама себе противна, такой оказалась
идиоткой. - И заводит речь о доме, о том, сколько огорчений доставила
матери. - Она не может мне простить, что я не умная, что ненавижу Тома. А
я его не то что ненавижу, а скорее презираю, очень уж он доволен собой.
Вечер теплый, но не дремотный. Воздух прозрачен, и зеленоватый закатный
свет окрасил молодую траву и листья в такие яркие краски, что они кажутся
неестественными, почти грубыми. Птицы расшумелись, как всегда перед тем,
как затихнуть на ночь. Высоко в ветвях огромного вяза в конце сада запел
было дрозд, но внезапно умолк, мелькнул стрелой под кривым суком и исчез.
Тихий вечер дышит уютом и покоем - наверно, потому, что сумерки скрывают
даль и что скоро можно будет забыться сном.
Табита ощущает этот покой как близость между собой и Нэнси, и сердце у
нее замирает. Будто этот вечер особенный, будто произошло что-то важное.
Она полна сочувствия к внучке, такой еще юной, пережившей такой жестокий
удар, и ей хочется выразить это сочувствие. А в то же время хочется,
пользуясь случаем, преподать ей пенный урок, чтобы уберечь от новых
ударов.
- На самом-то деле Том, наверно, хороший человек, а презирать мне
кого-нибудь вообще не к лицу. Сама-то я существо никчемное.
- Как не стыдно говорить такие вещи! - горячо возражает Табита. - Ты
пережила разочарование, но ведь жизнь полна разочарований. - Следует
короткая проповедь о пользе несчастий. - Я, когда на меня посыпались
несчастья, только тогда и узнала, чем может стать для человека религия.
Нэнси отвечает угрюмо: - Ну, не настолько уж мне плохо, - точно Табита
предложила ей горькое лекарство. И добавляет: - Пройдет, нужно только
время.
- И курение это бесконечное вредно для нервов.
- Да, наверно. - Своей красной, все еще детской рукой она тянется за
новой сигаретой и говорит: - Знаешь, бабушка, что мне было бы нужно, так
это какая-нибудь работа, для отвлечения. Но чем я могла бы заняться? Я
думала пойти в секретари к какому-нибудь писателю или еще кому-нибудь, но
не умею печатать на машинке.
- От секретаря требуется грамотность, - говорит Табита, - и хоть
какая-то методичность. - Она откусывает нитку, точно кусает врага. Ее
очень рассердило, что Нэнси так хладнокровно отвергла религию в качестве
исцеляющего средства.
- А вот что я могла бы... только ты, конечно, не разрешишь.
- А что ты предлагаешь?
- Я думала, я могла бы помогать тебе здесь, в Амбарном доме. Ты всегда
так занята. Конечно, без оплаты.
На такую радость Табита не смела и надеяться. И чтобы не сглазить,
отвечает сдержанно: - В Амбарном доме тебе покажется слишком тихо.
- Но в том-то и прелесть, бабушка. Я обожаю, чтоб было тихо. А здесь
даже из отеля ничего не слышно.
- Хорошо, милая, если хочешь, оставайся у меня. С покупками всегда
хватает дела.
- А иногда я могла бы и в отеле помогать, если, например, у кого-нибудь
выходной день.
- Боюсь, мисс Фру это бы не понравилось, она очень щепетильна. Нет, в
дела отеля ты уж лучше не вмешивайся.
- О господи, я бы и не подумала вмешиваться. Мисс Фру я боюсь как огня
и в управлении отелями ничего не смыслю. Вот только одно, бабушка, ты не
обижайся, если я скажу, в танцах я кое-что смыслю, а "Масонам" не помешала
бы новая танцплощадка и новая музыка - это я с чисто коммерческой точки
зрения.
- Возможно, но мисс Фру ты этого не говори. Танцевальная площадка - это
по ее части. Танцуй, разумеется, но как гостья.
- О господи, бабушка, да я и за миллион не пойду танцевать. С этим
покончено.
108
Нэнси и правда не обретает былой жизнерадостности и не ходит на танцы.
Когда ее навещают прежние поклонники - Билли, Годфри Фрэзер - и предлагают
куда-нибудь съездить, она отвечает своим новым, во всем изверившимся
тоном, что ей некогда, очень занята. И ездит по магазинам или пытается
Проверять счета поставщиков. Порой Табита слышит прежние нетерпеливые
нотки в ее восклицаниях: "Идиоты, не того сорта сигареты прислали" или "Ни
черта им не втолкуешь". Она так упорно отклоняет все приглашения, что
теперь уж сама Табита тревожится. Она уговаривает внучку побывать в Эрсли,
сходить в кино или в театр. Но Нэнси отвечает: - Да ну его, не хочу. Лучше
проведу спокойно вечер с тобой, посижу задрав ноги. - И, задрав ноги,
курит и рассуждает о неполадках с горячей водой, о безмозглых котельщиках
и недотепах-горничных, капризно приговаривая: - И почему это люди не могут
работать как следует?
Видимо, оттого, что ей неспокойно и некуда девать избыток энергии, она
поднимается на чердак проверить баки водопровода и спускается в подвал
выяснить, почему шумят трубы.
В один прекрасный день, когда она еще не вернулась из Эрсли, к Табите
являются мисс Фру и шеф-повар и заявляют, что уходят с работы.
Оказывается, накануне, в отсутствие повара, Нэнси обследовала кухню и
заявила во всеуслышание, что это стыд и позор.
Табита просит за нее прощения, но мисс Фру стоит на своем. Под нее
подкапываются, утверждает она, никаких этих козней она не потерпит.
Табита, возмущенная, думает: "Вечно эти дети во все суются. Все им не
так". И как только Нэнси возвращается из магазинов, сообщает ей новость. -
Мы как будто договорились, что в дела отеля ты не вмешиваешься.
- Но, бабушка, я ведь только сказала, что кухня в безобразном виде. А
что эта Фру уходит, так это просто удача.
- Шеф работает у меня десять лет.
- Вот и я говорю, бабушка. Не хотелось тебя огорчать, но, право же,
"Масоны" уже немножко допотопные.
- Глупости, мы открыли отель только в 1925 году.
- Но, бабушка, милая, это и есть до потопа. Потому и вестибюль похож на
мертвецкую. Ты бы видела, что делается в других гостиницах. "Три Пера" в
Баруорте всю крышу превратили в солярий. Знаешь, бабушка, дело это не мое,
но от "Масонов" попахивает гнильцой. Люди только глянут и едут дальше. Я
сама видела.
- Для меня отель достаточно хорош, - сухо отвечает Табита. - Тебе это,
может быть, неизвестно, но он построен по проекту лондонского архитектора,
им приезжали любоваться со всех концов Англии.
- Ладно, бабушка, не буду к тебе приставать.
Но через неделю с ней беседует в вестибюле молодой человек, некий
Хамфри Роджер, пухлый и бледный, с желтыми, падающими на глаза волосами,
галстуком без булавки, свисающим на круглый живот, и вкрадчивой манерой.
Однако такта у него ни малейшего. Он предлагает расширить вестибюль за
счет ресторана, а новый ресторан, из розового бетона, построить над
купальным бассейном.
- У вас тут исключительные возможности, миссис Бонсер, можно создать
нечто истинно современное, уникальное.
- И правда, получилось бы красиво, - говорит Нэнси.
Но молодой человек не любит слова "красивый", оно вышло из моды. Он
любезно склоняется к Нэнси. - Скажем так, было бы достигнуто полное
функциональное соответствие.
Он уезжает и вскоре представляет эскиз нового здания и смету на 8000
фунтов, а также просит пока пятьдесят гиней за проделанную работу.
- Знаешь, бабушка, это не так уж дорого. Хотя платить ему
необязательно. Это ведь его первая проба, хватит с него и рекламы.
Табита теряет терпение. Ей внезапно открылось, как она любит Амбарный
дом и даже отель, как невыносима ей мысль о каких-либо переменах и
переделках. Эти два дома - единственное, что есть прочного и надежного в
обезумевшем мире. Мало того, что она здесь хозяйка, дома эти стали частью
ее самой, ее работы.
- Никаких перемен не будет, - говорит она твердо. - Ты что, хочешь все
здесь перекорежить?
И Нэнси не настаивает, она унаследовала благодушное безразличие матери.
Но зато поговаривает о том, чтобы поискать работы в Лондоне. "Такой, где
бы можно немножко развернуться". И вскидывает голову точно таким же
движением, как Табита. Она не только энергична, но и упряма.
Обеим ясно, что так продолжаться не может. Табита думает: "Пусть
уезжает. Я все равно не допущу, чтобы тут все перевернули вверх дном". Но
остается горькое чувство - этим молодым всегда всего мало.
С возвращением Бонсера их разногласия не затихают, скорее наоборот.
После трехнедельного загула он чувствует себя отвратительно. Жалуется, что
его надул какой-то букмекер, обидел какой-то друг. Судя по всему,
разругался с Гледис Хоуп. И хнычет с пьяных глаз: - В скупости меня,
кажется, никто не обвинит. А они меня выгнали как собаку. Кончено мое
дело, Пупси. Разбили-таки мне сердце. Теперь я долго не протяну.
Он неделями не встает с постели, и, хотя пить не перестал, вино уже не
бодрит его. Напившись, он только пуще распаляется на своих врагов,
начинает кричать: - Знаю, Тиб, ты тоже желаешь моей смерти. Ладно, недолго
тебе ждать.
Ни о каких перестройках, даже о ремонте он и слышать не хочет. -
Отвяжитесь вы от меня, дайте умереть спокойно.
На женщин он так озлоблен после таинственных оскорблений, которым
подвергся во время последнего загула, что больше не спускается в
вестибюль, а Нэнси вообще не хочет видеть. Но мужчинам известно, что в
спальне у него всегда найдется виски, и он рад любому посетителю, которому
может излить свои горести.
Особенно он радуется Годфри Фрэзеру - тот как раз приехал на пасхальные
праздники и выслушивает его почтительно и серьезно, как воспринимает и все
в жизни. "Берегись женщин, - внушает ему Бонсер, - акулы они, зубы загнуты
внутрь. Стоит им тебя ухватить - и крышка, смелют в порошок. Ты только
посмотри, что они со мной сделали! Ты посмотри, как жена мной помыкает, да
еще эта внучка! Сидят тут, как две вороны, и ждут, когда я сдохну. Чтоб
косточки обглодать".
Фрэзера пригласила на пасху Табита. Он болел, его посылают в санаторий,
и Табита решила: бедный мальчик, ему нужен уход.
Нэнси над ней смеется. - Ой, бабушка, ну и дипломат! Как будто я могу
второй раз увлечься этим растяпой. - Но, услышав, как Годфри кашляет, она
с азартом принимается лечить его - растирает ему грудь салом, пичкает
лекарствами. Она - как деятельная девчушка с новой куклой, укладывает
спать и поучает: - В такую погоду и на учения? Да ты что-нибудь
соображаешь? А все потому, что так уж нравишься себе в хаки.
И Табита и Нэнси считают, что Фрэзеру, который недавно записался в
территориальную армию, незачем ездить на учения. На его серьезный довод,
что ввиду угроз Гитлера готовиться к войне - наш долг, Табита возражает,
что война его не касается - с его-то слабыми легкими. А Нэнси кричит: -
Война? Не такой Гитлер дурак. Это все блеф. О господи, мало им прошлого
раза?
За этими словами - то же ощущение, которое изо дня в день и с утра до
ночи выражает в "Масонах" молодежь, - ощущение, что война стала бы
уродливой помехой в их веселой и насыщенной жизни. Ведь за двадцать лет,
прошедших с последней войны, жить молодым стало намного веселее. У них
больше денег, больше знаний, гораздо больше свободы. И если они не
воинствующие пацифисты, не коммунисты, не фашисты и не новоявленные
мистики, которых Нэнси презрительно именует "обетомирцами" ["Союз обета
мира" - британская пацифистская организация, основанная в 1936 году
священником Шеппардом], то от разговоров о войне они отделываются одной
сентенцией: "Войны быть не может. Линия Мажино неуязвима, а французская
армия лучшая в мире. Если Гитлер так глуп, что полезет воевать, его
разобьют за один месяц".
В Эрсли имеет хождение как неорганизованный, стихийный пацифизм от
невежества, так и воинствующая его разновидность; и Годфри Фрэзера, когда
он появляется там в военной форме, женщины в бедных кварталах провожают
осудительным взглядом, а мальчишки - злыми насмешками. Тех, кто требует
усиления воздушных сил, местная газета называет поджигателями войны, и
победу на муниципальных выборах обеспечивает лозунг "Сократить
вооружения!".
Однако Нэнси, хоть и смеется над Годфри и называет его шоколадным
солдатиком, скучает без него и берет с него слово приехать в следующую
субботу. Возможно, она просто не может обойтись без какого-нибудь молодого
мужчины, и вот уже Годфри проводит в "Масонах" все субботы и воскресенья.
Нэнси, словно и не знала за ним этих качеств, превозносит его ум, его
надежность. И говорит: - Эта работа в конторе убьет его. Ему нужно быть на
свежем воздухе. Нам бы надо купить здесь ферму и взять его в управляющие.
- Когда "Масоны" будут твои, можешь устроить ферму.
- А "Масоны" будут мои?
- Вероятно.
Узнав эту новость, Нэнси целый день ходит задумчивая, а потом
ограничивается замечанием, что если она правда унаследует "Масоны", то
уберет из ресторана дубовые потолочные балки - это что-то уж совсем
доисторическое.
В следующий приезд Фрэзера она водит его по всей усадьбе и объясняет,
какие где необходимы нововведения, а потом говорит Табите: - Годфри со
мной согласен, что танцевальную площадку нельзя оставить в таком виде. И
знаешь, он бы с этим делом вполне справился, и его юридические познания
могут пригодиться, если возникнут трудности с разрешением на спиртное.
Неделю спустя она объявляет, что они помолвлены. - Я сказала Годфри -
почему и не пожениться, тогда он мог бы плюнуть на свою несчастную
контору. - И, с удовольствием входя в новую роль - роль рассудительной
молодой женщины, умеющей жить, - она объясняет Табите, какая это удача,
что Лу Скотт дал ей отставку: - Порезвиться с ним было неплохо, но брак -
это совсем, совсем другое дело. Это, скорее, содружество. Главное - чтобы
муж и жена уважали друг друга. - Годфри Фрэзер, по ее словам, чистое
золото, не уважать его просто невозможно, и заканчивает она очень
серьезным тоном: - Я, конечно, не ручаюсь, что буду счастлива, на это
рассчитывать никто не может, но у меня, черт возьми, побольше шансов, чем
у тех, кто выскакивает замуж вслепую, очертя голову.
- А много ли ты думаешь о Годфри, когда так рассуждаешь? - спрашивает
Табита, подчеркивая эгоистичность Нэнси.
- Знаю, знаю, бабушка, я эгоистка, но Годфри поможет мне исправиться. У
него такие рыцарские принципы.
О помолвке объявляют. Родуэлы шлют поздравления. И Бонсер, к всеобщему
удивлению, соглашается на то, чтобы Годфри ушел со службы и стал его
помощником в "Масонах". - Осточертели мне бабы, жужжат, как мухи, а толку
чуть. То ли дело мужчина, настоящий мужчина, солдат. Да, только я, старый
солдат, способен оценить такого человека, как Годфри, - он достоин
доверия. Слов нет, для Нэнси он слишком хорош, да нынешние девчонки, черт
их дери, все одинаковы, все шлюшки, ничего святого для них нет. Да, теперь
и умереть не жалко, буду хотя бы знать, что "Масоны" остались в хороших
руках.
Нэнси не желает тянуть. - Поженимся, и к стороне, - говорит она. - К
чему эти долгие помолвки, одна морока.
И день свадьбы уже назначен, но тут Чемберлен отправляется в Мюнхен, и
Фрэзер решительно заявляет, что надо повременить, "пока ситуация не
прояснится".
Фрэзер считает, что в случае войны бомбардировки с воздуха произведут в
Англии большие разрушения и что человек не имеет права покинуть молодую
жену, может быть беременную, Когда в стране будет смятение, и паника, и,
скорее всего, голод и революция, которые, конечно же, последуют за такой
катастрофой. Но даже беглое упоминание об этом сердит обеих женщин. Табита
сердится, потому что все свои помыслы сосредоточила на этом браке, уверив
себя, что он поможет Нэнси угомониться. Самое это слово символизирует в ее
глазах целый мир, безопасный и прочный, все, чего она желает для Нэнси и
для хозяйки Амбарного дома. А желает она этого потому, что в глубине души
уверена: война будет, и, как и в прошлую войну, вся молодежь, не связанная
узами брака и семейных интересов, снова сорвется с места, разлетится по
всему свету и окончательно собьется с пути. А Нэнси сердится потому, что
уверена: войны не будет, и зря Фрэзер принимает Гитлера всерьез. -
Казалось бы, Чемберлен достаточный авторитет, даже для Годфри.
Чемберлен-то знает, у него в руках вся секретная информация. - И
рассказывает всем и каждому, что ей известно из самого достоверного
источника - от одного немца, который "лично знаком с Геббельсом и вообще
ужасно симпатичный", она встретила его у одних знакомых, - что немцы очень
любят англичан и никогда даже не помышляли о том, чтобы воевать с ними. Ей
с готовностью верят, потому что тысячи других англичан слышат то же самое
от симпатичных немцев, которых в этом году можно увидеть в Англии повсюду
- в школах, в родовых поместьях, на лондонских обедах, на молодежных
конференциях. Все это молодые люди приятной наружности, воодушевленные
высокими идеалами и разъясняющие программу нацистов, и все вполне
искренние, поскольку они и отобраны были за свою искренность и свои
идеалы.
Порой они сокрушаются по поводу того, что происходит в Германии -
травля евреев, нападки на церкви, и добавляют: - Но понимаете, это
переворот. При всяком государственном перевороте хорошее соседствует с
дурным; от дураков и мерзавцев
...Закладка в соц.сетях
