Жанр: Драма
Радость и страх
... В этом споре университетские друзья Джона и Кит, разумеется, целиком на
их стороне. Большинство преподавателей младшего поколения, люди серьезные
и мыслящие, без радости вспоминая собственное детство, решительно осуждают
религиозное воспитание детей.
Разрыв между Табитой и родителями Нэнси явно назревает, но происходит
он в конце концов совершенно неожиданно.
Среди близких друзей Кит выделяется некий Родуэл, молодой человек,
дважды потерпевший поражение на местных выборах, но очень популярный среди
студентов. Он химик, умный, живой, способный оратор и ярый поборник
всевозможных реформ. Кит помогает ему в общественной работе, и он часто и
подолгу бывает у них дома. На вечеринках, когда Джон собирает у себя своих
студентов, а Кит - своих товарищей по социальным исследованиям, он - душа
общества.
Он холост, высокий брюнет, красивый, точно с рекламы мужских
воротничков, приятный в обхождении; и Табита, видя, как с ним считаются
друзья Джона в квартире Джона, сразу проникается к нему резкой антипатией.
И вот однажды в конце декабря, когда человек пятнадцать слушают его
сообщение о церковной собственности в Эрсли, Табита появляется в квартире
с большим" свертком рождественских подарков для Нэнси и, как всегда
игнорируя Родуэла, идет искать внучку сперва в детской, потом в спальне. А
не найдя ее и только потревожив всех собравшихся, вдруг восклицает, ни к
кому не обращаясь: - Церковь хотя бы пытается делать добро. Она не
утверждает себя ложью!
- Как вы сказали? - переспрашивает Родуэл.
- Это неправда, что церковь наживается на трущобах. Она только владеет
землей. Это не она выбрасывает людей на улицу, если они не следят за
чистотой.
Всем ясно, что она вне себя от ярости. Родуэл, деликатно выждав паузу,
предлагает помочь ей поискать Нэнси и находит-таки ее в квартире этажом
ниже, где она играла с подружкой. Но Табита его не прощает. Она тут же
одевает Нэнси и уводит в парк.
Кит не может простить бестактности по отношению к гостю, тем более к
общему кумиру Родуэлу. В письме к Табите она просит ее не дарить Нэнси
библейских рассказов. "Я знаю, как Вы смотрите на религиозное воспитание,
но для Нэн слишком сложно, когда разные люди внушают ей разные взгляды". И
добавляет в постскриптуме: "Мне кажется, не совсем справедливо обвинять
мистера Родуэла в своекорыстии. Он уже давно был бы членом муниципалитета,
если бы не вел борьбу с домовладельцами из-за трущоб".
После этого Табита перестает бывать у сына. Она чувствует себя вправе
видеться с внучкой тайком и поджидает ее в парке. Нэнси, быстро сообразив,
что к чему, входит с ней в сговор. Она с восторгом поглощает конфеты и
сказки, а дома о их встречах не рассказывает.
Отпускать же Нэнси в "Масоны" ни Джон, ни Кит не считают возможным. Ибо
гостиница уже приобрела дурную славу. Она первой в Эрсли стала обслуживать
клиентов нового типа - молодежь в машинах, для которой главное - удрать из
дому; и туда, естественно, устремилась всякая сомнительная публика.
Бонсер сам способствовал тому, что почтенные обыватели Эрсли на чем
свет стоит клянут его гостиницу. Как и в Пайнмуте, он пытался найти
сторонников среди столпов города. Он написал в местную газету письмо о
том, что город страдает от недостатка разумных и невинных развлечений, он
предложил два раза в месяц устраивать танцы и провести конкурс красоты на
приз в виде легковой машины и месяца в Париже.
А в результате - заявление Общества охраны старины с решительным
протестом против каких-либо перестроек и пристроек в знаменитой старинной
гостинице, да еще ряд рассерженных писем в редакцию от судей, членов
городского управления, одной матери, двух викариев и трех пасторов,
утверждающих, что "Масоны" - позор для всей округи и пагубный соблазн для
нашей молодежи. На заседании городского совета даже вносится предложение
лишить Бонсера права торговать спиртным, и кто-то кричит с места: "Нечего
называть его полковником, он такой же полковник, как я!"
Дело, однако, тем и ограничилось, так как выяснилось, что "Масоны" не
входят в черту города.
Но Бонсер оскорблен до глубины души. Оказывается, в Эрсли у него есть
враги? Это выше его понимания. И поскольку он вел себя здесь еще более
шумно и расточительно, чем в Пайнмуте, и одевался еще более кричаще;
поскольку изо дня в день с бешеной скоростью носился в машине по улицам и
напивался во всех ресторанах; поскольку, короче говоря, он прекрасно
проводил в Эрсли время - только Эрсли виноват в том, что не оценил его.
Он грозит закрыть "Масоны" и бросить неблагодарный город на произвол
судьбы. Однако, вспомнив, что "Масоны" уже приносят неплохой доход, всего
лишь отбывает в Пайнмут, где можно утешиться с мисс Спринг и есть
благовидный предлог, чтобы навещать Табиту не чаще раза в месяц.
А вся беда в том, что он допустил серьезный просчет: приравнял Эрсли,
солидный город, где полно благонамеренных граждан, промышленников,
кустарей, к Пайнмуту, приморскому курорту для состоятельных пенсионеров и
обслуживающих их поставщиков. В Эрсли имеется общественное мнение и
какие-то моральные критерии, а в Пайнмуте - только досуг и хороший вкус.
97
Нэнси не бунтует против запрета бывать у бабушки в "Масонах". Она
уловила, что старую женщину считают нелепой, а нелепые люди ей не по душе.
Постепенно превращаясь из розового шарика в плотную коренастую девчушку,
она внимательно приглядывается к бабушке. Когда Табита встречает ее в
парке с конфетами, поцелуями и разговорами об Иисусе, она съедает конфеты,
равнодушно подставляет щеку для поцелуя, хихикает в ответ на благочестивые
поучения и убегает, не переставая громко хихикать.
А поступив шести лет в школу, очень скоро начинает стыдиться бабки и
так ловко увертывается от свиданий, что Табита, махнув рукой, и сама их
больше не ищет.
В школе Нэн очень нравится, главным образом потому, что она,
оказывается, способная и ее хвалят. Она учится с упоением, становится
первой ученицей. И когда нехорошие девочки, которые не хотят стараться, а
играют на улице, дразнят ее за ее же добродетель, отзывается о них
свысока, бессознательно копируя голос и интонацию матери: "Эта глупышка
Нелли опять дергала меня за волосы, а мне все равно. Просто она дурочка".
Джон и Кит с удовольствием отмечают, что девочка, очевидно,
унаследовала сильный и решительный характер.
В 1930 году, в девять лет, Нэнси уже переведена в первый класс средней
школы и верная кандидатка на приз по английскому языку. На беду, новой
учительнице мисс Фишер, которая, возможно, не любит в детях самомнения,
случилось нелестно отозваться о ее грамматических ошибках.
Самолюбие Нэн уязвлено, и после урока, рассказывая об этом происшествии
одной подружке и сопернице, девочке в очках, самой серьезной в школе, она
вдруг начинает передразнивать учительницу. Серьезная девочка поражена,
даже испугана: лицо у Нэнси все перекосилось, а говорит она громко и
неестественно - прямо карикатура на идеально правильную речь мисс Фишер.
Она в тревоге оглядывается - разве можно вести себя так неприлично, а
вдруг заметят? Заметили. Сбежались целой толпой. Серьезная девочка вовремя
стушевалась, а в Нэнси точно бес вселился, шарж на мисс Фишер становится
все грубее. Толпа, сбежавшаяся, чтоб поиздеваться над этой зазнайкой Нэнси
Бонсер, глядит насмешливо, но и удивленно. Какой-то миг Нэнси, оказавшись
у всех на виду, колеблется на грани всенародного позора. Но устоять перед
силой и злобной меткостью ее искусства невозможно. Девочки, совсем было
собравшиеся осудить ее за безнравственное поведение, начинают смеяться,
потом хохочут уже неудержимо, и Нэнси, сама того не ожидая, одерживает
блестящую победу.
После этого девочки наперебой просят ее "представить мисс Фишер".
Двенадцатилетние и те не прочь полюбоваться - правда, издалека, чтобы не
уронить, свое достоинство.
А когда этот номер приелся, оказалось, что Нэн может изобразить любого
из учителей. Даже преподавателя музыки, которого старшие девочки обожают,
а младшие не слушаются.
Такое бунтарское искусство ценится в любой школе. Спрос на Нэнси
растет. А она, когда не лицедействует, обдумывает и готовит новые номера,
уроки же постепенно запускает. Сперва она только перестает продвигаться
вперед, так что Джон и Кит лишь через год замечают, что она отстала. А так
как причина этого им неизвестна, они внушают друг другу, что девочка
переживает какую-то естественную реакцию, что ей пора было немного
замедлиться в своем развитии.
Когда в записках учителей начинает мелькать фраза "Нэнси не
интересуется учением", когда ее наказывают, когда в одиннадцать лет ее не
переводят в следующий класс и в прежнем классе она съехала на одно из
последних мест, позади десятилетних, - вот тогда они бьют тревогу. В ход
идут угрозы, уговоры, подкуп. Нэнси отделывается обещаниями, которых и не
собирается выполнять, или полным равнодушием. Ни отца, ни мать она не
приучена любить, и успела убедиться, что перед ее пассивным сопротивлением
и упорным враньем они бессильны.
Во всем ее облике проступает ленивая, тупая хитрость. Младенческое
очарование ее давно исчезло, теперь это некрасивая девочка с круглой
нахальной рожицей, коротким носом и большим, всегда полуоткрытым ртом -
огрубленное издание бабки при совсем непохожем выражении лица.
И на каждый упрек у нее готов ответ: - Да я стараюсь, мам, просто эти
учительницы ко мне придираются.
Кит в отчаянии стонет: - Безобразие, пальцем не пошевелит, если не
стоять все время у нее над душой, а мне некогда, - Джон между семинаром и
комиссией кричит на бегу: - Ничем она не интересуется, просто уму
непостижимо, голова у нее совершенно пустая.
И такое же мнение складывается у всех взрослых, если они видят, как
Нэнси нога за ногу плетется из школы, заложив за щеку конфету, обхватив
рукой шею подружки. Девочки хихикают, выписывают по тротуару кренделя,
натыкаются на какого-то старика и, поглядев на него с веселым презрением,
идут дальше и еще десять минут давятся от смеха, уже забыв, чему смеются.
Впрочем, между собой они ладят как нельзя лучше. И, обмениваясь им одним
понятными шутками, взглядами, тычками и тайными признаниями, чувствуют
себя вольготно, как мыши в подполе. Своей жизнью они вполне довольны.
Когда Кит и Джон поражаются, как ужасно изменился у Нэнси характер, они
не замечают логики этих изменений. Нэнси, некогда учившаяся охотно, чтобы
быть первой в классе, теперь нашла себе роль поинтереснее - пользоваться
всеобщей известностью, притом так, чтобы девочки любили ее и ласкали, а
учителя терпеть не могли. Ничто так не развращает, как популярность, и
после двух лет, озаренных лучами славы, Нэнси - пренеприятная особа. Она
дергает за волосы благонравных малявок, а когда те плачут, грубо ругает
их. От нее же обидные слова отскакивают как от стены горох. "Ну тебя, Нэн
Бонсер, - визжит несчастная малявка, доведенная до слез щипками и
издевками. - Противная, у тебя дедушка кабак держит".
На что Нэнси, подбоченясь, согнув одну ногу в колене и глядя через
плечо - поза, выражающая крайнюю степень хулиганского презрения, -
отвечает: "Подумаешь!"
Нэнси за последний год много слышала про своего дедушку - в Эрсли о нем
опять заговорили. Из заметки в "Светской хронике", новом разделе местной
газеты, стало известно: полковник Бонсер, владелец старинной гостиницы
"Герб Масонов", что на Лондонской дороге, намерен по возможности
восстановить ее первоначальный вид, такой, какой она имела еще в
пятнадцатом веке, когда в этой харчевне под покровительством св.Христофора
останавливались паломники, направлявшиеся в Святую землю. "Это начинание
полковника Бонсера можно только приветствовать, оно воскресит для нас
памятник архитектуры, прославленный в истории Эрсли".
На самом деле решение Бонсера реставрировать "Масоны" вызвано не
столько патриотическими чувствами, сколько соображениями спроса. С
увеличением на всех дорогах потока машин, все более дешевых, быстрых,
легких в управлении, гостиницы так размножились, что "Масонам" стало
трудно выдерживать конкуренцию. Бонсер пригласил архитектора, который уже
реконструировал несколько деревенских харчевен "в староанглийском стиле",
и работа закипела. Через месяц старое здание сровняли с землей, а через
полгода на его месте вырос псевдотюдоровский дом с острой крышей и
псевдодубовыми потолочными балками, псевдомутным стеклом в решетчатых
окнах, стенами, обшитыми папье-маше под дуб, и полами, вымощенными плитами
из линолеума. Каретный двор накрыт крышей - там будет площадка для танцев;
риги превращены в гаражи; на месте фруктового сада вырыт бассейн для
плавания; и огромная арка с электрической рекламой, обращенной к двум
пересекающимся шоссе, поражает воображение путника среди тихих лесов и
полей.
Дельцы из Эрсли любуются искусством архитектора, но пророчат, что
заведение Бонсера, подобно многим оригинальным произведениям искусства,
принесет одни убытки. Каким образом, вопрошают они, смогут приносить доход
танцевальный зал и бассейн, поле для гольфа и площадка для катания на
роликах, если все это расположено в четырех милях от города? Но они
ошибаются. Сами того не зная, они видят перед собой первый мотель (даже
слово это им еще не знакомо); и он с первых же дней пользуется бешеным
успехом.
Конечно, не обошлось без протестов. Чем больше посещаются "Масоны", тем
громче протесты. И наконец подается петиция в совет графства, собравшая
более тысячи подписей частных лиц, а также представителей Общества
ревнителей старины, Воскресной школы, Лиги защиты Субботнего дня и
Ассоциации консерваторов, - все они требуют, чтобы заведение Бонсера было
закрыто.
Но еще задолго до того, как это коллективное начинание прошло стадии
предложения, обсуждения, консультации и организации, сами подписавшие его
поняли, что понапрасну тратят время.
Вокруг Эрсли, в радиусе тридцати миль, появился уже десяток мотелей.
Всем ясно, что с закрытием "Масонов" молодежь попросту устремится в
поисках развлечений еще дальше от дома. Вероятно, у большинства жителей
Эрсли и, во всяком случае, у подавляющего большинства его солидных и
уважаемых граждан "Масоны" вызывают ненависть и страх. Но и они уже смутно
ощущают - это носится в воздухе, - что такие заведения будут возникать и
пресечь этот процесс невозможно. Он куда могущественнее, чем церкви, чем
советы городов и графств, чем родители. Словно действует какая-то
вселенская сила, молодое воображение, ищущее новой пищи, - словом,
творческое начало.
Даже читательских писем с нападками на "Масоны" газета больше не
печатает, ибо газета не желает терять подписчиков, а Бонсера теперь
поддерживают младшие представители деловых кругов - те тридцатилетние, что
только входят в силу и спешат покончить с предрассудками. Среди них он
главным образом и вращается со времени нового взлета "Масонов". Интуиция
не обманула его - в городе полно свободных денег, и он становится
гражданином Эрсли, жертвует на местную благотворительность, и многие члены
городского управления с радостью у него обедают. Его враги могут теперь
ругать его только между собой, в частных беседах. Правда, ругань их от
этого еще злее. И эта-то злость прозвучала в словах, которые злосчастная
малявка бросила в лицо Нэнси.
До сих пор Нэнси не интересовалась "Масонами". А что до Бонсера, то,
если она и видела порой, как по улице мчится огромная алая машина, и
слышала, как люди не то восхищенно, не то осудительно провожают ее словами
"Опять этот полковник!", придавала им не больше значения, чем Табите.
Но теперь, неизвестно почему - может быть, потому, что уж очень ядовито
обругала Бонсера та девчонка, - в ней проснулось любопытство. Она
спрашивает, правда ли ее дедушка держит кабак, и, узнав из краткого ответа
матери, что ему принадлежат две гостиницы, в том числе "Масоны", куда ей
строго запрещается ездить, сразу решает там побывать.
Сбежав, далеко не в первый раз, с урока гимнастики, она едет автобусом
до перекрестка, а потом с большим интересом осматривает мотель снаружи и
возвращается в город. Об этом приключении она рассказывает подружке, та
загорается, и вторую поездку они предпринимают уже вдвоем. На этот раз они
обследуют двор и заглядывают в ресторан. Их окликает официант: - Эй, вы
тут чего не видели? - но они не убегают. Нэнси ничего не боится: в школе
она привыкла к положению "неисправимой", оно только прибавляет ей
наглости. Уставившись на официанта, она облизывает губы, как бы давая
понять, что ей и язык показать недолго. Когда же он хватает ее за руку,
чтобы выставить за дверь, вырывается и заявляет: - Вы меня не трогайте, а
то скажу полковнику Бонсеру, он мой дедушка.
- Ах, вот как, мисси, что ж вы его не узнали? Вон он сидит, в баре.
Нэнси видит за одним из столиков двух дородных мужчин, таких
краснолицых, точно в жилах у них не кровь, а портвейн, подходит ближе и
говорит, глядя в пространство между ними: - Я Нэн. Этот человек не
поверил, что вы мой дедушка.
И тот из двоих, что чуть потолще и лицо лоснится чуть посильнее,
улыбается, блеснув зубами, и говорит: - Как же ты сюда попала?
- Просто приехала на автобусе.
- Повидать бабушку?
- Нет, вас.
Бонсер хохочет и обращается к своему собутыльнику, известному в Эрсли
букмекеру: - Какова, а? Вся в меня.
А через две минуты Нэнси уже сидит у деда на коленях и уплетает шоколад
под одобрительными взглядами обоих мужчин. Подруга ее робко жмется в
сторонке.
После этого поездки в "Масоны" становятся для Нэнси первым
удовольствием. Она ездит туда автобусом или ее подвозят попутные машины; а
не то назначает деду свидание, и он, подхватив ее в условленном месте, с
торжеством увозит в своем огромном автомобиле.
А когда Кит и Джон, услышав, что в "Масонах" видели девочку, очень
похожую на Нэнси, призывают ее к ответу, она врет так беззастенчиво, что
им становится стыдно. Они пасуют перед столь изобретательной лживостью. У
Нэнси что ни слово, то враки. Пока Кит сидит на собрании у Родуэла, очень
важном собрании по поводу жилищ для бедняков, а Джон выцарапывает одного
из своих студентов из истории, грозящей испортить ему всю карьеру, она
успевает побывать в "Масонах" и вернуться, готовая клясться, что ни на
минуту не отлучалась из дому.
Видимо, не пускать ее в "Масоны" - безнадежная затея; и родителям
ничего не осталось, как смириться со своим поражением. Они безоружны
против этой силы упрямства и обмана. И Кит вздыхает: - Девочка явно пошла
в бонсеровскую семью. Она знать ничего не хочет, кроме своих удовольствий.
Однако же Кит, вообще нечуткая к душевному состоянию окружающих,
ошиблась насчет Нэнси. Бывать в "Масонах" для нее не просто удовольствие.
С переходом из детства в отрочество эта неказистая девочка переживает
минуты острой непонятной тоски. "Масоны" она любит чуть ли не больше
прежнего, но к этой любви примешивается теперь тревога, смятение. Она
пользуется любым случаем, чтобы удрать туда - к пирожным, конфетам,
бассейну, болтовне с веселыми гостями, но радуется всему этому только в
обществе деда. К Бонсеру она привязалась страстно. Однажды она нашла его в
саду вдвоем с молодой женщиной, и он так разозлился, что закатил ей
оплеуху. В ту ночь Нэнси изведала предельное отчаяние и горе. Она
проплакала несколько часов, затыкая рот подушкой, чтобы не услыхали
родители, и утром еще чувствовала себя разбитой. Неделю она не
показывалась в "Масонах". Слишком ей было стыдно, слишком страшно, что
дедушка ею недоволен.
Даже слава "скверной девчонки", утвердившаяся за нею в школе, уже не
радует ее. Она грубит не только учителям, но и своим поклонницам. Ищет
уединения и мрачно размышляет о своей судьбе. Начинает себя ненавидеть и,
глядя в зеркало, с отвращением отмечает, какой у нее большой рот и
маленькие глаза, какая короткая шея и толстая грудь. Нет, лучше умереть.
Но в тот же день, бредя по Хай-стрит и неистово себя жалея, она слышит
возглас: "Здорово, малышка!" - и видит, как из машины к ней склоняется
круглое, точно солнце, лицо Бонсера. Он поворачивается к своему соседу,
самому богатому в Эрсли ресторатору. - Знакомьтесь, моя внучка. Мы с ней
друзья. Видали? Это она мне свидание назначила. О, эта далеко пойдет,
будьте уверены... Ну, лиса этакая, что еще надумала? Покататься? Ладно,
лезь сюда. Да ты что ж не здороваешься?
- Ой, дедушка. - Она птицей впархивает в машину и обнимает деда за шею.
Миг - и она пристроилась рядом с ним и уже мчится прочь от ненавистного
Эрсли. Она переполнена такой любовью, такой благодарностью, что не может
выразить свои чувства словами, а только тычет его локтем в бок. Ибо она
понимает, что прощена, что полубог, давший ей пощечину, не держит на нее
зла.
Она прощена, и от этого Бонсер ей еще милее - у нее не осталось
сомнений, что в "Масонах" она желанная гостья. Она таскается за ним как
собачонка, вполне довольна, если раз в полчаса он дарит ее улыбкой,
блаженствует, забравшись к нему на колени. Она надоела бы ему до смерти,
если б ее обожание не радовало его, если бы у них не было общих интересов,
если б их не связывала близость, не поддающаяся разумному объяснению. Оба
они любят быструю езду, сладкие пироги, сплетни и джаз. Для обоих нет
большего наслаждения, как мчаться куда-то с бешеной скоростью, зная, что
рядом есть родственная душа. Оба любят все новое, самый последний крик.
Когда Бонсер придумал фонтан, освещенный цветными лампочками, Табита
морщилась, но Нэнси плясала от восторга. А в 1934 году он выписал
радиоприемник, и они вместе ползают по полу в вестибюле среди проводов и
ламп. Бонсер хватает отвертку, обещает улучшить звук, и тут же наступает
молчание. Он клянет инженеров на заводе - ни черта в своем деле не смыслят
- и вызывает механика. Когда же приемник наконец оживает, он торжествующе
и самодовольно крутит ручку настройки и дает пояснения: "Вот Москва...
нет, Берлин, а вот Нью-Йорк". И лицо Нэнси, оглядывающей публику, словно
говорит: "Правда, он маг и волшебник?"
- Вот, пожалуйста, Ла Скала, Милан. Этот человек поет за три тысячи
миль от нас - видали вы что-нибудь подобное?
На его лице, которое с каждым годом процветания становилось все краснее
и толще, пока не стало таким же круглым, как у стоящей рядом с ним внучки,
и даже на лицах юных скептиков, заехавших сюда выпить, а теперь
столпившихся в вестибюле, чтобы увезти с собой новый анекдот про старого
Дика Бонсера, написано изумление, придающее и самым прожженным из них
невинный и глуповатый вид.
Он опять покрутил ручку, и комнату заполнил истерический визг.
"Гитлер!" Бонсер победно улыбается, словно этот демагог выполняет его
личную волю. - Его небось одновременно слушают сто миллионов. А еще
говорили, что все на свете изобрели англичане.
В глазах внучки Бонсер - самый великий человек на свете. Она все
замечает - как он отдает приказания садовникам и официантам, как велит
построить новую теплицу, расширить бассейн. А вот он стоит в вестибюле,
окруженный смеющимися девушками и важного вида мужчинами - они приехали на
дорогих машинах нарочно, чтобы послушать его шутки или просто пожать ему
руку.
Они смеются над Бонсером, но знакомством с ним дорожат и даже
хвастаются. Ибо он теперь признанный "оригинал", со всеми вытекающими
отсюда преимуществами. Даже члены Свободной церкви взирают теперь с
улыбкой на его кричащие костюмы и показывают знакомым его роскошную машину
как местную достопримечательность. Любые его словечки запоминают и
повторяют, потому что они исходят от "полковника".
И еще в нем привлекает так называемая лихость. Он пьет, играет, целует
девушек. Широко известно, что он - тайный владелец нескольких ночных
притонов, но это ему не вредит - ведь девять десятых жителей Эрсли
посещают эти притоны. Когда полиция устраивает облаву на какой-то клуб и
владельца, старого рецидивиста, приговаривают к шести месяцам тюрьмы,
газеты это одобряют, но улица издевается. По общему мнению, судьи косны и
мстительны; в автобусах и в барах незнакомые люди дружно решают, что "не
обошлось без доноса".
"Кто-то на него накапал".
"Не сумел заручиться поддержкой, где следует".
"Ему бы посоветоваться с Диком Бонсером. Этот-то знает все ходы и
выходы. Ему облава не грозит".
И такое мнение принимается благожелательно. Даже последнему бедняку
приятно, что Дик Бонсер умеет обойти закон и ладит с полицией. Он окружен
ореолом пирата, разбойника, человека, которому сам черт не брат.
А Нэнси, когда она в сумерках прокрадывается домой, еще чувствуя на
губах поцелуй великого человека, кажется, что с солнечных высот она
спускается в страшную, унылую темницу. Мать, на ее взгляд, скучнейшее
существо, вечно она возится с какими-то бумагами, вечно пилит ее, чтобы
занималась. Отца она презирает и жалеет, но больше все-таки презирает -
никчемный человечишка, сутулый, лысеющий, плохо одетый, нерешительный. И
еще она знает - чувствует всеми нервами, - что над н
...Закладка в соц.сетях
