Жанр: Драма
Радость и страх
...для ванночки Джона
недостаточно горяча или молоко принесли с запозданием. Пришла в ярость,
когда однажды вечером какие-то офицеры, притормозив у ворот, разбудили
ребенка клаксоном. Про Бонсера, которого за последнее время несколько раз
доставляли домой пьяным и весьма громогласным, потому что ему для
поддержания в себе воинского духа требуется все больше спиртного, она
говорит: "Право же, бабушка, его нельзя выпускать из дому, он марает наше
доброе имя". А с самой Табитой обращается как строгая дочь. Велит ей
отдохнуть: "Брось ты мучиться с этими счетами, бабушка, давай я ими
займусь". И подсчитывает столбики цифр, которые у нее никогда не сходятся,
а на жалобы Табиты возражает, что "почти сошлось, ну и ладно". Она даже
гордится своими бухгалтерскими способностями, потому что умеет считать
быстро и всегда у нее "почти сходится". Или она усаживает Табиту в кресло:
"Ты вспомни, миленькая, что доктор сказал про твое сердце. Хватит с тебя
на сегодня лестниц. Я сама все проверю". И обходит весь дом - не
вприпрыжку, как бывало раньше, а с достоинством рачительной экономки,
сознающей свое высокое положение.
Табиту радует непривычная заботливость и трудолюбие внучки, однако то и
другое доставляет ей много неудобств. Она терпеть не может, чтобы с нею
цацкались, и она знает, что домашняя работа Нэнси отличается не столько
основательностью, сколько внешними эффектами. Она сидит как на иголках,
прислушиваясь к шагам над головой, быстро переходящим из комнаты в
комнату, и наконец, не выдержав, пускается вдогонку. А настигнув Нэнси,
показывает ей покрытый пылью палец: - Вот, полюбуйся, с твоего же камина.
А под кровати ты когда-нибудь заглядываешь?
В ответ на эти упреки Нэнси ограничивается гримасой, означающей: "Я
очень занята, я молодая жена и мать, а не старая наседка, помешанная на
столах и стульях. Роль женщины я понимаю более широко".
Но в этой новой роли она не желает опустить ни одной детали. Она хочет
вязать, шить, своими руками одевать ребенка. Ругательски ругает школу, где
их не учили ни шить, ни стряпать. Поносит учительниц: "несчастные старые
суфражистки".
- Но я тоже была суфражисткой, - говорит Табита. - Ты не имеешь права
презирать суфражисток. Некоторые из них пожертвовали жизнью, чтобы
добиться для тебя права голоса.
- Ты была не настоящая суфражистка, - возражает Нэнси, составившая себе
о суфражистках собственное, весьма субъективное представление. И в
увлечении новым искусством, имя которому жизнь женщины - дети, шитье,
стряпня, - она готова чернить всех, кто на него ополчался, все поколение
ее матери. Она говорит о них с гневной насмешкой: "Любители единственного
числа - один голос, одна шляпа, один ребенок, и все никудышнее". Сама она
намерена иметь "настоящую семью" - шестерых детей, не меньше.
- Думаю, у Джо найдется что сказать по этому поводу, - сухо замечает
Табита.
- Да, от Джо их придется держать подальше. Но это уже вопрос метода,
правильной организации дела.
117
Табита всегда готова критиковать Паркина, потому что его роман с
Филлис, по словам Годфри, продолжается и он, по-видимому, серьезно к ней
привязан. "Похоже, что это особый случай", - говорит Годфри. Сам он
остался преданным другом Нэнси и хочет с помощью Табиты утаить от молодой
жены открытие, к которому она, очевидно, еще не подготовлена. - Не
пускайте ее в город, когда он в отпуске, - говорит Годфри, - я буду
вас-предупреждать.
Но однажды Паркин привез свою Филлис в Эрсли на конец недели. Они
остановились в Гранд-отеле и демонстративно появляются вместе на улице.
Бонсер сразу узнает об этом от одного из своих дружков и, радуясь всякому
случаю насолить Нэнси, которую он считает своим врагом, потому что она
заботится о Табите, говорит ей: - Этот твой муженек поселил свою девицу в
Гранде. Я всегда говорил, что он гад - никаких традиций!
Нэнси, не скрывающая своего презрения к Бонсеру, не удостаивает его
ответом. Но, побывав тайком в Эрсли, рассказывает о своих впечатлениях
весьма откровенно: - Да уж, не ожидала. Ты бы видела эту особу! Даже не
красивая. Какая-то блондинистая размазня, и притом явная дура. Я думала, у
Джо хотя бы есть вкус.
Наутро за завтраком она вдруг спрашивает: - Ты как думаешь, Джо привез
эту тварь в Эрсли нарочно, чтобы меня уесть? По-твоему, он меня ненавидит?
Вопрос этот не дает ей покоя, она то и дело к нему возвращается. "Не
может быть, чтобы он до такой степени меня ненавидел, это же утомительно".
Или замечает: "Джо, конечно, подлец, но он не мстительный".
Она стала задумчива, даже рассеянна. Проклятый вопрос свербит у нее в
мозгу, как те песчинки, что, проникнув в раковину, заставляют устрицу
постепенно вырабатывать жемчужины.
- Не знаю, за что, собственно, ему меня ненавидеть, - говорит она через
неделю, когда навязчивая мысль отразилась и на ее лбу в виде двух тонких
вертикальных морщинок между бровями, и в ее голосе, который звучит
осудительно.
А через месяц, когда они с Табитой мирно коротают вечер, благо Бонсер в
Эрсли выпивает с приятелями, она заявляет: "В общем-то, не знаю, почему бы
Джо и не возненавидеть меня; я его жена и родила ему ребенка, а для него и
то и другое нож в сердце, хуже, чем отстранение от полетов". И опять
становится оживленной, деятельной. Она развязалась с проклятым вопросом,
сделала свою жемчужину твердой и гладкой.
Но в ней прибавилось раздражительности и строгости. Морщинки и
осудительные интонации исчезли не до конца. Усилия мысли отложились в виде
душевной горечи, как соли в суставах спортсмена. Она бранит Табиту. С
горничными, молоденькими девушками, которые пошли в горничные только
потому, что их по возрасту или по неблагонадежности не взяли на завод, она
так строга, что Табита вынуждена за них заступаться: - В такое трудное
время выбирать не приходится.
Но Нэнси, выставив вперед полную грудь, отвечает решительно: - Что они
бездельничают - это еще куда ни шло. Но водить сюда мужчин я им не
позволю. Это бы значило вообще махнуть рукой на дисциплину.
Чем больше у нее обязанностей, тем ей как будто приятнее. С грязью от
беженцев она воевала чуть ли не более яростно, чем Табита, но, когда в
1944 году те наконец добились, чтобы их увезли в Лондон, ей словно чего-то
недостает. Она с радостью встречает нового гостя, поначалу напугавшего
Табиту, - старого Гарри, которого по каким-то секретным военным
соображениям выселили из пансиона на юго-восточном побережье.
Гарри пять лет как овдовел, три года как бросил практику и предпочел
одиночество, лишь бы не жить вместе с молодой женой Тимоти, которую он
изображает тиранкой, одновременно скупой и излишне суетливой, неспособной
создать в доме атмосферу покоя и сердечного тепла. Он горько оплакивает
свою верную Клару. Без нее он уже не смог больше работать и вообще почти
потерял связь с жизнью. Слишком долго она лишала его всякого человеческого
общения. Он беспомощен и раздражителен, сморщенный старичок, немногим
солиднее Табиты. От прежней его энергии и целеустремленности остались одни
внешние проявления. Уже за завтраком он начинает торопиться, но через
полчаса возвращается из сада или с поля усталый и растерянный, словно сам
не знает, зачем ходил туда. Он часами сидит, словно погруженный в
раздумье, и вдруг подскакивает от стука дождя по стеклу и говорит: "Дождь
пошел" либо вздрагивает, заслышав шаги Табиты, и сердито покрикивает:
"Посиди ты спокойно, Тибби. Правду Нэнси говорит - ужасная ты непоседа. Да
и то сказать, ты с детства была неугомонная".
Табита в его глазах, как и прежде, малый ребенок, человек несерьезный,
чья безответственность и сейчас еще таит в себе угрозу. Его воображение,
давным-давно загнанное в глубокий туннель, где оно продвигалось ползком,
пока туннель внезапно не кончился вместе с его работой, повернуло вспять
от мрака впереди к ближайшей светлой точке в другом конце туннеля. А там
ему видится детство и непослушная, неуемная Табита. "Ты всем нам доставила
много волнений; и честное слово, было из-за чего волноваться. Надо же,
сбежала с этим проходимцем!" И, видя, что Табита качает головой,
продолжает громче: "А мне все равно, он и был проходимец, иначе не
скажешь. Сманил восемнадцатилетнюю девушку, даром что была своенравная.
Всю твою жизнь загубил".
- Но, Гарри, моя жизнь сложилась не так уж плохо.
- Гм. Сперва этот тип с журналом, потом тот старик, что все основывал
новые компании, пока не обанкротился, а теперь вот это.
Собственную жизнь он явно считает образцовой. С одобрением отзывается о
Тимоти, у которого теперь большая практика, даже о жене Тимоти, хоть она и
отказалась взять его к себе. - Она хорошая жена для врача. Деловая
женщина.
Главным лицом в Амбарном доме ему представляется Нэнси. По вечерам,
когда она входит в гостиную, он поднимается с кресла. - Садись, милая,
отдохни, день у тебя был трудный. И что бы мы без тебя делали.
Нэнси позволяет усадить себя в удобное кресло, подложить подушку,
пододвинуть корзинку с шитьем. Она уже и держится, как мать семейства, и
выглядит на десять лет старше своих двадцати четырех. Она шьет и вяжет
сосредоточенно, с сознанием, что выполняет нужную работу, и время от
времени, начиная новый ряд или вдевая новую нитку, с важностью напоминает
Табите о каком-нибудь серьезном деле - что белье в отеле пришло в ветхость
или что одну из горничных верхнего этажа надо бы сменить.
В разговор вмешивается радио - передают, что в Италии идут ожесточенные
бои, английские части медленно наступают на сильно укрепленные позиции
противника.
В гостиной покойно, уютно. Потрескивает огонь в камине, сверкая на
начищенных щипцах и кочерге. Старик посасывает погасшую трубку и глядит в
огонь, морща брови. Он разомлел от тепла, морщины его залегли навечно, как
у старой собаки, он, вероятно, ничего не слышал. Табита в съехавших на
кончик носа очках вяжет ритмично, не останавливаясь. Нэнси опять берется
за отложенное было шитье, резко бросает: "Вот так-то!" и решительно
втыкает иглу в материю.
Табита ощущает свое счастье как живое присутствие, исходящее из всего
дома, центр которого - Нэнси. Она думает: "Как мне повезло! Как
замечательно, что девочка, начав так плохо, теперь исправилась, что она
довольствуется этой тихой жизнью и стала такая ласковая. Сердце-то у нее
доброе, это ее и спасло". И оттого, что мысли ее, как всегда, о Нэнси, что
она все время думает о ней, наблюдает ее, словом, оттого, что она
преисполнена нежности к внучке, она говорит недовольно, чуть задыхаясь:
- Дорогая моя, кто же прорезает петли такими огромными ножницами!
- А я маленькие не нашла.
- Вечно ты все теряешь, такая растяпа. Просто не знаю, что с тобой
будет.
Пора ложиться спать, и, когда Табита спрашивает: "На молитву
останешься?", в голосе ее упрек в вызов. Лишь бы не услышать отказа.
Нэнси улыбается: - Да, конечно. - Она уже не возражает против молитв.
Терпит их, как зрелая женщина, из уважения к старикам. Мало того, она
говорит: - Скоро начну учить Джеки молиться. Мама пришла бы в ужас, но мне
кажется, немножко религии помогает держать детей в узде.
- Это не причина.
- А ты почему молишься, бабушка? Ты на что рассчитываешь?
Но у Табиты нет готового ответа на этот неожиданный вопрос, и она
отвечает строго: - Потому что так надо.
Нэнси идет за молитвенником, и улыбка ее говорит яснее слов:
"Старенькая, у нее это просто привычка".
А Табита никогда еще не молилась так истово. Но молитва ее - не
просьба, это утверждение, вызов. Читая вслух первые слова "Отче наш, сущий
на небесах, да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля
твоя...", она смотрит поверх очков на Нэнси и повышает голос, как лектор,
словно хочет сказать: "Слушай внимательно, моя милая, и запоминай,
пригодится. Узнай правду, пока не поздно. Ты, может, и забываешь бога, но
он-то тебя не забудет".
В один прекрасный день становится известно, почему Гарри выселили с
побережья: городок, где он жил, входил в зону подготовки вторжения. Теперь
вторжение в Европу состоялось, и внезапно люди стали понимать, что
Германия будет разгромлена. Конец войны несется к Европе с возрастающей
скоростью ракеты и с тем же разрушительным эффектом. Огромная, крепкая
система усилий и идей, охватившая нации, классы, весь мир в четких
отношениях союзников или врагов, провисла и распалась, как паутина, у
которой середину выдуло порывом ветра. И миллионы людей, только и
мечтавших о том, чтобы война кончилась, оказались одинокими и
разобщенными.
Даже смерть Гитлера вызывает смятение умов. Многие в нее не верят.
Считают, что этот дьявол в образе человеческом способен и еще что-нибудь
выкинуть.
В день Победы в Эрсли жгут костры, вокруг них рука об руку танцуют
студенты и заводские работницы, но чуть позже молодых, как и старых,
начинают одолевать сомнения. Они спрашивают: "А дальше что? Что теперь с
нами будет?" Эта демобилизация не похожа на последнюю уже потому, что
последнюю помнят отцы и матери, все, кому сейчас за сорок. На заводах
говорят: "Да, рабочих рук не хватает, но так было и в прошлый раз, а потом
был и спад, и безработица". Те, кто занят на военных заводах,
присматривают другую работу, и все с надеждой и страхом ждут чего-то
неизвестного, непредсказуемого.
Армия, распущенная по домам, напоминает не школьников, разъезжающихся
на каникулы, а беженцев. В битком набитых поездах едут уже не
долготерпеливые солдаты под заботливым присмотром властей, а нервные,
беспокойные молодые мужчины в поисках работы, жилья, вынужденные сами о
себе заботиться. И подобно беженцам, они легко поддаются панике. Они
хватаются за подвалы, за дома-развалюхи; втридорога покупают магазины.
Отцы и дети, жившие врозь, спешат воссоединиться, но обнаруживают, что
стали чужими и не понимают друг друга. Молодые мужья и жены, неплохо
уживавшиеся во время войны, загораются желанием обрести свободу. Суды
разбирают десять тысяч дел о разводе. Луис после двух лет брака разводится
с женой. Нэнси вдруг приходит к выводу, что должна развестись с Паркином,
и тот отвечает ей обратной почтой, что подумывает об этом уже четырнадцать
месяцев - с тех самых пор, как родился Джеки.
- Это на него похоже! - восклицает Нэнси. - Ему бы только сказать
какую-нибудь гадость. Счастье, что я могу от него избавиться. Такой отец -
один вред для ребенка.
Паркин только что выписался из госпиталя. Его самолет был сбит в
Северной Африке, он уволен на небольшую пенсию и еще не решил, пойти ли по
деловой части или поступить в университет. А пока он опять живет с Филлис
в Лондоне, и улик для привлечения его к суду более чем достаточно.
Но Табита, хоть и сама настаивала на разводе, пожалела об этом, как
только Нэнси подала в суд - это лишь подстегнуло в ней беспокойство, разом
пошатнувшее все нормы военного времени. "Какое наслаждение снова
чувствовать себя свободной, - говорит Нэнси. - Просто не понимаю, как я
могла столько времени терпеть Джо". И едет в Эрсли на вечеринку с
коктейлями, где встречает несколько старых партнеров по танцам.
Но метания Нэнси - только малая доля тех новых забот, которые свалились
на Табиту. Она уже чувствует, что рост заработной платы и рост цен
означают конец "Масонов". Ее и Гарри терзает смутная тревога, как животных
перед грозой или при перепаде атмосферного давления. Старый Гарри ворчит
на Табиту: "Уголь опять подорожал. Почему не купила сразу целый грузовик?
Ни о чем-то ты не думаешь". Табита только гадает, какое именно из
землетрясений, вызванных концом войны, поглотит ее или раздавит насмерть.
Один из постоянных источников ее тревоги - расточительность Бонсера. Он
тратит деньги со скоростью ста фунтов в неделю. Но когда его однажды
подобрали без сознания на улице в Эрсли, мысль, что он может умереть,
ужаснула ее.
Стоило Бонсеру снять мундир, как все увидели, что он всего-навсего
старый, износившийся пьянчужка. Его почитатели из Гранд-отеля
демобилизованы и разъехались кто куда, и опять он пропадает в кабаках
среди всяких темных личностей, но и они уже не слушают его басен -
надоело.
Живет он с некой Ирен или Айрин Граппер, девятнадцатилетней, но уже
широко известной продажной девицей. Она очень некрасивая, с птичьим лицом,
узкой плоской фигурой и кривыми ногами; а грубый грим, большущие оранжевые
губы, намалеванные поверх маленького рта, и прическа-башня из жестких
соломенных волос уродуют ее" еще больше. У нее нет ни вкуса, ни
воображения, только маленький алчный ум и бесстыдство магазинной воровки.
Но профессиональное умение помогло ей быстро привязать к себе старого
похабника. И, забрав над ним власть, она безжалостно им помыкает. Отнимает
у него стакан - "Хватит с тебя на сегодня". Прерывает его посреди длинного
монолога о Потсдамской конференции: "Заткнись, старый дурак, слушать
тошно". А он в ответ только оглядывает собутыльников и с идиотской улыбкой
покачивает головой, словно говоря: "Не смею перечить даме".
И она беззастенчиво грабит его. Берет у него бумажник, чтобы
расплатиться, а потом кладет в свою сумку. "Ладно, пусть пока будет у
меня".
Один раз она даже привезла его к самой двери Амбарного дома, но Нэнси,
предупрежденная старухой Дороти, перехватила их в прихожей: - Простите,
это частное владение.
Бонсер пробует хорохориться: - Это мой секретарь мисс Граппер.
- К сожалению, сейчас не могу ее принять. Бабушка отдыхает.
- Как это не можешь принять? - И хочет оттолкнуть Нэнси.
Но та не отступает. - Я думала, это бабушкин дом.
И мисс Граппер хватает Бонсера за рукав. - Пошли, глупая ты башка. Что
толку спорить?
- Ты совершенно права, дорогая. Я уйду, и больше меня здесь не увидят.
Слышите, миссис Паркин? Надеюсь, вы собой довольны? А вам известно, что я
мог бы все здесь пустить в трубу? Что бы вы тогда стали делать?
- Вы и так скоро все пустите в трубу, дедушка. Вы хоть представляете
себе, сколько вы тратите?
Бонсер орет, что тратит свои деньги, не чужие. И какое дело ей,
разэтакой девке, где и на что он их тратит? И когда Граппер уже села за
руль, продолжает орать, высунув из машины большую опухшую физиономию.
Но месяц спустя, угодив в больницу, он требует к себе только Табиту и
встречает ее как избавительницу. - Увези меня домой. Пупс, не оставляй на
съедение этим стервам.
И дома, пока Табита и Дороги, как два умных муравья, вцепившиеся в
непомерно тяжелую для них неповоротливую добычу, с трудом раздевают его и
укладывают в постель, он размахивает руками и кричит: - Не пускай ее сюда!
Скажи им, чтоб отвязались.
Он был бы отвратителен на вид, но его спасает (как всегда, без усилий с
его стороны) замечательная кожа, гладкая, чистая, розовая, облекающая эту
груду жира; кожа младенца, устоявшая против разрушений разврата, дожившая
до поры, когда он вновь стал младенцем, и словно оправдывающая теперь его
ребяческие страхи, его нелепые уловки.
- Не называй меня Диком, вдруг она услышит. Ты ее не знаешь. Хорошо
еще, что ее в больницу не пустили.
Он велит сделать задвижки на дверях спальни, а заслышав, что у ворот
тормозит машина, вскрикивает: - Вот они! Не пускай их сюда!
Опасность чудится ему повсюду. Кругом - одни мошенники, только и
думают, как бы его объегорить. Всех своих гостей он молит спасти его - не
сводить глаз с двери либо перепрятать куда-нибудь. Годфри Фрэзера он целый
час держит за руку, упрашивая, чтобы тот увез его. - Ты джентльмен. Ты не
хапуга. Увези меня отсюда, я тебя отблагодарю. Я еще не совсем обнищал.
И Годфри успокаивает его, не отнимает руку и уверяет, что никакой
опасности нет, пока он не соглашается принять снотворное, которое уже
давно приготовила для него Табита.
Фрэзера только что демобилизовали, и он сразу приехал в Амбарный дом
пожить там, пока не найдет работу. Нэнси встретила его очень тепло и ведет
с ним долгие серьезные беседы. Он до сих пор в нее влюблен, это ясно, но
как раз когда у Табиты забрезжила надежда, что они все-таки поженятся -
это было бы так своевременно, так разумно! - она застает внучку в объятиях
развеселого лысого майора, только что прикатившего на "джипе".
И когда она заявляет о своем присутствии громким покашливанием, оба
оглядываются, не разнимая рук, и улыбаются, словно хотят сказать: "Смешные
они, эти старушки!"
- Все в порядке, бабушка, - говорит Нэнси, - это Лягушонок. Неужели ты
не помнишь Лягушонка? Он вернулся из Бирмы.
Чуть не каждый день Нэнси навещают старые друзья. И у каждого свои
тревоги, свои планы. Все какие-то взвинченные, но среди всеобщей
неразберихи они как будто особенно дорожат старыми знакомствами.
Не успела Табита привыкнуть к тому, что Нэнси прогуливается возле дома
под руку с майором, как однажды та на ее глазах стремглав вылетает на
дорогу и бросается на шею высокому, дочерна загорелому офицеру, который с
трудом выбрался из длинной низкой машины.
- Бабушка, это Луис, помнишь его? - И Нэнси тащит гостя к Табите. - Лу
Скотт, он был в плену в Италии. А я думала, его и в живых уже нет.
Табита здоровается со Скоттом, а тот не сводит глаз с Нэнси. - Вот и
свиделись опять, Н-нэн. Выглядишь ты отлич-чно.
И правда, глаза у Нэнси блестят, толстые полураскрытые губы кажутся
красивыми, потому что выражают ее непритворную радость, что Луис уцелел.
Весь этот день она обсуждает с Луисом его планы. Он демобилизован и
намерен заняться прокатом самолетов в компании с одним инженером по
фамилии Макгенри. Они уже внесли задаток за взлетно-посадочную площадку
рядом с Данфилдским аэродромом и приобрели преимущественное право на
покупку двух самолетов "дакота", которые на будущей неделе прибудут из
Франции. - Г-говорят, тут г-главное правильно начать, з-завязать
отношения.
Несмотря на бронзовый загар и закаленный вид, манера говорить у Скотта
какая-то замедленная, мечтательная. Заикаться он стал сильнее, как будто и
мысль у него то и дело спотыкается. - Мы д-думали, может, ты войдешь с
нами в компанию, Нэн? Но н-нет.
Нэнси удивлена. - Я? Чтобы я вложила деньги в самолетную компанию?
Тут вступает Табита: - Нэнси своими деньгами не распоряжается. Она не
может ими рисковать.
И Луис, нисколько не обескураженный противодействием Табиты, негромко
тянет: - Д-да, риск тут, конечно, есть... Нэн, как тебе вчера понравился
"М-мозговой трест"? [радиопередача Би-би-си: ответы видных политических
деятелей и специалистов на вопросы радиослушателей]
- Мне? А я не слушала. Некогда было.
- Вот этот вопрос насчет нашего "я". - В лагере Луис начитался книг по
философии, психологии, богословию. Мозг его затуманен огромными
расплывчатыми проблемами. - Существует вообще мыслящий субъект или нет?
- Честное слово, не знаю. Ты мне лучше расскажи еще про вашу компанию.
Нэнси, ласково распростившись с Луисом, говорит о нем потом прямо-таки
с нежностью: - Жаль его, беднягу. Такого, по-моему, все будут надувать.
Хорошо еще, если хоть этот его шотландец что-нибудь смыслит в делах.
Три недели спустя, когда Табита успела забыть про Луиса за другими
тревогами - в особенности о Годфри, который с полного одобрения Нэнси
надумал принять духовный сан и поехать миссионером в Африку, - Нэнси
возвращается домой, полная впечатлений от поездки в Данфилд.
- Ты подумай, бабушка, они таки начали! Но видела бы ты, что это такое!
Три деревянных домика в поле и два самолета, перевязанных веревочками. И в
довершение всех бед они пригласили пилотом Джо, он уже кокнул один из
самолетов.
- Джо? Ты виделась с Джо?
- Ой, бабушка, ради бога. Как будто я еще думаю о Джо. Ты бы только
послушала, как он со мной разговаривал, видела бы, как он на меня смотрел.
По-моему, после той аварии у него и мозги перекосились, не только лицо. А
уж страшен...
- Никогда не могла понять, что ты в нем нашла.
- А я сама не знаю. Наверно, это все война виновата. Но теперь бедного
Джо ждут кое-какие сюрпризы. Поверишь ли, у них даже главная книга не
ведется, даже скидка за амортизацию не предусмотрена.
И еще два дня она пребывает в глубоком раздумье, которое прерывается
возгласами: "Нет, это надо же! Олухи несчастные, на что свое пособие
ухлопали".
Однажды утром Табита, которой интуиция, как всегда, подсказывает, где в
данную минуту находится и что делает Нэнси, застает ее у телефона. - Нет,
нет, Луис, вам надо вести по крайней мере три книги... Нет, приехать не
могу, да вас этому любой счетовод научит. Неужели непонятно? Очень может
быть, что вы все время теряете деньги.
И объясняет Табите:
- Луис просит, чтобы я приехала и наладила им бухгалтерию. Я сказала,
что не могу.
Однако через два дня она едет в Данфилд - двадцать пять миль, полчаса
на машине - и возвращается только вечером. - Каково нахальство, а? Они
хотят, чтобы я ездила к ним каждую субботу и вела их бухгалтерию.
- Не можешь ты дать на это согласие.
- Конечно, не могу.
Но раз в неделю она наезжает в Данфилд, мотается туда-сюда и жалуется с
каждым разом все громче: - Терпения нет с этими идиотами. Даже пуговицу
себе пришить не могут.
- А что же Филлис? Ей некогда?
- О господи, да Филлис в первы
...Закладка в соц.сетях
