Жанр: Драма
Радость и страх
...что не на море.
Потому что место - на скверном шумном шоссе" в двух милях от мола.
- Вот и я думала...
- Конечно, думала. А я тебе говорю - то-то и хорошо, что на шоссе. А
почему?
- Почему? - послушно откликается Табита.
- Потому что по шоссе ходят машины. Машины, Пупс, они ходят по шоссе и
останавливаются где вздумается. И с каждым днем их все больше.
- Но, Дик, как мы можем содержать отель, мы же ничего в этом не
понимаем.
- Содержать отель каждый может. Нанять управляющего - и все. Слушай-ка,
Пупс, ты когда можешь добыть три тысячи?
- Но, Дик, не можем же мы...
- Ах, не можем? Очень хорошо. Ставим точку.
Он дуется два дня, после чего Табита уступает. Она убеждает себя: "К
чему деньги, если мы оба мучимся?"
Последняя надежда - может быть, агенты по продаже отеля "Бельвю" не
примут условий Бонсера. Но они рады сбыть его с рук на любых условиях, и
Табита вынуждена, дать распоряжение своему поверенному - продать на пять
тысяч облигаций военного займа. Она просит его также хранить эту операцию
в тайне, потому что смертельно боится сыновнего гнева. А Джон имеет все
основания разгневаться, ведь если она все потеряет, то может оказаться на
его иждивении.
А потом ее захлестывает столько дед и тревог, что оглядываться назад
уже некогда. Выясняется, что, по мнению Бонсера, содержать отель - значит
приглашать к обеду членов местного самоуправления, и, когда Табита
ужасается, как летят деньги, он возражает: - Ничего ты не смыслишь в
деньгах, старушка. Нужные знакомства - это великая вещь.
- Но разве обязательно поить их шампанским?
- В конечном счете это окупится.
- Ну, а зачем пить, когда нет гостей?
- А это тоже экономия, способствует бодрости духа. Хороши бы мы были,
если б я в такое время свалился. Кто тогда стал бы думать?
Он приглашает управляющего, некоего Джузеппе Тэри, бывшего владельца
ночного клуба, и поручает ему подобрать первоклассный персонал и закупить
лучших вин. Нанимает старшего садовника и велит ему сделать из сада
конфетку, чтобы люди останавливались полюбоваться. Заказывает мебель,
ковры и картины - по большей части классические обнаженные фигуры. -
Академическая живопись, не придерешься. А кому не приятно поглядеть на
голеньких, если это дозволено?
Развесить картины, расставить мебель - эти обязанности ложатся на
Табиту. Никогда еще ее не заставляли столько работать. Когда к ней однажды
приехал Джон, она могла уделить ему лишь половину внимания, вторая все
время отвлекалась на Джузеппе и рабочих, ведь, стоит ей отвернуться,
непременно что-нибудь напутают. И Джон с порога кричит: - Ой, мама,
подождала бы хоть месяц, пока у меня экзамены кончатся!
- Ты за меня не беспокойся, Джон.
- Как же не беспокоиться. Я слышал, ты продала военный заем. А на что
ты собираешься жить дальше?
- Но те деньги уже опять помещены, в этот отель. Очень надежно
помещены.
- И ты в это веришь?
В глубине души Табита в это не верит, а лгать умеет плохо; она
отвечает: - Перспективы как будто хорошие, - и густо краснеет.
И тогда мать и сын обмениваются долгим взглядом, которым в чем-то
признаются друг другу. Джон говорит: - Все-таки это было безумно -
вернуться к такому человеку! - Но говорит неуверенно, тоскливо. Он
чувствует, что жизнь куда сложнее, чем ему представлялось, что в самых
обычных судьбах есть место для глубоких, трагичных переживаний. Он смутно
догадывается, что в Эрсли Табита была очень несчастна, что одиночество для
немолодой женщины может обернуться острейшей мукой. И вина и сочувствие
внезапно поворачиваются к нему тысячью новых граней. А Табита говорит: -
Ты не считай себя ответственным за меня, милый. Если я потеряю мои деньги,
так не буду просить у тебя поддержки. Это было бы просто грешно.
- Но как же иначе, мама? Я бы не мог допустить, чтобы ты нуждалась.
- Нехорошо так говорить, Джон, несправедливо. Ты оказываешь на меня
давление.
- Справедливость тут ни при чем. Господи, мама, как ты не понимаешь?
Справедливость - категория рассудочная, в семейной жизни ей нет места. -
Последняя фраза, шире по смыслу, чем того требует данный случай, - явно
итог каких-то невеселых раздумий.
- Как дела у Кит? - спрашивает Табита, и опять они обмениваются
вопрошающим взглядом.
Но тут к ним подходит Джузеппе спросить, что делать с новыми маркизами,
на какой высоте их крепить.
- Я же дала вам все размеры, Тэри... а впрочем, не надо, я лучше сама
им скажу. - Она куда-то бежит, а когда возвращается, разгоряченная долгими
и сложными объяснениями, Джон уже смотрит на часы. - Надо бежать. Влетит
мне, если пропущу этот поезд.
Табита провожает его на станцию. В последнюю минуту, когда поезд уже
вот-вот тронется, она вспоминает, что хотела объяснить, почему не может
перейти на иждивение к Джону. Хотела возразить на его слова, будто
справедливость здесь ни при чем. Но, вскочив на подножку, чтобы заглянуть
в окно вагона, она видит, что Джон-уже разложил на коленях бювар и
готовится проверять кучу экзаменационных работ. И ее поражает то, чего она
раньше не замечала, - на макушке у Джона появилась плешь.
"Бедный Джонни, - думает она по дороге домой, - он уже стареет. И какая
ужасная у него жизнь, вечно в спешке, в заботах". Она чуть не плачет, до
того ей за него больно. Но впереди уже виден отель, и она сразу замечает,
что рабочие навешивают маркизы не там, где надо, - на той стене, что не
видна с дороги. "О господи, все приходится делать самой, даже подумать
спокойно некогда".
А в Эрсли Джон отчитывается перед Кит, и оба решают, что если Табите
суждено разориться, так пусть лучше это произойдет не в Эрсли, где и так
достаточно сложностей и волнений.
93
Что разорение надвигается на нее все быстрее, как нарастают сложные
проценты, - это Табита ощущает беспрерывно. Расходы множатся, Бонсер
швыряется деньгами все бесшабашнее. В один прекрасный день он пригоняет
домой огромную подержанную открытую машину "изотта фраскини" ярко-алого
цвета. И когда Табита ахает, узнав цену, отвечает: - Хорошая машина всегда
обходится дешевле - требует меньше ремонта. А машина нам необходима. Пупс,
для рекогносцировок. У меня задумана целая сеть отелей "Бельвю", по всему
побережью. Сплошная экономия на накладных расходах.
На рекогносцировки он выезжает каждый день. И хотя жалуется,
возвращаясь, на свою трудную жизнь, пребывает в отличном настроении,
всегда немного пьян и очень ласков.
- Дивная крошка Пупс, ну, как провела нынче день?
- Опять были гости к завтраку. А еще звонили из банка насчет перебора
со счета. Право же. Дик, не знаю, как мы продержимся.
- Не горюй. Пупс. Главное - пустить пыль в глаза, а расходы - тьфу.
Скоро дело у нас пойдет на лад, и все благодаря моей Пупси.
Он сажает ее на колени. "Обхаживает", - думает Табита. Но она смеется,
она полнится счастьем, острым до боли, потому что ее терзает страх перед
будущим. И ей уже кажется, что в юности она была слишком глупа и неопытна,
чтобы прочувствовать свое счастье; что только теперь, когда пришло
избавление от тоски, от душевной спячки, она научилась наслаждаться
жизнью.
- Но, Дик, - умоляет она, - зачем нам три садовника?
- Опять ты за свое, опять крохоборничаешь. Не вмешивайся ты не в свое
дело.
Но он с ней терпелив и, когда ей случится пристать к нему, только даст
ей шлепка и скажет: - Расшумелась наша Пупси. Но это ничего, это она
шутит.
К концу первого года "Бельвю" приносит в среднем сорок фунтов в неделю
убытка и задолжал банку около двух тысяч, так что банк грозит арестом
имущества. Бонсер подписал закладную на мебель, и Джузеппе чисто
по-итальянски оплакивает это событие, как гибель цивилизации. Табита
сбивается с ног, проверяет запасы, пересчитывает белье, ищет способ, как
помешать горничным воровать сахар, а уборщицам - уносить домой пыльные
тряпки. Она твердит: "Это конец" - и, однако, подобно той даме, что в
горящем доме переодевалась в старое платье, потому что на улице шел дождь,
все еще пытается экономить.
А Бонсер отказывается даже признать, что положение критическое. Когда
он сравнительно трезв, то носится с новыми идеями, которые опьяняют его
хуже вина. Он устанавливает в коридорах игральные автоматы, покупает
киноустановку на случай дождливых дней.
Как-то раз он возвращается домой в полном восторге: на одной распродаже
по случаю банкротства он видел замечательную арку. - Оценена в триста
фунтов. По рисунку знаменитого французского архитектора. Красота, такого я
еще не видел. Пятьсот лампочек, синих и красных, а на самом верху как бы
играет фонтан. Куда там иллюминации на площади Пикадилли!
- Но, Дик, ты же знаешь, нам даже за аренду уплатить нечем.
- И ведь дешевка - новая она стоила тысячу. Кованое железо, медь, одно
слово - произведение искусства. Пустить ее на слом было бы преступно.
- Банк говорит, что в будущем месяце назначит ликвидацию.
- Ну, заладила, банк, банк, банк. От тебя, черт дери, ждать поддержки
как от козла молока.
Больше Табита про арку не слышит и решает, что она забыта, как десятки
других, столь же фантастических прожектов, но однажды утром обнаруживает,
что бригада рабочих сносит каменные столбы въездных ворот. Бонсер
купил-таки арку. Он шагает взад-вперед, упиваясь своим триумфом, сообщая
даже случайным прохожим, что раздобыл знаменитую арку победы с
послевоенной выставки Южного побережья, что арка - подлинное произведение
искусства и обошлась ему в тысячу фунтов. На следующий день, когда арка -
колоссальная металлическая решетка в сорок футов вышины и пятнадцати в
ширину - уже прибыла и ее собирают, он поднимает цену: две тысячи фунтов,
считай - дешевле пареной репы.
Когда работы закончены, он приглашает на званый завтрак мэра Пайнмута и
нескольких местных тузов и за столом произносит длинную речь о том, что
долг всякого англичанина - поддерживать искусство. Он говорит о погибших в
последней войне и о прекрасном памятнике, призванном увековечить победы,
ради которых они жертвовали жизнью. И сам он, и некоторые из гостей льют
при этом вполне искренние слезы; а затем фотограф из "Пайнмут газетт"
снимает всю группу вместе с аркой. Корреспонденция занимает целый газетный
столбец под заголовком "Арка победы спасена для Пайнмута. Патриотический
поступок полковника Бонсера, владельца "Бельвю". Памятник на все времена"
и начинается так: "Предложение уменьшить знаменитую арку и использовать ее
как ворота для парка моряков - варварство, которое покрыло бы наш город
позором, - раз и навсегда посрамлено заявлением полковника Бонсера, что
первоначальный замысел автора будет сохранен до мельчайших деталей".
Но никто не удивляется, что неделю спустя арку венчает огромная вывеска
и кричит сине-красными трехфутовой высоты словами: "ОТЕЛЬ БЕЛЬВЮ. ГАРАЖ.
ТАНЦЫ". Доволен даже председатель комиссии по делам искусств, ведь он один
из кредиторов, а он сам видел, что во дворе отеля уже полно машин.
Вполне вероятно, что гостиницу "Бельвю" действительно спасла арка и
слово "ТАНЦЫ" на вывеске. Последние два года вся Европа помешалась на
танцах. В каждом городе открываются огромные танцевальные залы; те же
самые газеты, что пишут о нищете и страданиях, о падающем франке и
обесценившейся марке, описывают ночную жизнь, как никогда веселую и
расточительную. Словно война, сломав старые устои, швырнула людей, хотели
они того или нет, в какое-то новое общество, вовсе без устоев, более
примитивное, более смешанное. Богатых она разорила, а миллионам тех, кто
едва сводил концы с концами, дала то немногое, чего им не хватало, чтобы
покупать себе свободу и роскошь хотя бы по выходным дням.
Табиту поражает поток веселящейся публики, который бурно несется через
"Бельвю", - люди молодые и старые, располагающие, судя по всему,
неограниченным досугом и средствами, одетые во все новое, модное и
свободные от каких-либо моральных запретов.
- И откуда они берутся? - недоумевает Табита. - Мне казалось, что все
разорены.
- Как же, разорены, - возражает Бонсер. - Банкроты воют, а ты посмотри,
что творится у Вулворта. А лавчонки, а мелкие фабрики! Причем эти, новые,
не скопидомы. Разжились бумажками - значит, трать, не жалей.
В "Бельвю" теперь танцы три раза в неделю; летом все номера заняты.
Табита на ногах с шести часов утра, а ложится часто за полночь, потому что
у популярности "Бельвю" есть и оборотная сторона: сюда устремляются
девицы, которых Табита называет "современными", у которых, по ее словам,
"нет совести".
- Не могу я быть спокойной, пока танцы не кончатся и они не уберутся.
Ее приводит в ужас, что совсем молоденькие девушки по два раза в неделю
приезжают в "Бельвю", танцуют свои чечетки и танго, втихомолку напиваются
и уезжают в какой-нибудь темный проулок, где можно погасить фары.
Часто такие машины стоят штук по десять впритык одна за другой, и во
всех темно и тихо, разве что прозвучит смешок или чуть слышный вскрик.
Табита взывает к Бонсеру, но тот, к ее удивлению, принимает все это
спокойно. - Ничего, ничего. Пусть их. Им хорошо, значит, и нам неплохо.
- Но, Дик, а как же наше доброе имя, а вдруг нас лишат разрешения на
торговлю вином? Ты, наверно, не представляешь себе, до чего это доходит.
- Ладно, старушка, я этим займусь. Спички есть? - С каждым днем его
сигары становятся длиннее и толще, и он любит, чтобы Табита подносила ему
огня. Рекогносцировки его продолжаются, иногда нужно ехать за сотню миль,
чтобы посмотреть пригодный для отеля участок, и тогда он даже не ночует
дома.
Табита, оставшись в "Бельвю" хозяйкой, дает знать в полицию про машины
в проулке. А однажды вечером велит Тэри изгнать одну юную парочку из
танцевального зала.
На это Бонсер очень рассердился. - Ты что, хочешь нас разорить?
- Но, Дик, ты бы их видел. Это было отвратительно, просто гадость.
- О черт, ну не ходи в зал, если не хочешь видеть, как люди
развлекаются.
Он ворчит еще долго. Приказывает, чтобы в нишах опять приглушили свет,
а в саду построили несколько новых беседок.
- По-твоему, они зачем сюда ездят, проповеди слушать? Я не против того,
что ты верующая, я сам верующий, но всему свое время, оставь это для
воскресений.
Табита в тревоге. Она видит, что "Бельвю" с его барами, его статуями и
картинами академической школы, с диванами в темных углах и танцами при
затененных лампах приобретает облик более чем фривольный и что происходит
это "по желанию Бонсера. Она не говорит себе: "Дик - законченный эгоист.
Он взял мои деньги, чтобы снова встать на ноги, а со мною ласков только
потому, что я заведую его гостиницей", но истинное положение видит ясно.
Все ее счастье зависит от того, много ли от нее будет пользы.
И от страха, что перестанет приносить пользу, она убеждает себя: "А
может быть, Дик прав? Пожилые женщины часто бывают чопорны. Может быть, я
немножко старомодна?"
Она обходит стороной зал, когда там танцуют, и, хотя ей не всегда
удается обойти стороной парочки, занявшие диваны или сидящие в саду в
одном кресле, она только отводит глаза и старается убедить себя не быть
чопорной и старомодной.
Но как-то вечером горничная докладывает ей, что в номере у одного
молодого человека обнаружена полураздетая женщина.
Табита велит девице покинуть гостиницу, и вспыхивает громкий скандал.
Девица выпила, в выражениях не стесняется и одеться отказывается наотрез.
А одевшись наконец по настоянию молодого человека, выходит на лестницу и
орет, что не даст себя пальцем тронуть, что никто не выгонит ее из этого
кабака.
Табита, до смерти напуганная безобразной сценой, но движимая твердым
намерением пресечь это неприличие, наступает на девицу с выражением
отчаяния, которое можно принять за свирепость, и та, не выдержав,
опрометью мчится через вестибюль, полный навостривших уши гостей, к
парадной двери. На пороге она оборачивается и пускает прощальную стрелу: -
Это только вы, старые кошки, во всем видите дурное. Ваше-то время прошло,
вот и завидуете. А что у вас под носом, того не видите. Как там дела у
полковника с мисс Спринг?
После чего она исчезает, а Табита идет к себе в контору. С виду она
полна достоинства, но колени дрожат. Она думает: "Дик мне этого никогда не
простит. Но откуда мне было знать, что она так расшумится, да еще и его
припутает?"
Мисс Спринг работает в отеле бухгалтером. Коренастая блондинка с
круглым кукольным лицом, на котором, как и у многих кукол, написано
невозмутимое самодовольство. Очень толковая, сдержанная, очень вежлива с
Табитой, а с Бонсером, кажется, никогда и не разговаривает. Скорее уж, он
дарил своим вниманием регистраторшу, девушку некрасивую, но бойкую, к ней
Табита его иногда ревновала.
Теперь она думает: "Злобная выходка, вот и все. Но что, если он
встречается с этой Спринг где-нибудь на стороне? Пожалуй, и правда
странно, что в отеле он к ней никогда не подходит".
При виде Бонсера она сразу начинает оправдываться: - Ой, Дик, что мне
было делать? Ведь она была в номере, в спальне.
- Ничего, ничего, милая, - Бонсер вовсе не сердится, напротив. - С
этакой потаскушкой у тебя просто не было выбора. Я уже распорядился, чтобы
больше ее сюда не пускали. Мне-то все равно, но чтобы такую порядочную
девушку, как мисс Спринг, обливали помоями - это уж слишком.
Он уговаривает Табиту лечь, проявляет к ней необычную нежность. -
Бедняжка моя, до сих пор дрожишь. Безобразие. Вообще все это тебе не по
силам, а уж вышибалой быть - это вовсе не для тебя. Слишком много
обязанностей. Да и не в твоем это духе.
Табита возражает, что работает с удовольствием, но Бонсер стоит на
своем. Он не допустит, чтобы она губила свое здоровье. И постепенно, в
течение недели, излагает ей свой новый план: открыть еще одну гостиницу,
небольшую, в деревне, и чтобы она была целиком в ведении Табиты. - И там
же мы могли бы поселиться. Вот чего мне всегда хотелось - иметь свой дом,
пристанище, где мы с тобой могли бы пожить спокойно. Разумеется, я буду
присматривать и за "Бельвю", но для этого достаточно будет наезжать туда
раз в неделю.
Табита принимает этот план с восторгом. Он сулит ей избавление от
моральных проблем "Бельвю" и от мисс Спринг. И еще милее становится ей
Бонсер, когда он, несколько дней порыскав по окрестностям, сообщает ей,
что самое подходящее место для осуществления его замысла - старая
гостиница на дороге в Эрсли. "Герб Масонов".
- От Пайнмута далековато, зато близко к Джону. А то меня всегда
огорчало, что ты мало видишь Джона и его прелестную крошку... как бишь ее,
Нэнси.
Табита не уверена, что ей так уж хочется быть поближе к жене Джона, но
соглашается, что "Масоны" место очень подходящее.
Гостиницу покупают, и за большую цену, потому что к ней уже привыкли
сворачивать машины, особенно грузовики. Но Бонсер пристраивает гараж,
номера и вестибюль с баром, и оборот очень скоро удваивается. А стоящий на
отшибе старый амбар с пристройкой переоборудуется под жилой дом и вместе с
прилегающим к нему садом записывается на имя Табиты как ее собственность.
- Невредно тебе иметь и собственную недвижимость, в делах с банками это
может пригодиться.
И вот этот тихий дом, скрытый за деревьями, отстроен и обставлен, и
Бонсер приглашает на новоселье четырнадцать человек гостей. Он предлагает
тост за Табиту, говорит, что наконец-то он дома, никакого другого дома ему
теперь не нужно до гроба. Но он уповает, что и за гробом будет покоиться
рядом со своей дорогой женой и помощницей, что и смерть не разлучит их.
Вконец размякнув от собственных слов, он глотает слезы вперемешку с
шампанским, и Табите приходится уложить его спать.
Его супружеских чувств хватает почти на неделю, а потом его срочно
вызывают в "Бельвю", и он остается там целый месяц. Каждый день он звонит
по телефону и объясняет, почему не может вернуться: то обед с нужными
людьми, то бал с приглашенным оркестром. - Как там моя Пупси? До чего же
хотелось бы все время быть с ней в нашем гнездышке, в милом старом
Амбарном доме.
Наконец он приезжает, привозит ей цветов, но через два дня его снова
отзывают на неделю. И Табита уже знает от нескольких пайнмутских знакомых:
занят он главным образом тем, что катает мисс Спринг по окрестностям в
своем красном автомобиле.
"Наверно, так и с самого начала было, - думает Табита. - Меня он просто
сбагрил сюда. Надеялся, что я утешусь соседством с Джоном. А чего я ждала?
Я же старая".
Чем продолжительнее становятся отлучки Бонсера, тем роскошнее его
подарки. Когда после двухмесячного отсутствия он привозит ей меховое
манто, она говорит: - Не любишь ты меня, Дик. Просто я тебе нужна.
Он даже не обижается, он кричит: - Бог с тобой, Пупси, что бы я без
тебя делал!
Она сердится, но, стоит ему уехать, начинает скучать, скучает даже по
его громогласному бахвальству, по его сумасбродным выходкам. За это она
презирает себя, а значит, неотступно о нем думает. Ей хочется ненавидеть
его, но ненависть тает, потому что тот Бонсер, которого она ненавидит,
совсем не тот, что возвращается к ней, разговорчивый, благодушный и
абсолютно нечувствительный к ее настроениям. С таким человеком остается
одно - надуться, но дуться на такого человека бессмысленно: только зря
тратить время и себя унижать.
Джон и Кит восприняли успех отеля "Бельвю" с большой радостью. Они
писали Табите ласковые письма, посылали к рождеству подарки. Считали, что
она очень занята и отягощать их жизнь ей, слава богу, некогда. Поэтому
известие, что Бонсер купил "Масоны", сразу их насторожило; а когда однажды
в 1926 году Табита без предупреждения явилась к ним в гости и сразу же
пожелала увидеть Нэнси, Кит не на шутку перепугалась, тем более что тон у
Табиты был решительный, словно она хотела сказать: "Я от своих прав не
откажусь".
И Кит, как она выразилась потом, сразу поняла, что Табита изменилась к
худшему, прямо-таки бравирует своими чудачествами.
Кит ответила бы ей отказом. Но случилось так, что девочка была в
соседней комнате, услышала незнакомый голос и из любопытства, из желания,
чтобы ею занялись, сама явилась в гостиную.
Нэнси в четыре года - розовая толстушка с носом пуговкой. Своими
голубыми глазками она косится на гостью кокетливо и выжидающе, что очень
смешно, а потом, упершись короткими ручонками Табите в колени, тянется к
ней толстыми мягкими губами - такими же, как у Табиты, - и в то же время
лукаво поглядывает на мать. Она отлично знает, что мама недовольна, и
назло ей громко и смачно чмокает - правда, не Табиту, а воздух. Целоваться
ей не нравится, но нарушать запреты приятно.
Табита, поймав на себе взгляд невестки, не отвечает на поцелуй, а
только обнимает девочку и привлекает к себе. Чуть не плача, она тихо
приговаривает: - Маленькая моя, маленькая, любишь бабушку?
- Люблю. Ты конфеток принесла?
Табита, порывшись в сумке, извлекает бутылочку с леденцами и
спрашивает: - А у тебя есть для бабушки подарок?
- Есть. - Она уже открыла рот и не сводит глаз с бутылочки.
- Прочитаешь мне какой-нибудь гимн?
В разговор вмешивается Кит: - К сожалению, Нэнси не знает гимнов.
Табита смотрит на нее вызывающе и не сдается. - Даже "Младенец Иисус"
не знает?
- К сожалению, нет.
- А как же она молится?
- Она, к сожалению, и молитв не знает. Мы ее атому не учили. - И
продолжает торопливо, словно моля о понимании: - Ведь нехорошо учить
других тому, во что сам не веришь, вы не согласны?
Голос у Табиты дрожит. - Но повредить это ведь не может? - И, увидев,
какое холодное у Кит лицо, мямлит что-то насчет того, что Иисус любил
детей и как важно, чтобы дети знали, что бог их любит.
Кит терпеливо отвечает, что на этот счет существуют разные мнения, и
подталкивает девочку к двери: - Беги пить чай.
Та визжит во весь голос: - Не хочу чаю! Хочу конфетку! Бабушка,
бабушка, дай конфетку!
Кит, возмущенная таким поведением, уносит дочку в детскую, а Табита в
страшном волнении начинает прощаться. Она ни слова больше не говорит о
молитвах и гимнах, но для Кит ясно, что она только об этом и думает.
Табита места себе не находит. "Но как это понять? - недоумевает она. -
Совсем не приобщать ребенка к религии - это же ужасно, она, наверно, с ума
сошла". Ужасает ее не только то, что Нэн будет лишена чего-то столь
ценного и нужного ей, но и греховность Кит. "Как она только может? Неужели
не видит, что получается, когда девушки не боятся бога, как эти ужасные
создания, что пьют и готовы грешить с первым попавшимся мужчиной".
Теперь она уже не старается быть тактичной и не замыкается в праведном
гневе. Она то и дело появляется у Джона в квартире. Дарит Нэнси
иллюстрированные сборники библейских рассказов. Подстерегает ее в парке,
кормит конфетами и рассказывает ей, что рождество - счастливое время,
потому что на рождество родился Христос и принес в мир любовь. Она
жалуется Джону, что из девочки растят язычницу, и требует его
авторитетного вмешательства. - Как ты допускаешь, чтобы она у тебя на
глазах губила ребенка?
Джон, отлично зная, что никаким авторитетом он не пользуется, бормочет
что-то в ответ и спешит улизнуть. На Табиту он реагирует почти так же
болезненно, как Кит.
...Закладка в соц.сетях
