Жанр: Драма
Время, вперед
...ете насилие над механизмом.
- Это не существенно - пять или десять лет. При нормальных, как вы выражаетесь, условиях такой комбинат, который ставим мы здесь, должен строиться восемь лет, и тем не менее вам отлично известно, что мы построим его в три года.
- Демагогию вы можете оставить при себе. Я констатирую, что вы способствуете слишком быстрой амортизации импортного оборудования, которое стоит валюты, а доллары у нас на земле не валяются.
- К тому времени, когда машина амортизируется, нам доллары уже не будут нужны.
- Вы в этом уверены?
- Мы будем строить собственные бетономешалки. Но должен вам сказать, что особенного насилия над механизмом мы все-таки не совершаем.
- Но ваша варварская быстрота работы!
- Она складывается из нескольких элементов, не имеющих прямого отношения непосредственно к эксплуатации машины.
- Вот как! - насмешливо воскликнул Налбандов. - Это любопытно. Поделитесь, если это не секрет.
Маргулиес сдержанно провел по бумаге острием карандаша тонкую прямую черту.
- Она складывается из рационализации процесса подвоза инертных материалов - раз, из правильной расстановки людей - два, и, наконец, из...
Ему очень трудно было произнести это слово, но все же он его произнес без паузы:
- ...и, наконец, из энтузиазма бригады.
Он произнес это слишком патетическое и газетное слово "энтузиазм" с такой серьезной и деловой простотой, как если бы он говорил об улучшении питания или о переводе на сдельщину.
Произнеся это слово, он покраснел до корней волос. Ему было очень трудно произносить его перед человеком, который наверное истолкует его, Маргулиеса, в дурную сторону.
И все же он это слово произнес потому, что, отчитываясь перед дежурным по строительству (оставив в стороне, что этот дежурный был Налбандов), он счел себя обязанным точно высказать все свои соображения по техническому вопросу.
Понятие энтузиазма входило одним из элементов в понятие техники.
Налбандов взял бородку в кулак и ядовито прищурился мимо Маргулиеса.
- Энтузиазм - быть может, что и очень красиво, но мало научно, - сказал он небрежно. - Между прочим, говоря о рационализации, как вы выражаетесь, процесса подвоза инертных материалов, вы, вероятно, имеете в виду этот самый ваш сплошной деревянный настил перед механизмом. Между прочим, я его видел. Должен вам сказать, что я считаю совершенно недопустимым тратить такое сумасшедшее количество дефицитного леса на подобные эксперименты сомнительного свойства. Вы еще паркетный пол сделайте: может быть, вашим энтузиастам будет работать легче. И пианино поставьте. Как в танцклассе.
- Если музыка, - сказал спокойно Маргулиес, - облегчит нам работу и поможет выполнить в срок промфинплан, мы поставим пианино.
Налбандов злобно фыркнул:
- Вот-вот. Это самое я и говорю. Не строительство, а французская борьба.
Он откинулся назад и оскорбительно громко захохотал. "Ах, вот оно откуда", - подумал Маргулиес.
- Мы использовали лес, оставшийся от опалубки, - сказал он.
- Еще бы! Еще бы!
Налбандов продолжал злобно и демонстративно смеяться:
- Хорош хозрасчет! Хороша экономия! Так нам ваши рекорды в копеечку вскочат, товарищ Маргулиес.
Маргулиес пожал плечами. Они говорили на разных языках.
- Позвольте, - сказал он.
Но в этот миг дверь распахнулась и вбежал Мося.
- Давид Львович!
Его лицо было сверкающим и возбужденным.
- Сто пятьдесят четыре замеса за три часа, пусть мне не видеть отца и мать! - закричал он с порога.
Но заметил Налбандова и осекся:
- Я извиняюсь.
Он подошел к Маргулиесу и близко наклонился к нему. По его темному, воспламененному лицу тек пот, собирался на подбородке и капал грязными каплями на пол.
- Давид Львович, - тяжело дыша, сказал Мося, обдавая Маргулиеса жаром. - Давид Львович, цемента больше, как на полчаса, при таких темпочках не хватит.
Он сделал круглые глаза и воровато глянул на Налбандова.
- Вот, пожалуйста! - сказал Налбандов злорадно. - Прошу убедиться.
Маргулиес нахмурился, махнул рукой.
- Иди, Мося, иди. Я - сейчас. Ты видишь - мы заняты.
- Я, конечно, очень извиняюсь.
Мося на цыпочках выбрался из комнаты, но в дверях остановился, глядя на Маргулиеса расширенными, взволнованными глазами.
Он показал ладонью на горло: зарез! - и нахлобучил кепку на уши.
- Иди, иди!
Мося согнулся и исчез.
- Прошу убедиться, - сказал Налбандов. - У вас уже не хватает материалов. То, что вам должно хватить на смену, вы разбазариваете в три часа.
Он нажал на слово "разбазариваете".
- Мы не разбазариваем, - с ударением заметил Маргулиес, - а льем плиту.
Он был взбешен, но отлично владел собой. Выдержка и дисциплина не позволяли ему повысить голос.
Он решительно встал и обдернул на себе слишком просторный синий пиджак в желтоватых пятнах.
- Извините, мне надо идти.
- Добывать цемент?
- Да.
- Вы нарушаете план суточного снабжения и дезорганизуете транспорт.
- На всякий план есть другой план, встречный.
Налбандов встал.
- Потом вам понадобится сверх плана щебенка, потом сверх плана песок, потом сверх плана еще черт его знает что. Вы потребуете сумасшедшей работы песчаного и каменного карьера, камнедробилок и так далее, и так далее.
- Мы потребуем известного повышения производительности карьеров и камнедробилок.
- Ах, у вас претензия влиять на поднятие темпов на всем строительстве! Простите, не знал, не знал.
- У нас претензия выполнить и перевыполнить промфинплан.
- Вам не дает покою харьковский рекорд. Вы все тут сошли сегодня с ума. Это обыкновеннейшее честолюбие, жажда славы.
- А что ж? Если честолюбие и жажда славы способствуют успеху строительства - я не против... я не против фактов честолюбия на своем участке...
Маргулиес тревожно посмотрел в окно. Пейзаж тускнел и как бы удалялся из глаз. В комнате быстро меркло.
- Что вас еще интересует, Георгий Николаевич?
Раздражение Налбандова достигло высшей степени.
Однако оно не перешло предела. Налбандов испытывал сильнейшее искушение ударить Маргулиеса самым сильным, самым неотразимым доводом.
Но он овладел собой. Он держал этот довод в запасе. Настанет время - и он произнесет слово, которое уничтожит Маргулиеса.
Это слово было - "качество".
Занятый количеством, Маргулиес явно упустил из виду качество.
Так пусть же он разобьет себе голову.
Нет, он не произнесет этого слова, хотя бы потом понадобилось ломать всю плиту и лить сначала. Пусть!
Но зато Маргулиес будет уничтожен.
Он не обязан быть нянькой Маргулиеса. Маргулиес сам ответит за свою техническую неграмотность и честолюбие. И ответит жестоко.
- Вас больше ничего не интересует, Георгий Николаевич?
Маргулиес уже стоял у двери, вежливо ожидая конца разговора. Он ждал последнего возражения Налбандова: качество.
Но на этот счет у него в кармане лежала статья, переданная ему из Москвы по телефону Катей.
Со стороны качества все было в порядке.
Нажимая на количество, он пока еще держался на уровне необходимого качества. Тут он твердо опирался на свой опыт, на опыт американских подрядчиков и на нормы, только что выработанные в Москве группой инженеров государственного Института сооружений.
Но Налбандов не коснулся этого вопроса.
- Во всяком случае, - сухо и небрежно сказал Налбандов, как бы подводя итог всему разговору, - я считаю, что подобного рода работа ничего не принесет строительству, кроме вреда.
- Вы это говорите в качестве дежурного по строительству?
- Я это говорю в качестве заместителя начальника строительства, - раздраженно сказал Налбандов.
Маргулиес угрюмо посмотрел на палку Налбандова.
- Следовательно, вы запрещаете?
- Я не запрещаю.
- Значит, вы разрешаете?
Налбандов раздраженно пожал плечами.
- Я ни запрещаю, ни разрешаю...
- В таком случае, как прикажете вас понимать?
Маргулиес чуть-чуть улыбнулся своими черными губами.
- Понимайте это, как... как совет старшего товарища.
Маргулиес нетактично промолчал.
Налбандов открыл палкой фанерную дверь.
- Будьте здоровы!
Маргулиес пропустил его вперед.
Он наклонился, чтобы не стукнуться о притолоку, и вышел в коридор.
Коридор, как и утром, был полон теней и дыма. Черные люди толпились с расчетными книжками у окошечка бухгалтерии.
Из дверей художественной мастерской выглянула Шура Солдатова. Осторожно откидывая волосы рукой, в которой она держала кисть, полную краски, она подошла к Маргулиесу.
У нее было тревожное, озабоченное лицо.
- Что, что, Давид? - спросила она шепотом.
Она была чуть повыше Маргулиеса. Она положила нежную руку на его плечо и прошла с ним несколько шагов, нога в ногу.
- Ничего, Шура, все в порядке, после.
Она отстала.
Из темного коридора дверь выходила наружу. Она была открыта.
В светлом прямоугольнике со скоростью велосипедных спиц мелькал дождь.
Под теплым, мелким дождем Маргулиес проводил Налбандова к тепляку.
Работа продолжалась.
Еще издали Маргулиес услышал ее несколько замедлившийся, затрудненный ритм.
"Дождь. Плохо", - подумал он и, услышав грохот вываливаемого бетона, приблизительно отметил в уме: сто шестьдесят семь.
Деревянный настил блестел под дождем тускло, оловянно. Нанесенный сюда цементный порошок превратился в скользкую, жидкую грязцу. Она сплошь покрывала настил.
Работать было очень трудно - скользили и разъезжались ноги.
- Черт бы побрал эти лапти, - пробормотал Маргулиес.
Красные, грязные, облитые потом и дождем лица, потемневшие от пота и дождя штаны и рубахи свидетельствовали, что дело подвигается туго.
Слишком скользко!
Иные ребята надели на голову мешки.
Иные - наоборот - скинули рубахи и лапти. Голые по пояс, блестящие, как тюлени, босые, с непокрытыми мокрыми головами, они напирали на тачки, ежеминутно скользя и падая на колени.
Налбандов, проходя, бросил на них косой, небрежный взгляд. Маргулиесу показалось, что он презрительно пожал плечами.
Маргулиес безошибочно читал выражение спины и затылка Налбандова.
Он ждал нового нападения. Но Налбандов молчал. Это было тягостно.
Лишь подойдя к машине и взявшись за борт торпедо, Налбандов, показав профиль, бросил через плечо:
- Ваш рационализованный процесс подвоза инертных материалов...
Он нажал на слово "процесс".
- ...дансинг. И - шоферу:
- Обратно. В заводоуправление.
В лицо, в лоб, в бороду бил мелкий, острый дождь, и белый рисунок ветвистой молнии скользил и прыгал перед шофером по аспидной полосе горизонта.
Дождь не прекращался, но и не усиливался.
К несчастью, он был недостаточен, чтобы смыть с настила скользкую слякоть.
"Смыть слякоть, - механически подумал Маргулиес. - Да".
Он бегом пустился к конторе прораба.
- Брандспойт! - закричал он. - Пожарный кран! Шланг!
Но его уже опередили.
Здесь идеи никогда не рождались в одиночку.
Винкич и Георгий Васильевич тащили из конторы прораба пожарную кишку.
Винкич вопросительно посмотрел на Маргулиеса. Вместе с тем он как бы просил извинения за самоуправство.
- Правильно, - сказал Маргулиес.
- Это вот Георгия Васильевича мысль, - нежно заметил Винкич.
- Э, нет. Вместе, вместе! - закричал преувеличенно бодро Георгий Васильевич. - Вместе придумали! Мыть! Мыть! Поливать ее! Поливать!
Он, кряхтя, волочил плоскую брезентовую тяжелую кишку. Его круглые глаза изумленно и молодцевато озирались по сторонам. Мокрый макинтош распахнулся. Белели подштанники. Бинокль тяжело болтался и бил по коленям. Шлепали по грязи туфли.
- Ничего! Ничего! - кряхтел Георгий Васильевич. - Так его, так! Поливать, поливать! Полива-а-ать - и никаких! Оба, оба! Оба придумали. Эмпирическим путем. Чисто, знаете ли, эмпирическим.
Маргулиес вошел в контору.
На столе, среди отчетов и ведомостей, лежал лицом вниз Кутайсов. Он разговаривал по телефону. Колотя расстегнутыми сандалиями в дощатую стену, он кричал в трубку:
- А я тебе еще раз заявляю, дорогой товарищ, что это дело не выйдет. Ничего, ничего. Найдется. Поищешь, так найдется. От имени выездной редакции "Комсомольской правды". Да. Начальник аварийного штаба Кутайсов. Пожалуйста, записывай. Что? Ты меня не пугай, а то я тебя напугаю. Я тебя так напугаю в газете... что? Седай, Давид. Что? А ну тебя, это я не тебе, - засмеялся он в телефон. - До тебя еще дойдет очередь.
- Цемент, - сказал Маргулиес.
Кутайсов извернулся и посмотрел на Маргулиеса красным опрокинутым вверх лицом.
- Что? Цемент? Сейчас будет.
И - в трубку:
- Ну так как же? Ты меня слышишь? Сорок бочек - и сейчас же. Понятно? Понятно! Ну, слава богу. У вас там Корнеев? Очень хорошо, еще лучше. Он на месте напишет требование. Добре. Добре. Ну, спасибо, друже. Что? Диспетчерское управление? Не даст состав? Хо-хо! Сейчас состав будет. Бувай, пока!
Он повесил трубку и вытер рукавом мокрое, горячее лицо.
Его желтые волосы потемнели, спутались, лезли на глаза.
- Ф! Жара!
Он азартно сорвал трубку.
- Алло! Центральная! Дай диспетчерское управление! Подожди, Давид, сейчас все будет. Алло! Диспетчерское управление? Это кто говорит? Здорово, браток... Выездная редакция "Комсомольской правды". Такого рода дело, друже...
Маргулиес вышел из конторы.
Писатель стоял в подвернутых подштанниках и подоткнутом макинтоше, как дворник, и поливал настил. Трещала вода. Струя била в настил, ломалась и разлеталась веером пальмовой ветки. Пальмовая ветка мела и гнала грязь. Желтая тесина выступала во всей своей чистоте и опрятности.
Ребята переставали скользить и падать. Иные норовили попасть под струю. Струя с треском била в молодое горячее тело и ломалась, разлетаясь пальмовой веткой. Очищенное от грязи и пота тело начинало блестеть мускулами, выпуклыми и глянцевыми, как бобы.
Маргулиес подошел к машине.
Хронометражистка продолжала сидеть под дождем на своем месте, против вращающегося барабана, - она аккуратно делала отметки в промокшей бумажке.
Ее аккуратный белый платочек потемнел и сполз на затылок. Мокрые волосы налипли на круглый упрямый лоб.
Она вся была покрыта кляксами бетона.
Темно-зеленые струйки текли по ее щекам, по носу, по ушам, по голым детским ногам со сползшими носочками.
- Сколько? - спросил Маргулиес.
Она тщательно посмотрела на свою руку, опоясанную черной ленточкой часиков.
- Двадцать три минуты восьмого, сто семьдесят два замеса.
Грохнул, переворачиваясь, барабан. Она быстро поправила тыльной стороной ладони волосы и аккуратно сделала отметку.
А уже со всех сторон свои и с других участков бежали ребята.
Подходили все новые и новые. Толпились. В лаптях, босиком; в спецовках, без спецовок; в башмаках; русые, чистые; в зеленоватой жиже цемента; в потеках черной земли, как водовозы; горластые, тихие; в майках, в футболках, в рубахах; ханумовские, ермаковские; инженеры, прорабы, десятники, бригадиры - но все молодые, все с быстрыми, блестящими глазами...
- Сто семьдесят три... сто семьдесят четыре... - от одного к другому передавалось по толпе, - сто семьдесят пять...
- Осади! Не напирай! - кричал Мося, сверкая глазами. - Две копейки за вход, дамочки половину!
Между тем Налбандов ходил по дежурной комнате в мокром пальто и стучал палкой по стенам. Звонил телефон. Он не подымал трубки. Изредка он подходил к окну.
- Славы... ему хочется славы.
Все вокруг было затянуто плывущим дымом дождя, смешанного с пылью.
Парило.
Отсюда, с четвертого этажа, окрестности открывались далеко, на тридцать километров.
И со всех сторон низко над волокнистым горизонтом висели резко-черные, вихрастые языки туч.
Навстречу им, как из-под земли, вставали и строились азиатские башни и крепости бурана.
Они каждую минуту готовы были обрушиться на строительную площадку.
В комнате стемнело.
Налбандов закрыл форточку и повернул выключатель.
Под потолком скупо загорелась маленькая лампочка очень слабого красного накала.
Она почти не давала света, еще сильнее подчеркивая черноту неподвижно летящего бурана.
L1
Саенко гулял.
Станица качалась и шумела всеми своими кленами, осокорями, бузиной, сиренью.
Станица качалась в долине Яика, как в люльке.
Ветер рвал с плотины и нес водяную пыль.
Дождь ляпал в клеенчатые листья лип.
Листья лепетали на ветру, шумели, шатались большущими блестящими купами, мелким бисером осыпали пыльную траву.
Петух неподвижно стоял под дождем, словно вышитый на суровом полотенце дороги.
Всего десять километров от строительства, а какая здесь глушь, тишина!
Зеленые ограды, палисадник, колеса колодцев.
Аккуратные казачьи домики под железом, под камышом, под чешуйчатой, черной от времени дранкой, выложенной бархатными подушками мха.
И - сени на четырех тонких столбиках.
Здесь еще на всем лежали следы старой традиции религии, кустарных ремесел, потребления, социального строя.
Плыла и качалась среди низких, опасных туч высокая, скучная станичная церковь, прямая и аккуратная, как слепой солдат.
Узкие стежки бежали по всем направлениям зеленого церковного двора.
Но из деревянных ступеней, из паперти рос паслен.
Кое-где у маленьких калиток стояли хорошо сохранившиеся большие железные вывески.
Прикрученные ржавой проволокой, они повертывались и скрежетали, как флюгера.
Добросовестно и грубо выписанные эмблемы кустарей и ремесленников были печальны и бесполезны, как ордена и регалии, несомые на бархатной зеленой подушке перед гробом именитого дворянина.
Ножницы и утюги портных. Чайники и калачи трактирщиков. Гробы гробовщиков. Сапоги сапожников. Часы часовщиков.
Множество часов, больших и затейливых, как буфеты, со стрелками, навсегда остановившимися по воле безыменного живописца на двух часах - ночи или дня, неизвестно.
Саенко гулял.
Под темным окном сарая бежала высокая, густая конопля. Синие кисти качались и били в стекла.
Двор вокруг сарая зарос дичью, бурьяном, крапивой.
Внутри сарая, у двери, стояли прислоненные к стенке, вставленные один в один, новые сосновые гробы.
По другую сторону двери стояли прислоненные к стенке красные знамена, обшитые кистями и позументами.
Был хозяин, как видно, человек на все руки мастер.
Библейские вороха стружек лежали под верстаком.
На стружках, со стружками в волосах, сидел, обхватив колени руками, Саенко.
Он сонно покачивался, устремив темно-лиловые глаза в окошко. Возле него валялась в стружках вынутая из тряпья тетрадь.
Он, плача и завывая, читал наизусть:
Закопали мать мою, старушку,
Мой папаша без вины пропал...
Дайте мне, товарищи, большую кружку,
Дайте мне скорей запить печаль!..
Его лицо истерически передергивалось; на губах, темных от анилина, дрожала пена.
Он обнял Загирова за шею, судорожно сжал и потащил к себе. Лицо татарина натужилось, глаза лезла на лоб, на лбу вздулись жилы. Он задыхался.
- Пусти, Коля! Пусти!..
Загиров рванулся и стукнулся спиной о ножку верстака. Верстак зашатался. С верстака полетела литровка.
Хозяин подхватил ее.
Без сапог, в старых казачьих шароварах с желтыми уральскими лампасами, в голубой ситцевой рубахе и жилетке, он подхватил литровку на лету ловким и крепким старческим движением темной, пористой, как бы пробковой руки.
Ласково усмехнулся в серебряную бородку.
- Полегче, ребятки; гуляйте полегче.
Темный свет окошка выпукло отражался в его коричневой апостольской лысине, окруженной старческими серо-желтыми волосами.
Единственный целый глаз смотрел кругло и пронзительно, как у петуха, в сторону.
Другой - был слепой, с белым, тусклым бельмом.
- Один глаз на нас, а другой на Арзамас, - хохотал, подергиваясь, Саенко,
Он тащил к себе голову Загирова. Он мял ее, обнимал, гладил, щипал волосы.
Трижды уже, отворачиваясь, лазил Саенко в свой потайной карман, и трижды хозяин ходил куда-то через двор по колено в бурьяне и возвращался с желтыми кислыми огурцами в руках и с раздутым карманом.
- Слушай меня, корешок, слушай меня, татарская морда! - кричал Саенко, суясь мокрым ртом в ухо Загирова. - Понимай меня!..
И он продолжал завывать:
Эх, был я мальчик с синими кудрями,
На строительство попал.
Сиротой остался бездомным,
Без вины, товарищи, пропал!
- Пусти, Коля, пусти...
- Полегче, ребятишки, полегче!
Стаканы валились с мокрого верстака.
Саенко кричал:
Стаканчики да гра-не-ные
Упали да со сто-ла-ла!
Пил Саенко. Пил набожно хозяин. Загиров сначала не пил, отказывался, жадно смотрел на огурцы.
- Пей, татарин, пей, корешок. Гуляй, не стесняйся. Не обижай меня. Меня каждый обидеть может. Я угощаю. Может, я свою судьбу прогуливаю!..
Он совал Загирову в зубы стакан.
За окном бежала синяя до черноты конопля.
Загиров, стиснув зубы, взял стакан. Он опустил в него пальцы и сбросил в сторону несколько капель. Зажмурился. Выпил. Потянулся к огурцу.
- Обедай, обедай, такую твою мать! - хохотал Саенко.
Водка ударила Загирову в голову.
Он опять опустил пальцы в стакан, стряхнул на стружки и выпил.
Он подражал старым татарам. Аллах запрещает пить водку. В Коране написано, говорят старики, что в капле водки сидит дьявол. Но они были хитрые, эти старики. Они опускали в стакан шафранные пальцы и сбрасывали на пол каплю, ту самую каплю, в которой сидит дьявол. А остальные уже можно было пить безопасно.
Загиров пил натощак и быстро хмелел.
Ему захотелось рассказать дружку про хитрых стариков, про каплю, про дьявола и про Коран.
- Слушай. Коля, - говорил он, доверчиво разводя рот до ушей, до острых, глиняных, движущихся ушей, - слушай, Коля, что я тебе скажу. Как наши старики пьют, так непременно каплю сбрасывают. Ну, сбрасывают прямо пальцами каплю, потому что в той капле обязательно нечистая сила, то есть в той капле обязательно черт; такие хитрые у нас старики, и книга есть. Коран называется, понимаешь, Коля... Коран называется, старики говорят...
Саенко злобно смеялся.
- А, татарская твоя морда, понимаю, бога своего хочете обманывать.
- Бога не обманешь, бога не обманешь, - бормотал хозяин, крестясь в черный угол. - Его не обманешь.
- Твой бог дурак, идеот, пить людям не позволяет, а наш бог - во, что надо, на большой палец, жри сколько хочешь! Не правда, хозяин?
Загиров миролюбиво ухмылялся:
- Зачем так говоришь, Коля? Наш бог, ваш бог, татарский бог, православный бог. Один бог у всех людей, один хороший бог у всех людей.
Он с радостным бессмыслием бормотал эти слова, много раз слышанные в детстве от разных людей. Он широко, нежно и робко улыбался.
Хозяин надел очки. Он тянул с полки маленькую толстую книжечку в черном шагреневом переплете с золотыми словами "Духовные песни".
Он открыл ее и перекрестился.
- Блажен народ, у которого господь есть бог, - прошептал он, благолепно закрывая глаза.
И вдруг он вразумительно запел высоким, негнущимся, заунывным голосом:
Велика страна родная;
Как могучий богатырь,
Полушарье край от края
Охватила ее ширь.
Но к величию пространства
Возвеличь ее, благой;
Правдой первохристианства,
Жизнью истинно святой,
Силой духа, силой слова
Осчастливь судьбу Руси.
К высям царствия Христова
Мысль народа вознеси.
Хозяин поднял целый глаз к темному потолку и повторил с наставительным, углубленным выражением:
К высям царствия Христова
Мысль народа вознеси!
- А ты говоришь - ваш бог, наш бог! - закричал Саенко. - Наш бог вот какой, эх ты, татарская твоя морда.
- Зачем, Коля, ругаешься? - жалобно сказал Загиров. - Ай, как нехорошо, ай, как плохо. Что я тебе сделал такое?
Хозяин продолжал, строго взглянув на товарищков:
Да умрет кумир телесный,
Материальный идеал;
Дай, чтоб идеал небесный
Над страною воссиял!
Изо всей силы захлопнулась дверь и вновь распахнулась.
Ветер, пыль и дождь ворвались в сарай.
Сухим облаком встали и закружились стружки, С полки полетела жестянка с гвоздями. Книжка замелькала листами и закрутилась, как подстреленный голубь.
Через двор пролетала вырванная с дерева ветка.
Черные башни бурана рушились на станицу.
Свет померк.
Хозяин бросился к двери. С грохотом посыпались гробы. Метались и хлопали вишневые полотнища знамен.
Хозяин тащил распахнувшуюся дверь за веревку, как упрямую лошадь. Наконец, он ее захлопнул.
Бежала совершенно уже черная конопля.
- Ай, плохо ребятам на участке, ай, плохо, - бормотал Загиров.
- Пей, татарская морда! - кричал в беспамятстве Саенко. - Слыхал: да умрет кумир телесный, матерьяльный идеал!.. Крой!.. Крой дальше! Пусть его вывернет из земли, к чертовой бабушке! Пускай чисто все поваляет!
Башни бурана летели через станицу, через плотину, через озеро - к площадке строительства.
- Эй, хозяин, хороший человек, седай ко мне, слушай, что я тебе скажу. Смотри сюда.
Саенко отвернулся и, валясь, стал поспешно рыться потайном кармане. Он вытащил протертый до дыр листок бумаги, исписанный полинявшим химическим карандашом.
- Смотри здесь, смотри здесь, хозяин. Папаши моего, отца моего родного письмо. Три месяца назад получил. Его как угнали, папашу моего, отца моего родного. Как записали в кулаки, как угнали... Письмо оттудова пришло. Стой! Не хватай! Не хватай руками папаши моего родного слова. Не заслоняй мне света, не заслоняй, а то убью!
Саенко припал головой к плечу хозяина.
- Слышишь, что папаша оттудова пишет: "Ничего не препятствуй", - пишет. Видишь? "Ничего, пишет, не препятствуй. А где у кого какая наша скотина - возьми на заметку. На память возьми скотину. А бжёл поморозь, пускай бжёлы лучше подохнут, чем им достанутся". Можешь ты меня понять, хозяин?
По лицу Саенко текли слезы.
- Так, так, так, - кивал головой хозяин, шептал: - Правильно. Пусть лучше померзнут... Верно пишет, верно.
- Стой! Дальше. Смотри дальше: "В колхоз погоди, а впротчем, как
...Закладка в соц.сетях
