Жанр: Драма
Время, вперед
... хотишь". Можешь ты это понимать, хозяин? "Впротчем, как хотишь, как хотишь..."
Саенко упал головой в стружки и вдруг вскочил.
- Пей, татарин. Пей, паразит. Моего отца родного угнали, а ты пить не хотишь!
Он в ярости схватил татарина за голову и стал наливать в рот из бутылки.
Водка текла по подбородку, заливалась за ворот.
- Ты чего меня мучишь? - шептал, вырываясь, Загиров. - Какой я тебе паразит?
Его зубы были тесно сжаты, он дрожал. Водка била ему в голову. Голова кружилась. В глазах текло окно.
- Молчи, морда! Молчи! Ребят на участке жалеешь? А отца моего родного не жалеешь? Пей, татарская харя.
- Не ругайся!
Загиров страшно побледнел.
- Я тебе не говорю - русская морда. Все люди одинаковые.
- Брешешь, сукин сын, брешешь. Я с тобой не одинаковый. Я тебя купил и продал. Я тебя купил за десятку со всеми твоими татарскими потрохами. Ты теперь мой холуй. Эй, холуй, снимай с меня чуни! М...морда! Х...холуй!..
Загиров густо покраснел. Его карие глаза налились кровью и стали как спелые вишни.
- Собака! Ты собака! Ты хуже, чем собака!
Трясясь мелкой дрожью, Загиров всунул Саенко в рот указательные пальцы и стал разрывать, выворачивать губы, крашенные анилином.
- Я тебе убью! Я тебе убью! Я тебе понимаю, какой ты... - хрипел он. - Я тебе в Гепеу тащить буду. Пусть тебя убьют. Ты хуже, чем бешеная собака. Ты кулацкий сын, ты кулацкий пес.
Он с наслаждением, рыча, как собака, повторял:
- Ты кулацкий пес, ты кулацкий пес! Те - люди, а ты кулацкий пес, тебя стрелить надо!.. Ты - жулик!
Саенко растопыренными пальцами уперся в горячее лицо татарина. Из углов его рта, как вожжи, потекли кровавые слюни.
- Гости, гости, полегче, - бормотал хозяин. - Гости-и!
Они покатились по полу.
Хозяин изловчился и ударил Загирова пяткой в спину.
Загиров вскочил на ноги и, натыкаясь на опрокинутые вещи, на гробы и табуретки, путаясь в знаменах, кинулся к двери.
Он рванул ее и выскочил во двор.
Ему не пришлось бежать. Вихрь подхватил его, опрокинул и кубарем прокатил через прижатый к земле бурьян.
Калитка слетела с нетель. Загремела вывеска.
Вдоль заборов летел, кувыркаясь в воздухе, петух, точно вышивка, сорванная с полотенца.
Бешено крутились нарисованные стрелки часов.
Впереди стояла черная стена уходящего по ветлам бурана.
Налбандов резко снимает трубку.
Звякает вилка.
- Алло! Центральная! Алло!
Он торопится.
Каждую минуту буран может обрушиться и повредить телефонную линию.
Налбандов стоит в пальто и фуражке, с палкой под мышкой, с трубкой у щеки, набок склонив голову.
- Дайте соцгород.
Трубка растет вдоль щеки, как бакенбарда.
- Центральную лабораторию! Благодарю вас. Говорит дежурный по строительству. Налбандов, да. Здравствуй, Ильющенко. Дело такого рода...
Налбандов, прищурясь, целится в окно. Там - невообразимый хаос. В сумерках лицо Налбандова приобретает землистый, картофельный оттенок.
- Вот что, Ильющенко. Сейчас же пошли там кого-нибудь на шестой участок. Там Маргулиес показывает очередные фокусы. Да, да, Харьков, конечно. С ума сошли. Совершенно верно. Пусть возьмут пробы бетона для испытания на сопротивляемость. Но, конечно, по всей форме: официальный акт, комиссия, представители общественности, прессы - все, что полагается. Через каждые пятнадцать - двадцать перемесов - проба. И пусть доставят кубики в лабораторию. Посмотрим, посмотрим. Ты сам пойдешь? Еще лучше. Я тоже заеду. Что буран? У нас еще нет. А у вас? Уже сносит палатки? Хорошо. Будь здоров. Посылаю аварийную.
Налбандов, не отнимая трубки от щеки, прижимает указательным пальцем вилку.
Короткий звяк разъединения.
Лампочка медленно гаснет, но от этого в комнате не становится темнее. Все тот же ровный, серый, зловещий свет. Ни день, ни ночь. Предметы видны, но детали - неразборчивы
Гнутся стекла.
Чернильница, потерявшая масштаб, стоит в пустыне комнаты, как мечеть.
Налбандов снимает палец с вилки и спокойно говорит в трубку:
- Аварийная!
Башни бурана рушатся на площадку.
Люди бегут по всем направлениям - по ветру и против ветра.
По ветру их несет, крутит, переворачивает; они почти летят, облепленные одеждой.
Против ветра они пробиваются грудью, головой, плечами, всем туловищем. Ветер сбивает их с ног, но они не падают. Ветер их держит на весу. Они как бы ложатся на косую стену воздуха и косо лежат, делая руками и ногами плавательные движения.
Ветер рвет с них и развевает одежду.
Их лица до крови иссечены, ободраны пылью, острой и жесткой, как наждак.
Буран рушится на отель.
Во всех пяти этажах отеля хлопают рамы, звенят разбитые вдребезги стекла, летят вниз осколки, бритвенные приборы, стаканы, куски дерева вместе с крючками, лампы.
Вихрь вырывает из окон и балконных дверей занавески. Они надуваются, щелкают, хлопают, беснуются серыми языками вымпелов, отрываются, улетают.
Весь отель снизу доверху прохвачен пронзительной системой сквозняков, воющих в пустых и звонких дулах коридоров.
Шатаются и валятся вывернутые из земли столбы цирка. Кричат, придавленные бревнами, попугаи. Надувается и летит, цепляясь за провода, полотняная крыша.
Летят разноцветные перья - красные, желтые, синие.
Слон стоит, повернув против бури лобастую голову. Он распустил уши веерами и поднял хобот.
Ветер надувает уши, как паруса.
Слон отбивается от пыли хоботом. У него зверские, сумасшедшие глазки.
Ветер заставляет его отступать. Он пятится. Он весь охвачен черным пылевым смерчем. Он дымится.
Он хочет бежать, но дальше не пускает цепь. Он испускает страшный, потрясающий утробный звук.
Трубный звук Страшного суда.
Цепь натягивается. Он рвет гремучую цепь. Кольцо впивается в ногу. Он во все стороны мотает столбик, но столбик не поддается.
Буран приходит на помощь слону. Он упирается в негo, он валится на него всей своей страшной стеной. Он выворачивает столб из земли.
Бежит слон, волоча за собой прыгающую на цепи балку.
Он размашисто, плавной слоновьей иноходью бежит, ломая заборы, срывая теннисные сетки, сворачивая будки, валя телефонные столбы и футбольные ворота, обезумевший и ослепленный, как каторжник, гремуче прикованный к ядру.
Буран шагает по объектам, как великан в семимильных своих сапогах.
Буран рушится на шестой участок.
Шатаются, трясутся опалубки и стальные конструкции. Шатаются, трясутся решетчатые мачты бетонолитных башен, краны, мосты, перекрытия.
Шатается и трясется тепляк, как картонная коробка.
Пустые бочки из-под цемента катятся, дымясь, одна за другой по настилу, налетая на тачки и сбивая с ног людей.
Моторист одной рукой вцепился в перила, другой - управляет рычагами.
Буря отрывает его руку от перил. Но пальцы опять цепко обхватывают дерево. Буря опять отрывает. Он опять хватается.
Хронометражистка сидит на полу, уткнув голову в колени, зажмурив глаза, и судорожно держит обеими руками разлетающиеся бумажки.
Буря срывает с нее платок и уносит, как птицу. Бушуют волосы. Но она сидит неподвижно, сжимая в коленях бумажки.
Грохочет бетон.
Она смотрит на часики, облепленные грязью, и, изловчившись, делает карандашиком на бумажке отметку.
"Восемь часов тридцать две минуты, - механически отмечает в уме Маргулиес, - двести двадцать четыре перемеса".
За четыре часа двадцать четыре минуты - двести двадцать четыре перемеса.
Ветер вгоняет Маргулиеса в тепляк. Здесь немного тише.
Он торопливо считает в уме:
"Четырежды шестьдесят - двести сорок плюс двадцать четыре - двести шестьдесят четыре. Двести шестьдесят четыре разделить на двести двадцать четыре - одна и приблизительно две десятых минуты. То есть в среднем один замес делается приблизительно в одну минуту десять секунд. Рекорд строительства побит, но до Харькова еще далеко".
Но не слишком ли быстро?
По воздуху летят пиджаки, шапки, доски, жестянки.
Стонут стальные снасти участка.
Качество!
Маргулиес пробирается к желобу. С грохотом опрокидывается барабан. По желобу сползает, шурша, серо-зеленая каменистая масса.
Маргулиес опускает в нее руку. Он подносит близко к очкам горсть свежего бетона. Он рассматривает в потемках тепляка пластическую массу, как в лупу.
Он рассматривает в отдельности каждый камешек, каждую песчинку.
Он растирает липкую массу между ладонями. Он склеивает и расклеивает пальцы.
Он готов ее нюхать и пробовать на вкус.
Бетон кажется ему отличным. Но он хорошо знает, что ни на цвет, ни на ощупь, ни на вес нельзя определить его качества.
Его качество можно определить лишь потом, в лаборатории, не раньше, чем через семь дней после взятия пробы.
И все же он мнет бетон, растирает, рассматривает, не может с ним расстаться.
Его руки в бетоне, на большом носу, на стеклах очков, на пиджаке, на кепке, на сапогах кляксы бетона.
- Черт бы ее побрал, технику, - бормочет он. - Как отстает, как отстает! До сих пор не изобрели способ определять качество свежего бетона! Чем они там у себя занимаются, в научно-исследовательских институтах? Позор!
Он отходит от желоба и прислушивается. Теперь ему надо внимательно и напряженно прислушиваться, чтобы уловить ритм работы: свист и грохот бурана поглощает мелкие звуки, по которым можно определить ее напряжение.
И все же он их находит. Он их находит, как находят мелкие домашние вещи в обломках города, разрушенного землетрясением.
Ритм падает. Барабан переворачивается все реже.
Маргулиес ломится сквозь стену бурана к фронту работы.
Катятся бочки.
Праздничное платье Оли Трегубовой разорвано в клочья. Оно беснуется вокруг нее грязными лохмотьями.
Ветер вырывает из тачек столбы цемента и песка. Щебенка летит из тачек осколками разорвавшейся бомбы.
Это фронт, это взрывы. Это грохот штурма и дым газовой атаки.
Буря бросает Маргулиеса обратно в тепляк.
- Давид Львович!
Мося, гремя по доскам, вскакивает в тепляк, как фейерверкер, опаленный взрывом, - в блиндаж.
Он орет во все горло, но за ураганным огнем бурана его чуть слышно.
- Давид Львович! - кричит Мося. - Цемента нет! Последняя бочка! Товарищ начальник! Это не работа! Цемента нету! Ну вас всех к чертовой матери, на самом деле!
Он истерически размахивает руками. Кровь, смешанная с грязным потом, течет по его рассеченной щеке.
- Что с вами?
- Бочка! Бочка, ну вас всех к чертовой бабушке, разве это работа? Последняя бочка цемента!
- Сейчас! - кричит Маргулиес.
Они в двух шагах друг от друга.
- Что? Что-о-о?
- Сейчас! - не своим голосом орет Маргулиес.
Он бросается к трапу и снова ломится сквозь стену бурана.
Ветер пытается сорвать с него кепку, но она тесно и туго насунута на высокие жесткие волосы.
Маргулиес добирается к конторе прораба. Он рвет дверь. Дверь заперта воздухом. Ее невозможно открыть. Вдруг ветер меняется. Она распахивается.
Маргулиес врывается в контору.
- Цемент!
Кутайсов лежит на столе, лицом вниз, и кричит в телефонную трубку:
- Алло! Алло! Склад! Алло! Станция? Алло! Станция!
Он швыряет трубку в стенку.
- Не работает. Порвало ко всем свиньям! Порвало связь! Там - Корнеев и Слободкин.
Он некоторое время смотрит на Маргулиеса ничего не видящими, мутными, широко открытыми глазами и вдруг опять хватает трубку:
- Алло! Станция! Алло! Алло!
Он колотит кулаком по аппарату:
- Аварийная! Аварийная! Алло! Аварийная!
Слободкин - электрическая станция и транспорт. Кутайсов - цемент. Тригер - оба карьера: песчаный и каменный. Семечкин - водопровод.
Таково было распределение сил центрального аварийного штаба "Комсомольской правды".
Однако с первых же минут работы это распределение нарушилось.
Случилось непредвиденное обстоятельство. Двое из бригады отказались работать - Саенко и Загиров.
Самая слабая и опасная точка фронта - щебенка - оказалась обнаженной.
Тогда произошла перестройка на ходу.
Она произошла стихийно.
Маленький Тригер вырвал лопату из рук Саенко и стал на рельсы к щебенке. Ему одному предстояло заменять двоих в течение восьми часов.
Это казалось почти невозможным, но другого выхода не было.
Время не ждало. Время неслось. Его надо было опередить.
Таким образом, два карьера - песчаный и каменный - остались без наблюдения.
Но был - Винкич.
- Давай карьеры, - сказал он Кутайсову, - Георгий Васильевич, а? Мы с Георгием Васильевичем берем карьеры.
Другого выхода не было, и каждый человек ценился на вес золота.
Время неслось.
Буран шел с запада на восток. Он шел, неумолимо обрушиваясь подряд на участки, шатая опалубки и стальные конструкции.
Он шел с запада на восток и менял направление.
Буран перестраивался на ходу.
Он поворачивал с запада на юг. Он шел с юга на север и опять поворачивал. Он шел назад с востока на запад, подряд обрушиваясь на участки, только что подвергшиеся его разгрому.
Четыре вихря - западный, северный, южный и восточный - столкнулись, сшиблись, закрутились черной розой ветров.
Четыре вихря - как четыре армии.
Вихрь выносил из открытых ворот пакгауза густые тучи душной фисташковой цементной пыли.
Цементная пыль проникала наружу сквозь щели дощатых стен. Стены курились.
Можно было подумать, что в пакгаузе пожар.
Два часа бился Корнеев с начальником склада, требуя сорок бочек вольского цемента марки три нуля.
Два часа не сдавался начальник склада.
Сорок бочек вольского три нуля!
Корнеев требовал невозможного. Начальник склада не имеет права самовольно увеличивать суточную норму. План есть план. На то он и план, чтобы его выполнять в точности.
Корнеев кричал о встречном плане.
Начальник ссылался на инструкцию.
Корнеев говорил о повышении производительности, о темпах.
Начальник говорил о французской борьбе.
Они говорили на разных языках. Они повышали голос до крика и понижали его до хриплого шепота.
Они стояли друг против друга, с ног до головы покрытые цементной мукой, как мельники, с бледными, возбужденными, грязными лицами и сверкающими глазами.
Только у начальника глаза были холодные, стеклянные, а у Корнеева - живые, карие, слишком покрасневшие и немного опухшие.
Два часа отбивался начальник склада от Корнеева.
Но - грохнул по телефону Кутайсов, и начальник сдался.
- Сорок бочек. Подписывайте накладную. Состав у вас есть?
Состава не было.
Кутайсов обещал по телефону, - сейчас состав будет. Но его не было.
Каждую минуту Корнеев выбегал из пакгауза и смотрел вдоль рельсов.
Его валил ветер. Ветер бил в лицо песком и землей.
Корнеев нервно подергивал носом, кашлял. На глазах стояли горькие, розовые слезы. Он не мог их сдержать. Они текли по щекам, развозя грязь. Он облизывал потрескавшиеся губы и чувствовал на языке их соленый вкус.
Глухие железные шторы бурана с грохотом поднимались и опускались.
Мелькала знакомая жалкая станция: два разбитых, заржавленных по швам зеленых вагона с шаткой деревянной лестничкой.
Буран рвал в клочья красный, добела выгоревший лоскут, качал палку.
Буран качал колокол. Колокол часто и беспорядочно звонил, бил как в набат.
Но путь перед станцией был свободен, рельсы страшно и непоправимо пусты.
Состав подошел медленно, с громадным трудом преодолевая напор воздуха.
С паровоза на ходу соскочил Слободкин.
- Что же вы! Что же вы! - закричал Корнеев. - Что же вы там волыните! Давай, давай, давай!..
- Ну и люди, будь они трижды прокляты, - сказал Слободкин, окая.
Наружно он был совершенно спокоен.
- Прямо-таки из горла пришлось вырывать состав... Собаки!..
Он с трудом переводил дух. Дышал тяжело. По его молочно-голубой выбритой голове и по коричневому лицу струился пот. Очки были мокрые, грязные. Одно стекло треснуло.
- Разбило какой-то щепкой, будь оно неладно!..
- Давай-давай-давай!
Бригада грузчиков выкатывала из пакгауза растрескавшиеся, дымящиеся бочки.
Буран резко изменил направление и шагал назад - с востока на запад - по чудовищным следам своих семимильных сапог.
Теперь он бешено дул в хвост состава.
Он гнал состав, нажимал на паровоз. Паровоз катился, как под гору.
Но дым, вырванный вихрем из голенища трубы, все же опережал паровоз. Паровоз не поспевал за дымом. Вывернутый дым тащил за собой состав, застилая путь.
Корнеев и Слободкин сидели, шатаясь, на бочках.
Мимо мелькали шлагбаумы, будки, бараки, опалубки. Лошади на переездах вставали на дыбы. Из неплотно завинченных термосов лезла лапша - куда-то на участок везли горячий ужин.
Бежали люди в черных очках.
Участки поворачивались углами, строились ротами тепляков, вздваивали ряды, рассыпались в цепь, ложились, вставали, падали, бежали по всем направлениям под ураганным огнем, в дыму газовой атаки бурана.
Легкой, упругой, длинной иноходью пронесся в черном облаке слон с прикованным к ноге бревном. Бревно прыгало по кочкам, по насыпям, по штабелям материалов.
Слон остановился, как вкопанный, на переезде. Паровоз обдал его дымом, паром, свистом, жаром железной копоти.
Слон шарахнулся в сторону, сбежал в котлован и напоролся на экскаватор.
"Марион 6", весь окутанный бурым дымом, стоял с опущенной стрелой и ковшом, вгрызшимся в почву.
Слон оцепенел, по колено в рыхлой глине.
Он растопырил уши и поднял хобот.
Экскаватор загремел цепью и поднял вверх стрелу. Слон затрубил.
Экскаватор свистнул.
Так они стояли друг против друга, с поднятыми хоботами, - два слона, один живой, другой механический, - и не хотели уступить друг другу дорогу.
И у живого слона дрожали раздутые ветром уши и дико блестели налитые кровью маленькие, подвижные, как мыши, сумасшедшие глазки.
Состав шибко пробежал мимо.
- По улице слона водили, как видно, напоказ! - сказал Слободкин солидным басом сквозь ветер.
И захохотал.
Корнеев обнял его за плечи:
- Чего хорошенького написал, Слободкин? Чем порадуешь? Поэму какую-нибудь новую? Когда читать будем?
Слободкин махнул рукой.
- Какие там, брат, поэмы, когда я с этим гадом в диспетчерском управлении два часа битых исключительно матерно объяснялся. Другого языка не понимает, кроме матерного. И так каждый день. А ты говоришь - поэма.
Помолчали.
- А твои как дела, Корнеич?
- Мои дела, брат...
Корнеев потянул ремешок часов.
- Без двадцати девять, - сказал он и подергал носом. - Опаздываем, опаздываем.
Он отвернулся. На глазах стояли едкие слезы.
Буран продолжал кружить с неистощимой силой и упорством.
На переезде у тепляка копились транспорт и люди.
К составу бежал Маргулиес, держась за очки, косолапо роя землю носками сапог.
- Что же вы, черти! Из-за вас десятую минуту стоим! Режете!
Налетел Мося:
- Давай! Давай! Дава-а-ай, в бога душу мать!
Он был невменяем. На его опрокинутом, зверском, огненном, грязном лице сверкали добела раскаленные глаза.
Ищенко на ходу вскочил на площадку и рванул бочку.
- Сто-о-ой!
Состав остановился. Но не сразу.
Он под напором ветра прошел слишком далеко и остановился как раз против настила, отрезав от бетономешалки щебенку.
- Наза-а-ад! На-за-ад!
- Стой! Стой! Куда, к черту, назад!
Назад тоже нельзя. Сзади все завалено арматурой - невозможно выгружать.
- Расцепляй состав! - закричал Ищенко. - Расцепляй!
Это был единственный выход: расцепить состав, развести и - пока будут выгружать цемент - таскать щебенку через проход между платформами.
Корнеев соскочил на землю.
- Сколько, Давид?
- Двести девяноста два. Что значит - простой настил!
- Я ж тебе говорил. Плакал Харьков, плакал...
- Куда же ты, черт, пропал? Из-за тебя обед прозевал. Ну, ничего.
Корнеев сердито дернул носом.
- Битых два часа... Понимаешь, Давид, битых два часа ругался с этим идиотом на складе. Не хотел отпускать. Уперся головой в стенку и хоть бы что. Сволочи люди!
- Да...
Маргулиес тщательно осмотрел свои сапоги.
- Уехала? - спросил он, осторожно беря Корнеева под руку.
Корнеев рассеянно посмотрел вдаль.
- Ничего, скоро вернется, - сказал Маргулиес.
Корнеев снова посмотрел на часы.
- Как на щебенке? - спросил он, сдвигая брови.
- Туговато.
- Парятся?
- Парятся.
- Ну, ладно. Иди ужинать, Давид. Ты с утра ничего не лопал.
- Да... Не мешало бы перекусить чего-нибудь. Говорят, сегодня на ужин замечательная бабка из макарон с мясом.
Он сладко зажмурился и, широко разевая пасть, сочно повторил:
- С мясом!
Он вдруг повернулся, прислушался.
В шуме ветра, в грохоте бурана его ухо уловило слабый звук пошедшей машины и опрокинувшегося барабана.
- Пошли, начали, - сказал он возбужденно и тотчас отметил в уме: "Двести девяносто три".
Он двинулся к настилу.
Двести девяносто три. Двести девяносто четыре. Двести девяносто пять. ...шесть... ...семь... ...восемь...
Сорок бочек с отбитыми крышками густо клубились на ветру.
Одна за другой подъезжали дымящиеся тачки и опрокидывались в ковш.
Тачка щебенки. Тачка цемента. Тачка песку.
- Ковш!
Моторист передвигал один рычаг - начинал подниматься ковш; передвигал другой - начинала литься вода.
Вода задерживала барабан.
Пока поднимался ковш - лилась вода. Ковш опрокидывался в барабан - лилась вода. Барабан крутился - вода лилась.
Ханумов не отходил от машины.
Буран разогнал любопытных. Они попрятались в тепляке, в сарае, в конторе.
А Ханумов не уходил.
С плотно сжатыми губами, с булыжными скулами, с узкими голубыми глазками на сильно рябом, курносом лице он валко бегал вокруг помоста, всюду совал нос, трогал руками, записывал в книжечку.
- Что, Ханумов, шпионишь? - весело кричал Ищенко, пробегая в работе мимо Ханумова. - Шпионишь за мной? Записывай, записывай! Снимай мои планы, может, пригодится!
- За меня не беспокойся, - бормотал сквозь зубы Ханумов. - Я свое не пропущу.
Он был раздражен. Главным образом его злил настил. Как он мог не сообразить такой простой вещи!
Настил сразу перевернул все дело. Ищенко показывал класс. Ищенко бил мировой рекорд. Ханумов не мог об этом равнодушно подумать.
- За меня не беспокойся, я свое возьму, - бормотал он. - Я свое возьму. Будьте уверены.
То, что Харьков уже побит, - в этом не было никаких сомнений. Еще каких-нибудь десять замесов - пятнадцать минут - и крышка. Харькова нет.
Кроме того, у Ищенко впереди остается три часа смены. Правда, ребята устали. Все же за три часа он еще кое-что сделает.
Ищенко обеспечен паровоз. Это верно.
Но потом - смена Ханумова. И тогда Ищенко получит от него хорошее перо.
Ханумов уже заметил кое-что.
Во-первых - щебенка. Прежде всего Ханумов с ребятами расчистит хорошую площадку справа от полотна, чтобы тачки не пришлось возить через рельсы. Это значительно облегчит работу.
Во-вторых - маленький недостаток в конструкции бетономешалки. Одним движением руки моторист подымает ковш, другим - пускает воду. Между одним и другим движением проходит секунд пять. Таким образом, время каждого перемеса задерживается из-за воды на пять секунд.
А пять лишних секунд в работе - это немало!
Ханумов внимательно осмотрел рычаги управления.
Он понял, что можно очень просто соединить оба рычага хотя бы обыкновенной проволокой. Тогда вода пойдет одновременно с ковшом.
Будет выиграно время.
Ханумов будет держать это открытие при себе до последней минуты, а потом - как шарахнет, как козырнет!
Ханумов с тайным наслаждением предвкушал эту минуту.
Буран валил его с ног, бил, крутил, засыпал глаза землей. Он видел себя на аэроплане.
Но он не уходил.
Одна за другой опрокидывались ищенковские тачки и ковш.
Тачка щебенки.
Тачка цемента.
Тачка песку.
- Ковш!
Лязг ковша, шум шестеренки, вода и мокрый грохот вываливаемого бетона.
Двести девяносто девять. Триста. Триста один. Триста два.
...три...
...четыре...
...пять...
...шесть...
- Ура-а-а!
Мося в неистовстве подкидывает кепку. Вихрь подхватывает ее и уносит по траектории ракеты, высоко в черное небо. Маленькая, как воробей, она летит на уровне бетонолитной башни. Она скрывается в туче пыли.
Грохает барабан.
Корнеев смотрит на часы. Маргулиес заглядывает через плечо.
Девять часов семь минут. Триста семь замесов. Уровень Харькова достигнут. Мировой рекорд побит. И еще остается два часа пятьдесят три минуты работы.
Маленький Тригер опускается на кучу щебенки. Лопата валится из рук. Ладони в волдырях, в кровоподтеках.
Сметана садится на рельс. Он садится в проходе, между двумя расцепленными платформами. Тачка стоит рядом с ним, уткнувшись колесом в шпалы.
Оля Трегубова садится против Сметаны.
Пот льется по их лицам. Глаза блаженно сияют. Они молчат. Одну минуту можно передохнуть.
На одну минуту работа замирает.
Маргулиес бежит через настил, среди остановившихся ребят. Они замерли в тех положениях, в которых их застал триста седьмой замес.
Они стоят неподвижно, повернувшись к машине.
- Ребята, ребятишки, - бормочет Маргулиес, - шевелись, шевелись. Не сдавай темпов. Отдыхать потом будем.
Налетает Мося:
- Давид Львович! Не доводите меня до мата! Кто отвечает за рекорд? Идите ужинать, ну вас, в самом деле, к черту.
Ищенко стоит, упершись в лопату, и смотрит на Ханумова.
Ханумов быстро проходит мимо, не глядя на Ищенко.
- Слезай с паровоза! - кричит ему вслед бригадир. Ковш медленно ползет вверх.
Шура Солдатова бежит через тепляк. Сквозняки рвут у нее из рук рулон бумаги. Она прижимает его к груди.
Она бежит, плотно сдвинув русые колосистые брови.
Грубо подрубленные волосы больно бьют ее по глазам. Она мотает головой, отбрасывает их. Они опять бьют. Она опять отбрасывает. Они опять бьют.
Шура кусает бледно-розовые полные губы, сердится.
За ней бегут оба мальчика. У одного в руках гвозди, у другого - молоток.
Она взбирается на помост, осматривает стену тепляка. Рядом с машиной - подходящее место.
Шура Солдатова вскакивает на перила. Она прикладывает рулон к доскам.
Ветер шатает ее, валит с ног.
- Васька, гвозди! Котя - молоток!
Она балансирует молотком. Молоток служит ей противовесом.
Она
...Закладка в соц.сетях
