Жанр: Драма
Время, вперед
...иес в сравнении с Налбандовым? Грубый практик, скороспелый инженер, демагог и карьерист, не считавшийся с теорией ради достижения дутых производственных эффектов.
Да, Маргулиесу до сих пор везло.
Каждая его победа приводила Налбандова в ярость. Он едва владел собой.
Но вечно так продолжаться не может. Конечно, когда-нибудь Маргулиес себе сломает шею.
И этого ждать недолго. Бить Харьков - это безумие. Бить Харьков - значит идти против всех традиций, нарушить элементарные требования техники, совершить грубое насилие над механизмом.
Механизм не прощает насилия.
"Строительство не французская борьба". Еще вчера вечером Налбандов пустил эту мысль по строительству. Ее подхватили. На некоторое время она овладела умами.
Налбандов сдержанно торжествовал.
Но сегодня явилась и полетела по строительству другая мысль: "Темпы в эпоху реконструкции решают все".
Две идеи: "строительство не французская борьба" и "темпы в эпоху реконструкции решают все" - вступили между собою в борьбу, и признаки этой начавшейся борьбы преследовали Налбандова всюду.
Они мучили его и подымали в нем желчь.
Переднее стекло машины было разбито. Пучок белых извилистых трещин скользил по развертывающемуся пейзажу образцовым рисунком ветвистой молнии.
Площадка строительства была громадна.
Прежде чем машина вынеслась из ее пределов в степь, мистер Рай Руп и Налбандов вполне поняли друг друга.
Между ними установились некие определенные отношения.
Эти отношения были полным взаимным пониманием и внутренним согласием людей одной культуры, формально исповедующих разные, исключающие друг друга, религии.
Но ни один из них при этом не забывал своей роли.
Мистер Рай Руп с мягкой вежливостью задавал вопросы. Налбандов предупредительно и преувеличенно точно на них отвечал.
Мистер Рай Руп делал интересные замечания, Налбандов, отдавая должное их тонкости, принимал их или отвергал.
Разумеется, мистера Рай Рупа прежде всего заинтересовали и удивили масштабы строительства.
Налбандов мотнул головой.
Белый рисунок молнии скользил по крышам и облакам.
Здесь было собрано приблизительно сто двадцать или сто тридцать тысяч рабочих, служащих, инженеров, их семейств и приезжих. Более точных сведений не имелось.
Статистика не поспевала за жизнью. Время оставляло за собой ряды выдохшихся цифр.
Но что это было?
Село? Конечно, нет. Местечко? Нет. Лагерь, рабочий поселок, станция? Нет.
Официально этот громадный населенный пункт назывался город. Но был ли он городом?
Вряд ли!
Во всяком случае, в нем отсутствовало то неуловимое, без чего почти невозможно ощущение города.
В нем не было традиции.
Он возникал слишком быстро. Он возникал со скоростью, опрокидывающей представление о времени, потребном для создания такого большого города.
История еще не успела положить на него своего клейма.
В нем не было монументов, обычаев, стилей, векового национального запаха.
Кроме того - и это самое главное из того, что бросалось в глаза, - в нем не было ни одной черты, говорящей о религии.
Мистер Рай Руп посетил на своем веку великое множество городов.
Среди них были города, возникшие тысячелетия тому назад и продолжающие жить до сих пор.
Были города-государства, города-трупы с остекленевшими глазами, великолепные свидетели древнейшей культуры, блистательных эр, жестокие памятники неповторимых архитектурных стилей, созданные руками рабов.
Были города, идущие к славе, и были города, давно достигшие своего расцвета и теперь медленно оскудевающие.
Были, наконец, города, выросшие в какие-нибудь десять - пятнадцать лет; новые американские города, индустриальные центры, заимствующие для своих дворцов, церквей, отелей и библиотек стили всех эпох и народов с бесцеремонностью нувориша, убежденного, что за свои деньги он может получить всю культуру прошлого, но получающего в действительности лишь более или менее удачные подделки, лишенные души и смысла.
Но во всех этих городах, даже в самых новых и быстро возникших, торжествовала старая традиция религии, ремесел, производства, потребления, нации, социального строя.
Они проезжали по широким улицам. Эти улицы с таким же успехом могли быть названы шоссейными или грунтовыми дорогами.
Им попадались жилые дома, магазины, кинематографы, банки, школы, редакции газет, типографии, техникумы, был - морг...
Был полотняный цирк.
Но дома не имели стиля. Дома были стандартными деревянными сооружениями, палатками, бараками, землянками.
Магазины напоминали пожарные сараи, банки и школы помещались в балаганах, кинематографы представляли отгороженные пустыри с рядами вбитых в землю скамеек.
Повсюду были железнодорожные переезды, семафоры, шлагбаумы, шипенье и пар.
Это был черновой набросок города.
Но и сейчас в этом грубом черновом наброске уже ощущалось некое деление на районы, уже угадывался характер этих районов, уже появлялся бытовой рельеф.
Все то, что находилось по правую руку главной железнодорожной магистрали, было центром производственным. Там угольной панорамой рисовались чудовищные решетчатые фигуры объектов и агрегатов.
Все то, что находилось по левую руку, было центром потребительским. Но даже и в этом потребительском центре преобладал производственный колорит.
Геодезисты всюду выставляли свои полосатые шесты.
Вдоль дороги тянули перекрученную ленту рулетки; она блестела на солнце зеркальным винтом коловорота.
Были целые улицы бондарных мастерских.
Здесь сколачивали громадные деревянные чаны - "шари", - потребные для водонапорных башен, прачечных и бань.
В воздухе стоял дубовый гул молотков.
Здесь были огромные дворы, сплошь заваленные целыми штабелями скобяного товара, железными кроватями, рукомойниками, мисками, плевательницами, ведрами.
Но были также и дворы, где на чахлых грядках тесно и бледно выращивали саженцы черного и красного леса, жалкие прутики, редко обросшие вялыми листочками. Они никли под нестерпимыми лучами солнца, отяжеленные толстым слоем душной и едкой пыли.
В витринах книжных магазинов выгорали пестрые переплеты.
У единственной парикмахерской стояла длинная очередь.
Автомобили, плетенки, автобусы, велосипеды, тракторы, мотоциклы и пешеходы двигались навстречу друг другу в косых колоннадах и порталах пыли.
Ветер относил ее в сторону.
Колоннады рушились, клубились. Пыль тянулась по вытоптанной степи, оседая седой кисеей.
Мистер Рай Руп вытирал крылья носа чистым батистовым платком. На платке оставались следы черные, как вакса.
- Здесь много всякого шума, - сказал мистер Рай Руп, слабо улыбаясь, - много всякого шума, но нет "шума времени". Вы меня понимаете, товарищ Налбандов?
Налбандов прикрыл глаза и кивнул головой.
Да, конечно, здесь не было "шума времени".
Так называемый "шум времени" предшествовал и сопутствовал росту жизни, и в особенности смерти - "тех", чудесных, зарубежных городов.
Он восхищал историков, путешественников и поэтов.
"Там" история говорила каменным языком порталов, набережных, лестниц, капелл, базилик.
Медное эхо тысячекратно гудело, наполняя "те" города легендами и догадками.
"Те" города. Так сладко звучало "здесь" это "те".
Но здесь история еще только начиналась.
Здесь не было ни легенд, ни догадок. Город без "шума времени", без медного языка истории.
Это казалось невероятным.
Это разочаровывало и оскорбляло.
"Он прав", - подумал Налбандов и сказал:
- Вы не правы, мистер Рай Руп. Я с вами не согласен. - Он резко прищурился.
- Что такое шум времени? Вот над городом летит аэроплан. Сначала мы слышим шум. Заметьте себе - шум.
- Да, да. Сначала мы слышим шум. Дорогой Леонард. Послушайте. Это очень интересно, то, что он говорит. Я угадываю вашу мысль. Но дальше, дальше. Итак - сначала шум.
- Сначала шум. Вслед за шумом мы видим появившийся над ребром крыши самолет.
- Ну да. Шум предшествует и сопутствует его полету. Не так ли? И что же вы в этом видите?
- Скорость звука соперничает со скоростью полета. Техника борется со временем.
- Ах, техника... - Мистер Рай Руп поморщился. - Да, техника...
Налбандов положил обе руки на голову палки. Руки были покрыты таким густым слоем пыли, что казались в замшевых перчатках.
Он смотрел прямо перед собой тусклыми суженными глазами.
Он продолжал:
- Но звук делает тысячу километров в час, в то время как аэроплан - шестьсот. Звук побеждает. Звук предшествует полету.
- А, Леонард? Правильно! Природа побеждает технику, это моя мысль.
- Но всегда ли так будет? - продолжал Налбандов. - Что невероятного в том, что самолет будет делать вместо шестисот километров в час - тысячу и больше? Это будет через год, через полгода, может быть, и сейчас... И тогда машина достигнет скорости звука.
- Это очень интересно. Слушайте, слушайте, машина достигнет скорости звука.
- И тогда, - резко и громко сказал Налбандов, - мы увидим чудо. Совершенно безмолвно появится самолет и с чудовищной быстротой, но и в чудовищном безмолвии, пронесется над нами. И лишь через некоторое время пронесется по его следу громадный шум, яростный шум времени, побежденного техникой...
- Ах, техника... Но законы природы...
- Законы природы неизменны, - отрезал Налбандов, - они косны и консервативны. Они заперты сами в себе и не могут выйти из своего заключения. Человеческий же гений безграничен.
- Вы поэт, - сказал мистер Рай Руп, улыбаясь.
- Нет, я инженер, большевик, - грубо ответил Налбандов. - Мы достигнем скорости света и станем бессмертными.
- Если выдержит ваше бедное земное человеческое сердце, - с религиозным вздохом сказал мистер Рай Руп, складывая руки на животе и хитро поглядывая на Налбандова.
"Он прав", - подумал Налбандов и сказал:
- Оно выдержит. Будьте уверены.
Зеленый пульмановский вагон с розеткой ордена Ленина стоял в тупике, в самой середине площадки доменного цеха.
Месяца два тому назад его подали сюда, отцепили от состава и путь закидали шпалами.
В него тотчас провели электричество и телефон.
Вагон стал домом, конторой, постоянной принадлежностью участка.
Такой вид имела выездная редакция газеты "Комсомольская правда".
Это был полевой штаб, выдвинутый на линию огня.
Здесь он остановился.
Но, остановившись в пространстве, вагон продолжал двигаться во времени.
Время неслось, ежеминутно видоизменяя вокруг него пространство.
Ощущения неподвижности не было.
Против окон вагона то подымались красные горы глины, то открывались провалы котлованов, блестела далекая вода; мелькали провозимые на платформах мосты, портальные краны; появлялись и вдруг исчезали и появлялись опять, как станции, - будки, сараи, столбы, бочки...
Стекла дрожали от не прекращающегося ни днем, ни ночью грохота проезжающих тракторов, электровозов, грузовиков, от дробного стука пневматических молотков и перфораторов.
Неслось время, с каждым днем увеличивая свою быстроту, и несся во времени зеленый пульмановский вагон с ленинским профилем, как бы еще дыша железным дымом Златоуста, папоротниками Миасса, антрацитом Караганды, сверканьем Челябы, всей свежестью и силой Большого Урала, всем своим сделанным в пространстве и времени маршрутом.
В дверях вагона стоял парень в голубой ситцевой косоворотке, с мокрой темно-рыжей головой, зеркально причесанной назад.
Он выколачивал из медного солдатского чайника старую заварку.
Это был метранпаж.
Вагонная ступенька находилась слишком высоко над полотном.
Маргулиес сильно задрал ногу.
Метранпаж протянул ему крепкую руку. Пожимая ее, Маргулиес легко и упруго взлетел на площадку.
- Давно к нам не заходил чай пить, товарищ Маргулиес.
- Вот - зашел.
- Милости вашей просим.
- Хозяева дома?
- Как же. Сидят.
Легко отпирая толстые, ладно пригнанные, массивные и бесшумные двери, Маргулиес вошел в вагон.
Желтая, рубчатая, лаковая его внутренность была приспособлена для надобностей газеты.
Первые два купе и прилегающая к ним часть коридора были превращены в довольно обширное помещение походной типографии.
Здесь стояли две наборные кассы, цинковый стол метранпажа и ручной печатный станок "американка" с толстым жирно-черным диском.
Сюда врывалось из сухих грязных окон давно перевалившее за полдень солнце.
Оно жгло стены, усиливало типографский запах керосина и цинка, доводя его до чада.
Следы поливки блестели на полу темно-лиловыми глянцевыми восьмерками.
Капля сверкающей воды катались и сворачивались в пыли, как пилюли.
В соседнем купе послышался голос, кричащий в телефон. Там находилась собственно редакция. Оттуда валил сиреневый табачный дым.
Маргулиес вошел.
Ответственный редактор - Вл. Кутайсов - лежал ничком на лавке, застланной серым байковым одеялом.
Уткнувшись головой в тощую подушку, он разговаривал по телефону.
Он держал трубку обеими руками, пытаясь в то же время закрыть как-нибудь плечом свободное ухо. В купе было слишком шумно. Ему мешали.
Колотя носками расстегнутых сандалий в пол, косо двигая спиной, оправляя задравшийся пиджак, мотая развалившимися на стороны желтыми семинарскими волосами, он грубо и напористо кричал в трубку:
- А я тебе еще раз заявляю, дорогой товарищ, что это дело не выйдет. Не выйдет это дело, дорогой товарищ. Заявляю категорически: не выйдет. Не выйдет. Нет, нет, ты мне лучше ничего не говори. Не выйдет. Понял? Точка. Не выйдет...
Не глядя, Кутайсов протянул руку назад, поймал Маргулиеса за рукав и потянул вниз.
- Будь здоров, Давид. Седай. Сейчас я кончу. Мы уже кое-что наметили. Да нет, ну тебя, это я не тебе, - продолжал он, смеясь, в телефон. - С тобой, друг, кончено. Что? Только ты нас, главное дело, не пугай. Пожалуйста. Хоть в Политбюро жалуйся. Не выйдет. Ну, точка. До свиданья. Точка, точка. Не выйдет. Иди знаешь куда!..
Под окном на скрипучей корзине, заткнутой щепкой, сидел очень маленький аккуратный секретарь редакции Тригер. Это был совсем почти мальчик.
На нем был серый пуловер в черных ромбиках и тоже сандалии, но аккуратно застегнутые.
Он держал на коленях тетрадку. Опустив выпуклые, несколько воспаленные еврейские глаза, он старательно писал, но вместе с тем слушал и то, что говорил в телефон Кутайсов, и то, что говорил третий и последний член редакции, поэт Слободкин.
Ищенко сидел на другой лавке, тоже застланной одеялом, но не байковым, а стеганым, малиновым.
Он сидел, подобрав под лавку босые ноги, накручивал на палец и раскручивал чуб и изредка сумрачно перебивал Слободкина.
Слободкин - высокий и юный, с молочно-голубой свежевыбритой головой, коричневым лицом, в очках, но не пылевых, а обыкновенных маленьких стальных увеличительных очках, - сутуло стоял перед Ищенко, положив ему на плечи свои большие пористые руки.
Он говорил густо и неторопливо, окающим волжским говором:
- Вот что тебе скажу, друг мой Ищенко. Только ты не волнуйся, не волнуйся. На Челябе натолкнулись мы на такой факт. Приходит к нам в вагон тоже такой вот, как ты, бригадир. Бетонщик тоже. И заявляет...
Ищенко, не слушая, упрямо смотрел в пол.
- А я тебе, Слободкин, говорю одно. Не будет того, чтоб ваш Ханумов всю жизнь над нами смеялся. Не будет того.
- Вот чудило... Да при чем Ханумов!..
- Все равно не будет этого.
Маргулиес присел рядом с бригадиром на малиновое одеяло.
- Ты уже тут, Ищенко. Поспел. Забежал вперед.
- Все равно не будет этого, - пробормотал Ищенко еще раз.
Кутайсов повесил трубку.
- Что скажешь, Давид?
- А ты что скажешь?
- Какие у тебя новости?
- А у вас какие?
Они хитро и пытливо посмотрели друг на друга.
Маргулиес был неузнаваем. Куда делась его вялость, нерешительность, шепелявость! Он был сдержанно весел, легок и точен в движениях, общителен.
Совсем другой человек.
Он хлопнул себя по карману, вытащил исписанные карандашом листки и разложил их на лавке.
- Ну-с, дорогие товарищи. Десять минут внимания. Мотайте на ус. Небольшая статейка, называется "Ускорить изготовление и дать высокое качество бетона". Из номера от сегодняшнего числа газеты "За индустриализацию".
Он голосом подчеркнул слово "сегодняшнего" и победоносно блеснул очками.
- Каким образом от сегодняшнего?
- Святым духом. У меня в Москве специальный корреспондент. Сестренка. По телефону.
- Вот собака! - с восхищением воскликнул Слободкин. - Ну и соба-ака!
- Так читать, что ли?
Маргулиес прикрыл ладонью листки.
- Или не стоит?
- Читай, и так теряем время, - серьезно сказал Тригер, закрывая тетрадь.
- Так вот-с, - сказал Маргулиес и стал быстро читать, изредка запинаясь и приближая листки к очкам на неразборчиво или сокращенно написанных фразах.
Пока он читал, в купе вошло еще несколько человек.
Сначала заглянуло возбужденное, неистово сверкающее глазами лицо Моси.
Мося всюду разыскивал Маргулиеса. У него, видно, было неотложное дело. Он увидел Маргулиеса и уже открыл рот, но Кутайсов показал ему кулак. Мося скрючился, зажмурился и хлопнул себя по толстым губам.
Он насунул на нос кепку, поджал ноги и бесшумно сел в дверях прямо на пол.
За Мосей появилась неодобрительная фигура Семечкина, голубая футболка Шуры Солдатовой, синие халаты наборщиков.
Маргулиес кончил читать.
- Какие же из этого выводы? - сказал он, не делая передышки. - Выводы те, что можно попробовать бить Харьков.
- Верно! - закричал Мося.
- Подожди, не ори, - сказал Кутайсов.
- Только не Ханумов, - сумрачно и сосредоточенно заметил Ищенко.
- Вот заладил...
- Этого не будет, - еще сумрачнее и сосредоточеннее сказал бригадир.
Желваки двигались возле его скул.
Мося жалобно посмотрел на Маргулиеса.
- Давид Львович, честное слово. Дайте распоряжение Ищенко. Пускай товарищи редакция будут свидетели. Как раз самая подходящая смена. Поскольку уже переставляют машину и через час кончают установку.
- По-моему, то же, надо молодым дать ход, - посмеиваясь, сказал Кутайсов. Он раскинул ноги в расстегнутых сандалиях и, заложив руки под голову, мотал длинными волосами.
Маргулиес серьезно посмотрел через плечо на Мосю. Улыбнулся томно. Но все же сухо сказал, как бы в пространство:
- Я уже сказал прорабу.
Ищенко быстро повернулся.
- Кто: я или Ханумов?
- Твоя смена сейчас?
- Моя.
- Ну, ты и будешь, в чем дело.
Ищенко и Мося обменялись молниеносными взглядами.
- Только без трепотни, - строго заметил Маргулиес.
- Есть, капитан! - восторженно крикнул Мося.
Он вскочил на ноги, вытянулся и отдал по-военному честь.
- А вы что скажете, товарищ редакция?
- Мы одобряем.
- Мало, мало...
Слободкин притворно захохотал басом:
- Хо-хо-хо. Ему мало одобрения такого авторитетного органа печати на колесах. Чего ж тебе еще от нас надо?
Слободкин мигнул маленькому Тригеру.
- Со всякими претензиями обращайся к нему.
Маргулиес быстро и крепко потер руки.
- Во-первых, дорогие товарищи, - сказал он, - карьеры, во-вторых - транспорт, в-третьих - водопровод, в-четвертых - ток. Довольно с вас?
- Хватит.
- Остальное мы с Корнеевым берем на себя.
Маленький Тригер открыл тетрадку, сверился с написанным и поднял серьезные выпуклые глаза на Маргулиеса.
- Значит, карьеры, транспорт, водопровод, ток, и больше ничего? А слесарный ремонт вам не надо?
- Совершенно верно, - сказал Маргулиес. - Слесарный ремонт. Обязательно надо,
Все засмеялись.
Засмеялся громко и Маргулиес. Еще бы. Он упустил такую важную вещь, как слесарный ремонт. Он - инженер, начальник участка. А маленький, тихий Тригер, секретарь редакции, - не упустил.
- Ты с малюткой Тригером не шути, - сказал Кутайсов. - Он у нас на этом деле собаку съел и щенком закусил...
- И керосином запил, - добавил Слободкин.
Тригер полуулыбнулся, но покраснел, как девочка.
Он действительно довольно хорошо изучил бетонное дело. Он пристально и настойчиво наблюдал работу бетонщиков на всех новостройках, где побывал вагон. Он прочитал все, что только можно было достать по бетону на русском языке.
К знаниям, почерпнутым из книг, он прибавил еще свою собственную теорию темпов.
Она заключалась в том, что повышение производительности одного хотя бы механизма автоматически влечет за собою необходимость повышения производительности других, косвенно связанных с ним механизмов.
А так как все механизмы Советского Союза в той или иной степени связаны друг с другом и представляют собой сложную взаимодействующую систему, то повышение темпа в какой-нибудь одной точке этой системы неизбежно влечет за собой хоть и маленькое, но безусловное повышение темпа всей системы в целом, то есть в известной мере приближает время социализма.
Он выбрал эту точку. Он специализировался на бетоне.
Он был убежден, что убыстрение работы хотя бы одной бетономешалки повлечет за собою убыстрение темпа работы всех машин, косвенно связанных с производством бетона.
А косвенно были связаны водопровод, подающий воду, железная дорога, подвозящая цемент, песок и щебенку, и электрическая станция, вырабатывающая ток.
Затем увеличивалась суточная потребность в песке, цементе и щебенке, то есть должна была усилиться работа песчаного и каменного карьеров, камнедробильных машин и грохотов, производительность цементного завода.
Если же принять в расчет, что, для того чтобы усилилась работа водопровода, электрической станции, камнедробилок и так далее, необходимо должна была со своей стороны усилиться работа и связанных с ними механизмов и, кроме того, механизмов, связанных с этими механизмами, - то становилось совершенно ясно, что к маленькому, на первый взгляд, делу увеличения производительности одной бетономешалки причастна вся огромная, сложная, важная взаимодействующая система пятилетнего плана.
В капле дождя Тригер видел сад.
Он тщательно изучал эту каплю.
Он построил схему. Он ее нарисовал.
Это был чертеж сада.
Это была пятилучевая звезда, в центре которой находилась бетономешалка. От бетономешалки шли радиальные линии.
Две из них соединяли центр с песчаным и каменным карьерами. Одна - со складом цемента. Две остальные - с электрической станцией и водопроводной.
Линии эти были: три первые - транспортом, железнодорожными путями, две остальные - электрической проводкой и водопроводными трубами.
Это было грубое изображение той нервной и питающей системы, от которой зависела точная и бесперебойная работа механизма бетономешалки.
Кроме того, вблизи центра была нанесена точка - слесарный ремонт.
Этого пункта могло и не быть, но Тригер хорошо знал состояние ручных тележек, стерлингов, имевшихся на участке. Их было мало, и они были крайне изношены. Каждую минуту мог потребоваться летучий ремонт.
Это была схема механического взаимодействия силовых точек и линий.
Но без горячей человеческой воли, без живой, быстрой мысли, без творческого воображения, без острого человеческого глаза, без тонкого нюха, без центра, где бы все эти человеческие качества могли соединиться, какую пользу могла принести эта расчерченная с точностью до десяти метров схема?
Без всего этого она была бы пустой и мертвой.
Маленький Тригер кропотливо и обдуманно населил ее людьми.
Он выбрал их, взвесил их достоинства и недостатки, оценил их так и этак и расставил по точкам и линиям. Он исписал свою схему именами людей. Имена людей стояли рядом с цифрами, давая им душу и смысл.
Во всех пунктах: на обоих карьерах, на водопроводной и электрической станциях, на складе цемента, в диспетчерском управлении, на летучем слесарном ремонте, - всюду сидели свои,
надежные ребята.
Но этого было мало.
Нужно было создать и точно распределить по обязанностям центральный
аварийный штаб, готовый по первому требованию послать на место своего члена, чтобы на месте добиться устранения возможной задержки.
В этот штаб входила вся редакция.
Слободкин предназначался для электрической станции, Кутайсов -для цемента, Тригер взял на себя оба карьера.
Не хватало подходящего человека для водопровода.
Это был один из самых надежных участков, о нем, в общем, можно было не беспокоиться. Но все же оставить его без наблюдения было нельзя.
Тригер зажмурился, как будто у него заболели глаза.
- Семечкин, берешь на себя водопровод?
Тригер не доверял Семечкину. Но на худой конец мог пригодиться и Семечкин.
Семечкин солидно и басовито покашлял.
Ему польстило неожиданное предложение Тригера. Значит, все-таки кое-кто ценит его, Семечкина. Значит, все-таки кое-кому может он, Семечкин, понадобиться.
Семечкин выступил из-за двери в купе. Он даже слегка порозовел. Конечно, это было совсем не то, на что он рассчитывал утром, но тоже недурно. Во всяком случае, поближе к рекорду.
- Что же, - сказал он, - это можно. Отчего же.
Тригер вписал в схему под точкой водопровода: "Семечкин".
Маргулиес обнял за плечи Ищенко. Близко заглянул ему в глаза.
- Ну, успокоился, командарм?
Ищенко хотел нахмуриться, но против воли щеки его разлезлись в улыбку. Но он тотчас же овладел собой и сурово сказал:
- За меня не беспокойся. Я за своих хлопцев отвечаю.
Брызнул телефонный звонок. Кутайсов поднял руку и лениво поймал трубку:
- Да. Вагон "Комсомолки". Слушаю. В чем дело?
Он уткнулся вместе с трубкой в подушку (ша, ребята!).
- Ну? В чем дело? Я слушаю!
Он некоторое время лежал молча, носом в подушку, с трубкой возле уха. Потом сказал:
- Бригадир Ищенко? Тут. Сейчас передаю.
И к Ищенко:
- Бери трубку. Тебя.
- Меня?
Ищенко тревожно оглянулся. Его еще никогда не вызывали по телефону.
- Тебя, тебя. Из конторы. Бери трубку.
Бригадир неумело, с грубой осторожностью взял трубку, повернул ее и аккуратно приставил к уху.
- Альо, альо! - закричал он преувеличенным голосом. - У телефона бригадир Ищенко. Что надо?
Как бы предчувствуя нечто необыкновенное, все замолчали.
В окно ударила короткая пулеметная очередь пневматического молотка на домне.
Ищенко стоял, напряженный, с трубкой у виска, и
...Закладка в соц.сетях
