Жанр: Драма
Время, вперед
...ил Винкич. - Ведь в Харькове, очевидно, перед тем как решили идти на рекорд, были те же самые сомнения. И, однако, рекорд поставили? Там ведь тоже не дураки сидят.
- Н-да-с... Незадача... Там, конечно, тоже люди... Не дураки...
- Так как же, Георгий Васильевич? Ваше мнение?
- Вы как-то уж чересчур прямо. С одной стороны, конечно, соревнование, увеличение темпов. А с другой - нельзя же, батенька, и механизмы так изнашивать. Помилуйте, вы сами говорите, что вместо десяти лет - шесть лет.
- Ну так что же?
- То есть как что же?
- Георгий Васильевич, посудите сами, что нам важнее: в четыре года кончить пятилетку или сохранить на лишние четыре года механизм? Чем скорее разовьется наша промышленность, тем меньше для нас будет иметь значение амортизация: механизмов новых, своих наделаем. Ведь так?
- А что ж... Вы знаете... Это - резон... Пожалуй, вы и правы... А?..
- Вы опять меняете свою точку зрения.
- Ну да. Но это вполне естественно. Это новое соображение. Оно в корне меняет дело... В конце концов машины для социализма, а не социализм для машин...
- Значит, вы - за? Вы даете свою подпись?
Георгий Васильевич растерянно посмотрел на Винкича.
- Какой вы, честное слово... странный. Ну как же я могу... вдруг - подпись... А вдруг там что-нибудь не так... Какое-нибудь новое обстоятельство... Я ведь не специалист... И зачем вам моя подпись?
- Нужно, Георгий Васильевич. Очень нужно. Вы даже не представляете себе, какая здесь драка будет. Мы будем телеграфировать в центральную прессу. И ваше имя имеет большой вес...
Георгий Васильевич был польщен. Он скромно улыбнулся.
- Ну что вы! Что вы! Какой там вес! Может быть, в области литературы... Какой-нибудь протест... Письмо Ромену Роллану... Но в области бетона...
- Во всех областях, - быстро и умоляюще сказал Винкич. - Во всяком случае мы будем рассчитывать на вашу поддержку. Сейчас я должен еще сходить на участок. Нужно кое-кого повидать. Кстати, не желаете ли со мной? Может быть, вам на месте станет несколько яснее?
- Пожалуй. Только ведь я не специалист... Вы, пожалуйста, введите меня в курс... Будьте моим чичероне. Тем более что в номере совершенно невозможно. Шестьдесят градусов. Честное слово. Прямо Сахара.
Маргулиес ясно представил себе, какие были котлеты. Котлеты были большие, черные. Пюре - облито коричневым соусом.
Он снова пошел на участок.
Весьма вероятно, что там столовая еще открыта.
Он шел, старательно избегая знакомых. К чему это? Лишняя встреча - лишние разговоры. Пока в руках нет последнего аналитического расчета, всякие обсуждения решительно бесполезны. Будет расчет - другое дело. В двенадцать все выяснится.
Но вот вопрос: найдет ли Катя Смоленского?
Маргулиес мучился. Он обходил группы людей, механизмы, переезды.
Он старался идти низом - траншеями, котлованами. Он перебегал от угла к углу, от поворота к повороту, нагибая голову, как от пуль.
Задами он вышел к столовой. Она была закрыта.
- Так. Ухнули котлетки, - сказал он. - Ну ладно. Подождем обеда. Все же надо на минуточку к Ермакову. Как там у него?
Он отправился к тепляку. Он обошел его справа, с западной, теневой стороны.
Здесь был душный, звонкий мир кирпича и соломы. Из товарных вагонов бережно выгружали дорогой экспортный огнеупор, переложенный пахучей соломой.
Вагонов было десять - пятнадцать. Целый состав. И все же они почти незаметны в гигантской резкой тени тепляка.
Вихляя, визжали колеса деревянных тачек.
- Поберегись!
Парни и девчата гуськом катили узкие, длиннорукие тачки по мосткам шириною в одну доску.
Справа налево тачки катились порожняком. Слева направо - аккуратно заставленные стопками динасного и шамотного огнеупора.
Маркировщики с желтыми складными метрами в боковых карманах ходили среди узких и высоких штабелей сложенного в строгом порядке материала.
Это было нововведение. Маргулиес заинтересовался. Он остановился, разглядывая, в чем дело.
Раньше кирпич сгружали как попало. Кирпич загромождал боковые проходы в тепляк и пожарный проезд. Ежедневно теряли массу времени.
Материалы приходилось обвозить, делая крюку чуть ли не километр.
Ненужные марки загораживали нужные. Надо было все время перекладывать. Не хватало рабочих рук.
Была безобразная неразбериха.
Теперь Маргулиес заметил, что кирпич сортируется и складывается снаружи тепляка по строгому плану: штабелями, точно соответствующими количеством и марками батарейным печам, но только сложенным в обратном порядке. Верхний ряд был внизу, а нижний - наверху. Так что при кладке печей не было ни малейшей задержки в подаче материала.
Тотчас Маргулиес сформулировал это нововведение так:
"Обратный порядок. Идея обратного порядка в подготовке материалов".
Интересно!
Он задумался.
Почему бы не воспользоваться этой идеей для рационализации процесса приготовления и кладки жидкого бетона?
- Здорово, хозяин! День добрый! Бувайте здоровы.
Маргулиес с неудовольствием обернулся, но тотчас лицо его стало приветливым.
- А! Фома Егорович!
К нему вразвалку подходил американский инженер, мистер Томас Джердж Биксби, прозванный для сокращения, на русский лад, Фомой Егоровичем.
Фома Егорович работал в Союзе пятый год. Был он и на Днепрострое, и на Сталинградском тракторном, и на Ростовском сельмаше. Он научился отлично говорить по-русски, да не как-нибудь, а с пословицами и прибаутками. Он отпустил украинские усы. Когда же пил водку - крякал по-русски и утирал губы рукавом.
Он подошел к Маргулиесу и размашистым "русским" жестом протянул ему сухую мускулистую руку. На нем был синий шерстяной комбинезон с замком "молния". Его голова была не покрыта. Он носил шляпу только по воскресеньям. Волосы выгорели. Выгоревшие брови и усы казались значительно светлее лица. На темном, хорошо сработанном американском лице с полтавскими усами светились близко и глубоко посаженные, светлые, твердые американские глаза.
Они поздоровались.
- Как вам это понравилось? - сказал Фома Егорович, показывая на стройные, аккуратные штабеля. - Совсем другая музыка.
- Очень любопытно, - заметил Маргулиес.
Фома Егорович самодовольно погладил усы.
Он отлично понимал, что Маргулиес сразу и по достоинству оценил его нововведение.
Он тихо и лучезарно улыбнулся. Вокруг его глаз пошли мелкие коричневые морщинки.
Если бы не эти морщинки - ему никак нельзя было бы дать больше тридцати четырех. Но морщинки выдавали его настоящий возраст: сорок семь.
- Вы понимаете, товарищ Маргулиес, в чем тут зарыта собака?
- Как же, как же. Очень хорошо понимаю.
- Это мне стоило почти битых сорок восемь часов не ложиться спать! И смех и грех. Стой! Куда? - вдруг не своим голосом закричал Фома Егорович, бросаясь в сторону.
Он схватил маркировщика за плечо.
- Стой! Куда ложите? Ах, чтоб вам пусто было! Вот люди! Надо так... Так!.. Так!..
Фома Егорович стал показывать. Когда он вернулся, Маргулиес задумчиво стоял на прежнем месте, вертя в руках газету.
- А ну-ка, Фома Егорович, что вы, между прочим, скажете по этому поводу?
Маргулиес протянул американцу газету и показал кончиком карандаша место:
- Харьков сделал триста шесть замесов.
Фома Егорович взял газету и приблизил ее к глазам. Он с удовольствием отчетливо вслух прочел телеграмму.
Для него было величайшим наслаждением читать вслух по-русски.
Он читал и после каждой фразы останавливался, поглядывая на Маргулиеса светлыми, твердо сияющими глазами: дескать, смотрите, как я хорошо читаю по-русски, а?
- Какое ваше мнение? - спросил Маргулиес.
- Хорошо! - воскликнул американец. - Браво, бис! Теперь надо - и так далее.
- Мы думаем тоже попробовать. А?
- Бить Харьков? Обязательно. Надо бить. Как это говорится: за битых двух побитых дают.
Маргулиес подавил улыбку.
- Вы, Фома Егорович, энтузиаст.
- Я энтузиаст? Нет, я американец. Бить!
- А технически это возможно?
- Технически все возможно. Все на свете и топор. Я вам скажу по секрету пример: в тысяча девятьсот девятнадцатом году в штате Монтана я бетонировал шоссе, и мы однажды за сутки уложили пятьсот кубов. Это нам стоило не ложиться в постель двадцать четыре часа.
- И машина выдержала?
- Машину мы имели, как это называется, от менаджера - по-русски подрядчик - напрокат. Мы взяли от машины больше, чем она могла дать. Зато мы не имели понятия о бригаде. Никакой ударной бригады, но мы были заинтересованы в проценты.
- Позвольте. Но ведь у машины - паспорт. Официальный паспорт фирмы.
- Официальный паспорт пишут такие самые люди, как мы с вами, грешные.
Маргулиес быстро вытащил из кармана цукат и бросил в рот. Он с трудом сдерживал волнение.
- И действительно такой случай был?
- Как я сейчас живой стою перед вами. Пятьсот кубов. Вот бог, а вот порог.
Маргулиес расстегнул и тотчас застегнул пиджак. Это меняло дело. Открывались новые возможности. Он проворно протянул Фоме Егоровичу руку.
- Ну, будьте. Большое спасибо. Я тороплюсь.
- Никогда не надо торопиться, - заметил американец. - Тише едешь - дальше будешь.
Маргулиес усмехнулся.
- От того места, куда едешь, - быстро прибавил он.
- Ну, товарищ хозяин, вы едете в такое место, что будет очень неважно, если вы скоро доедете. Лучше бы вы не очень скоро доехали.
Маргулиес погрозил ему газетой.
- Вы известный буржуй и контрреволюционер, Фома Егорович.
- Контрреволюционер - нет, избави меня бог. Буржуй - нет, никаким образом. Я честный беспартийный спец. Я работаю по вольному соглашению с вашим правительством и даже делаю больше, чем должен, - иногда это мне стоит сорок восемь часов не ложиться в постель. Мой труд - ваши деньги. Мы квиты. А социализм - будем видеть, будем видеть.
Маргулиес легонько взял Фому Егоровича за бока и тиснул.
- А сколько у вас, дорогой Фома Егорович, уже долларчиков в банке? Сознайтесь!
Да, он копил деньги.
Десять лет тому назад он уехал из Штатов на заработки. Он оставил дома некрасивую жену и детей.
В Америке было трудно найти работу.
Он был страшно беден. Он оставил семье пятьсот долларов. Но он был неплохой инженер. Он дал себе слово вернуться обратно не раньше, чем у него на текущем счету соберется двадцать тысяч долларов. С этими деньгами уже можно начинать жизнь: открыть строительную контору, войти в дело, положить первый камень будущего богатства. Двадцать тысяч долларов плюс многолетний опыт и воля - этого достаточно. Через десять лет у него будет сто тысяч.
Он отправился странствовать. Он не отказывался ни от каких условий, ни от каких контрактов.
Он работал в Китае, в Индии, в Португалии, в Советском Союзе.
Ему было все равно, где и для кого работать, лишь бы аккуратно платили деньги. Он делил жалованье пополам. Одну половину переводил на текущий счет в банк, другую посылал семье, оставляя себе на жизнь лишь ничтожную часть.
Он отказывал себе в самом необходимом. Но это ничуть не отражалось на его настроении. Наоборот, он был всегда и везде весел, бодр, жизнерадостен, здоров.
Перед ним стояла сияющая перспектива богатства и благополучия. С каждым месяцем эта перспектива становилась все ближе и реальней.
Это была его заветная радость.
Американец просиял. Лукаво улыбаясь, он вытащил маленькую алюминиевую записную книжку, которая в то же время была и карманным арифмометром.
Маргулиес смотрел на нее с завистью.
Он давно мечтал иметь такую штучку. Она была удивительно удобна. Она позволяла на ходу делать самые сложные вычисления, в том числе и логарифмические.
Незаменимая вещь.
Вот что значит американская техника!
Между тем Фома Егорович, не торопясь, открыл книжечку, некоторое время любовался цифрой и потом, захлопнув ее, сказал:
- Ровно восемнадцать тысяч четыреста двадцать семь долларов и сорок центов. Терпенье. Еще немножечко долларов, и вы будете иметь нового американского буржуя, товарищ Маргулиес. Тогда милости просим к нам в Чикаго. Я вам официально предлагаю место старшего инженера строительной конторы мистера Биксби энд компани. Верри велл?
- У нас и здесь работы хватит.
Фома Егорович хитро прищурился.
- Хорошее жалованье, товарищ Маргулиес. А? Подумайте. Вы будете иметь симпатичного хозяина. А? Может быть, вы не хотите иметь дело с недорезанным буржуем? Но я не буду касаться ваших политических рассуждений.
Американец громко засмеялся.
- Славный вы парень, Фома Егорович, - сказал Маргулиес сердечно. - Оставайтесь у нас. Мы вас в городской Совет выберем, а?
- А мы вас на конгресс пошлем. А?
- Нет, уж я как-нибудь тут.
- А я как-нибудь там.
Они еще некоторое время постояли рядом, смеясь, тормоша и тиская друг друга.
- Ну, я пошел, - сказал вдруг Маргулиес.
- Пока, пока, - сказал Фома Егорович. - Только вы мне газету оставьте. Я почитаю новости. Вам не нужно?
- Пожалуйста. Просвещайтесь.
Фома Егорович взял газету и сунул ее в карман. Знал ли он, что это была его смерть?
Маргулиес пошел к бригаде Ермакова, но по дороге заинтересовался новым фронтом работы.
То и дело подтягивая на ходу новые шаровары, Ищенко торопился на участок. Он шел очень быстро, сдвинув крепко брови.
Однако иногда ему казалось, что он идет слишком медленно. Тогда он начинал бежать. Он бежал некоторое время рысью, ни о чем не думая.
Потом опять являлись мысли, и он переходил на быстрый шаг.
Он вспотел - его новая рубаха стала на спине мокрой и черной от пыли.
Множество мыслей тревожило его.
Конечно, слов нет, бригада Ханумова и Ермакова опытнее и сильнее. Они образовались месяцев пять-шесть тому назад. Бригада Ищенко существовала всего два. И все же Ищенко боролся с Ханумовым и Ермаковым.
Он боролся с ними со всем упрямством и скрытым жаром украинца.
Первое время, когда Ханумов гордо мчался на мотоциклете, а Ермаков гарцевал на лошади, Ищенко сплошь да рядом ехал на черепахе или в лучшем случае в телеге.
Однако он не сдавался.
Он делал все, чтобы покрыть Ханумова и Ермакова.
Однажды это ему удалось: его посадили на велосипед, тогда как Ханумову досталась черепаха, а Ермакову - кляча.
В следующую декаду он снова был жестоко отброшен назад.
Это было третьего дня.
Показателей еще не вывесили, но Ищенко уже с тусклым отвращением ожидал новых картинок.
Хорошо еще, если Шура посадит его на клячу или на черепаху, а что, если - на рака, на длинного красного рака с мышиной головой и усами, длинными, как мышиные хвосты?
И это в то время, как Ханумов будет выглядывать из овального окошечка косо летящего паровоза, а Ермаков сидеть, задрав ноги, в автомобиле!
Впрочем, с этим еще можно мириться.
Но отдать Ханумову славу мирового рекорда - нет, этого, друзья, не будет. Он не уйдет с участка до тех пор, пока не получит приказания бить Харьков.
Он шел, считая в уме и на пальцах то, что в этот день считал не один десяток людей на строительстве. Он делил триста шесть харьковских замесов на восемь часов смены. Он делил приблизительно, и у него получалось для ровного счета сорок.
Ему надо было делать сорок замесов в час!
Он вдруг останавливался посередине дороги, подбирал щепку или гвоздь и сосредоточенно писал по толстому слою пыли цифры шестьдесят и сорок.
Он пытался разделить шестьдесят минут на сорок замесов.
Он совсем недавно научился делить и теперь от поспешности и волнения никак не мог этого сделать.
Он чувствовал только, что получается как-то побольше одной минуты. Значит, за одну, для ровного счета, минуту надо делать один замес. Шуточки!
Проходя мимо работающей бригады Ермакова, Ищенко задержался. В первый раз он смотрел со стороны на ту работу, которую делала ежедневно его бригада. Работа ермаковцев показалась ему со стороны отвратительно медленной и корявой. Она шла какими-то рывками, толчками, поминутно останавливаясь и как будто топчась на месте.
Тяжелые тачки, в которых подвозили к бетономешалке песок, щебенку и цемент, все время съезжали с узких досок, проложенных по строительному мусору к ковшу машины.
Поднимать их и ставить опять на доску стоило больших хлопот и усилий.
Тачку вез один человек, а подымать ее надо было вдвоем. Постоянно кому-нибудь приходилось бросать свою и бежать выручать чужую.
Цемент находился в бочках. Из бочек надо было его согнать в тачки лопатами.
Щебенку выгрузили слишком далеко. Тачки сталкивались, сцеплялись колесами, задевали друг друга бортами. Ребята уставали.
Иногда, в ожидании ковша, возле машины собиралось пять-шесть тачек, а иногда не было ни одной, и, ожидая загрузки, барабан крутился вхолостую.
Во сколько же времени Ермаков делает один замес? У Ищенко не было часов.
Он подождал, пока барабан вывалил порцию бетона. Тогда он стал шепотом, стараясь не торопиться, считать секунды:
- Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь...
Чтобы не сбиться со счета, он загибал после каждого десятка палец. Когда он загнул все десять пальцев, а потом еще два, барабан опять перевернулся. Сто двадцать секунд. Две минуты.
Это время показалось бригадиру со стороны очень долгим. Однако оно обозначало, что ермаковцы делают в час тридцать замесов. Стало быть, в смену - двести сорок.
До сих пор на строительстве еще никто никогда не сделал двухсот сорока. А бригада Ищенко не подымалась выше ста восьмидесяти.
"Ну, - подумал Ищенко, - когда при такой мотне двести сорок, то пусть мне не видать на свете добра, если мои хлопцы не всадят сегодня самое меньшее - четыреста".
- А! Ты уже тут? Считаешь? Здорово, хозяин!
Перед Ищенко стоял Корнеев. Ищенко вопросительно и настойчиво посмотрел на прораба.
- Как там наше дело?
Корнеев слегка сощурил глаза и подергал щекой.
- Дело как? _
Он стал боком, невнимательно приложил ладонь к козырьку и, как моряк, посмотрел вдаль.
Даль была просторна, черна и волниста. Косо подымали сорокапятиметровую трубку скруббера. Стрекотали лебедки.
- Дела идут, контора пишет.
Ищенко понял, что все в порядке, и расспрашивать больше нечего.
У него отлегло от сердца.
- А хлопцы твои как? - заметил вскользь Корнеев.
- За моих хлопцев не беспокойтесь, - сказал Ищенко зловеще. - За каких-нибудь других хлопцев можешь беспокоиться, а за моих не беспокойтесь.
Они молча пошли к пятой батарее. Сюда скоро должны были перенести бетономешалку.
Здесь уже орудовал Маргулиес.
Он орудовал легко, незаметно, как бы между прочим. Он старался не привлекать к себе постороннего внимания.
Делая вид, что прогуливается, он обмеривал шагами площадку. В то же время он отдавал незначительные распоряжения плотникам, сколачивающим помост, и водопроводчикам, свинчивающим трубы. Он то появлялся снаружи, то, поднимаясь по трапу, скрывался в громадном сумраке тепляка.
- К тебе, что, жинка приехала? - спросил он, проходя мимо Ищенко.
Ищенко вытер ладони о штаны. Они обменялись рукопожатием.
- Приехала. Скаженная баба.
Суровая нежность тронула припухшие губы бригадира.
- Говорят, ожидаешь прибавления семейства?
Ищенко охватил себя сзади под колени и присел на бревно.
- Да, прибавление семейства. - Он задумался. Молчал, отдыхая. Карие глаза его смотрели, как сквозь туман.
- У Ермакова как? - спросил Маргулиес Корнеева.
- Ермаков кончает. Кубов двадцать осталось.
- Хорошо.
- Давид, - сказал Корнеев. - Мне надо домой. Как ты думаешь? Хоть на двадцать минут.
- Сейчас сколько?
Корнеев потянул за ремешок часов.
- Без десяти двенадцать.
- Елки зеленые! - воскликнул Маргулиес. - У меня в двенадцать прямой провод.
- Опять прямой провод?
- Да, понимаешь, все никак не могу добиться одной штуки. А без этой штуки, понимаешь... Одним словом, я через полчаса буду обратно. Пожалуйста, Корнеев. Я понимаю, нельзя бросить участок. Если за ними не смотреть, они наделают нам хороших делов.
Маргулиес взялся за столбик и перескочил через колючую проволоку.
Прораб сел рядом с бригадиром на бревно и посмотрел на туфли. Они были безобразно пятнисты. Нечего и думать привести их в приличный вид.
Опять красить. Только.
Однако как же будет с Клавой? Неужели уедет? Хоть на четверть часа домой, хоть на десять минут. И как оно все нескладно и некстати.
- Такие-то наши дела, Ищенко, - сказал он, обнимая бригадира за плечи.
Но в ту же минуту он вскочил с места и бросился к плотникам.
- Эй! Постой! Не забивай! - закричал он не своим голосом. - Куда приколачиваешь? Отдирай обратно! Разве это полтора метра?
Ищенко сидел один, неподвижно глядя в одну точку. Эта точка была забинтованной головой Ермакова, далеко белевшей над помостом, где плавно вращался, гремел и опрокидывался барабан бетономешалки.
Там мелькали колеса и рубахи. Оттуда долетали крики, шершавый шорох вываливаемого и сползающего по деревянному желобу бетона.
Ермаковцы лили последние кубы. Сейчас будут переставлять машину сюда, на пятую батарею. В шестнадцать часов заступает бригада Ищенко - бить Харьков.
Тогда - держись!
Но не об этом думал бригадир Ищенко.
В первый раз думал он о самом себе и о жизни своей, о Фене и о будущем их ребенке.
Жизнь его была до сих пор быстрой, и плавной, и бездумной. Время, как река, несло жизнь его, то вправо, то влево поворачивая и плавно кружа. Время текло, как река, и, как река, когда плывешь посредине нее, оно представлялось замкнутым и не имеющим выхода.
Время было, как Днепр: от Киева до Екатеринослава и от Екатеринослава до Киева.
Шел пароход. И пароход был со всех сторон обставлен и замкнут берегами.
Казалось, что пароход идет по озеру и нет ему выхода.
Но вот озеро поворачивало, раздавалось вширь и вдоль.
Там, где, казалось, нет выхода, - возникала излучина.
Излучина переходила в излучину. Озеро вливалось в озеро.
Пароход огибал луку. Лука приводила в новое озеро.
Озеро вливалось в озеро. И это была река, это был Днепр, и это был пароход.
На пароходе служил брат. Матрос. Стоял с полосатым шестом на баке. Мерил глубину. Звался Терентий.
А Ищенко был мальчик. Совсем маленький мальчик: лет семи. И приходил маленький Костя к большому своему брату Терентию на пароход.
Пароход бил красными лапами воду.
Они ехали. Пили чай вприкуску. Закусывали бубликами.
Потом брата угнали. Говорили - на германский фронт.
И опять пошла жизнь в деревне, в хате, где кашлял на печке дед, и ругалась мамка, и солома пылала в жарком устье.
Сначала огонь был золотой, нестерпимый. Потом утихал. Становился раскаленно-красный. Рогатая тень ухвата летала по хате, как черт. Потом красная солома становилась резко-черной золой.
Пас коров. Стрелял длинным кнутом.
Коровы трещали в кустарнике. Кустарник был сух и горяч. Жарко и сильно пахли поджаренные солнцем коричневые вычурные листья дубняка.
Потом грянул семнадцатый. Брат пришел. Нашил на папаху косую алую ленту.
Алые ленты вплели ребята в гривы коней.
Потом, немного погодя, тот же брат Терентий - матрос речной флотилии.
Неслась зима которого-то года. В железном небе горела красная звезда - Марс. Ветер раздувал ее. Она полыхала над степью, охваченной и скованной лютым морозом, как чугун.
Была весна. Гремели и тюкали трехдюймовки. Валились сбитые снарядами карнизы печерских колоколен. Потрошили богов. Там в середине - вата, всякая дрянь, куриные косточки.
Шел пароход. Слева - белые, справа - желто-блакитные. Слева - генерал Деникин, справа - атаман Чайковский.
Свистали гранаты. Терентий лежал на палубе, прижавшись к пулемету. Пулемет дергался, как лягушка, схваченная за лапы.
Бахнуло в самую середину. Черный столб встал на месте трубы. Красный столб отразился в Днепре.
Пули сыпались в воду. Насилу среди пуль доплыл до берега и спрятался в камышах.
А жизнь все текла и текла, как Днепр, бросая то влево, то вправо. Вот и выхода, кажется, нет. А выход - вон он, тут, прямо. Река была цепью озер. Каждое озеро казалось незыблемым, безвыходным зеркалом.
Пропал старший брат Терентий, пропал...
Ищенко-младший, Константин, наколол на руке тушью рулевое колесо. А потом - опять подался в деревню, до дому. Дома - никого. Был сыпняк. Мать померла. Дед помер. Остался один. Батрачил. Рос. Вырос.
Был землекопом, сезонником. В колхоз записался. Тут - Феня.
Ночь тепла и прелестна. Стряпуха шурует мочалой казаны... Догорает печь, сложенная прямо посредине двора. Ветер задувает звезды и не может задуть. Тонкий месяц опустился совсем низко. Он не светит, а только светится. Желтой скибкой валяется месяц в степи, и на арбузных корках - тонкое, мутное, холодное серебро росы.
А там - и на Урал. Завербовался. А почему бы и нет? Надо жить, надо деньги копить, надо гнездо готовить.
Поехал. Приехал. Время неслось. Жизнь менялась во времени.
Приехал сезонником, землекопом, деньгу сколотить. Первые дни тосковал. Степь - но чужая. Звезды - но чужие. Песни и те чужие. А работа - громадная. Понемногу привык. Стал разбираться. Стал бригадиром. А как стал бригадиром - и сам не вспомнит. Будто всю свою жизнь был бригадиром и родился бригадиром.
Все на свете забыл Ищенко. Приехал за одним - нашел другое. Даже Феню забыл. А Феня - вот тут она, Феня. Вдруг - на тебе. И будет ребенок. Сын будет. А может, и дочь. Ребенок.
И вся эта жизнь - и то, что было, и то, что есть, и то, что еще будет, - не зря. Все это для него, для того маленького, кого еще и на свете нет, но который будет. Обязательно будет. Сегодня ли, завтра ли, а будет. И он будет его кровью, его жалостью, его плотью, его жизнью.
Вот плотники сбивают помост. Это для него.
Вот прошел состав (вагонные тени долго и часто мелькали по тепляку решеткой). И это тоже для него. Вот встают со всех сторон облака и пышут жаром. И это тоже, как и все, для него.
Будет плита под пятую батарею. На плите уложат шестьдесят девять коксовых печей. Домнам нужен кокс. Склепают домны. Вскроют гору. Добудут руду. Руда пойдет в домны. Зажгут кокс. Польется чугун. Чугун переварят в сталь. Наделают рельсов, вагонов, пил, топо
...Закладка в соц.сетях
