Жанр: Драма
Время, вперед
...слушал. Он побледнел и, не говоря ни слова, положил трубку на койку.
- В чем дело?
Ищенко растерянно оглянулся.
- Нашла самое подходящее время, - произнес он глуховато.
- Что такое?
- Баба моя... - сказал Ищенко. - Скаженная женщина...
Он беспомощно, мило, застенчиво и общительно усмехнулся.
- Представьте себе - родить начала, что вы скажете!
Он некоторое время постоял среди купе, не зная, что lелать. На его темном лбу сиял пот.
- Надо отвозить. Все расступились. Он вышел.
Никто в этот особенный день не заходил далеко от барака.
Скоро собралась вся бригада.
- Значит, так, - сказал Сметана, садясь на землю.
Он обхватил колени руками, положил на колени голову и закачался.
Из окон барака слышались негромкие, правильно чередующиеся крики: "А-а-а... А-а-а-а... У-у-у..."
Это стонала Феня.
Она с утра была на ногах, ни разу не присела. До десяти часов она переделала все дела.
Больше делать было нечего. А день только начинался.
Феня томилась, не зная, куда себя девать. Ей все казалось, что еще что-то не доделано, не устроено, не окончено. И надо было торопиться, и некуда было торопиться.
Тогда она увязалась с бабами на собрание женского актива.
Оттуда женщины пошли на субботник - строить ясли. Феня включилась в актив и пошла с ними.
Ее отговаривали. Она не слушалась.
"Когда это еще будет!" -говорила она.
И шла.
Среди женщин было много беременных. Она не хотела от них отставать. В этом было столько же упрямства, сколько и хитрости, хозяйственного расчета.
Феня еще с утра решила остаться здесь при муже навсегда. Ей здесь нравилось. Продукты хорошие, и ударная карточка, и мануфактура бывает. Но, оставаясь здесь, она не предполагала оставаться без работы. Нет. Она будет работать.
Работы сколько угодно, только давай-давай. Пойдет на рудник откатчицей, пойдет в столовую подавальщицей, пойдет к грабарям землекопкой. А так, без дела сидеть дома - мужней женой - это от людей совестно и скучно.
И, опять же, одна ударная карточка хорошо, а две - лучше.
Но будет ребенок...
Куда его девать? В яслях всюду полно. Если же актив участка построит свои ясли, то, поскольку она сама строила ясли и была в этом активе, - ее ребенка туда в первую очередь. Это уж верно.
И она шла, и таскала доски, и утирала пот, и хозяйственно суетилась, распоряжалась, тяжело ступая на пятки и оступаясь и обливаясь потом, и подписывала какое-то заявление, и пела песни...
Но Феня не рассчитала сил. Силы вдруг пропали. Ей стало худо.
Ее кое-как довели до барака.
А идти было километра два. Пыль, зной, духота, ветер упал.
Побежали за Ищенко. Ищенко нигде нет. Позвонили в контору участка. Оттуда в "Комсомолку". Там нашли. Сказали.
А Феня лежала меж тем на койке, стонала:
- А-а-ай, Костичка... У-у-уй, Костичка...
Соседи мочили ей полотенцем голову, давали пить. Под окнами шумела бригада.
- Значит, так, - сказал Сметана. - Ходил я на участок. Маргулиес молчит, пока ничего не говорит. Выжидает. Корнеев не против. Мося, конечно, роет носом землю. Ну, ясно. Сейчас Ищенко придет - будет докладывать. Стало быть, все в полном порядке. Да...
- Теперь слово за нами, товарищи! - закричала вдруг Оля Трегубова пронзительным, митинговым голосом, выкатывая свои небольшие голубые глаза, и без того сильно навыкате.
- Ша! - крикнул Сметана. - Закройся. Я тебе слова не давал.
Он изловчился, молниеносно схватил Трегубову за ноги и дернул. Она ахнула и со всего маху, с треском, села на ступеньку.
Прикусила язычок.
- Ух, ты!
- Значит, такая картинка, - спокойно продолжал Сметана. - Теперь, как совершенно правильно заметила товарищ Трегубова, вопрос за нами...
Он остановился.
По улице вскачь неслась бричка. Ищенко на ходу вылезал из ее маленькой плетеной люльки. Он запутался в соломе. Он вырывал из соломы ноги. Наконец он выпростался и выскочил.
Бричка остановилась.
С задранными штанами, осыпанными соломенным сором, Ищенко взошел на крыльцо. Ребята посторонились.
Кидая коленями двери, он прошел сени. Ну была жара!
Из вагона "Комсомольской правды" бригадир сразу побежал домой. Но с полдороги повернул на разнарядку. Он сообразил, что понадобится подвода.
Незнакомый нарядчик долго не хотел давать лошадь. Требовал больничный листок. Ищенко просил. Ругался. Наконец уломал нарядчика.
Теперь новое дело: кучера обедали!
С запиской в руках бегал Ищенко в столовую палатку к кучерам.
Тоже просил и тоже ругался.
Ему казалось, что если он сейчас же, сию минуту не поедет, то там с Феней случится что-то ужасное: умрет, задохнется. Он почему-то представлял, что именно - задохнется. Он так ясно воображал это, что сам задыхался.
Но кучера отказались ехать, пока не пообедают.
И он ждал.
Он ходил вокруг стола. Подавальщицы толкали его голыми локтями. Он, бессмысленно улыбаясь, присаживался на кончик скамьи, но тотчас вскакивал и опять ходил вокруг стола, опустив крепкую голову и злобно сжав губы.
Он ненавидел этот душный, желтый, ровный балаганный свет, проникавший в палатку сквозь жаркие, желтоватые против солнца, холщовые стены и потолок, поднятый на высоких шестах.
Ему была противна серая кристаллическая соль в белых фаянсовых баночках на столе, был противен хлеб, мухи и графины.
Но больше всего возбуждали ненависть кучера, одетые, несмотря на жару, в темное, ватное, грязное, тяжелое.
"Прямо как свиньи, - бормотал он сквозь зубы. - Там женщина задыхается, а они, прямо как свиньи, медленно жрут".
Ему досталась неважная лошадь и кучер с придурью. Думая выгадать расстояние, он повез, чмокая губами, прямиком, через строительный участок, и завез в такое место, откуда насилу выбрались: распрягли лошадь и на руках выкатывали из котлована бричку.
Поехали назад и опять запутались. Словом, сделали крюку добрых километров пять и подъехали к бараку с другой стороны.
У Ищенко шумело и стучало в ушах, как будто бы в уши налилась гремучая вода.
Он ожидал увидеть дома нечто необычайное, из ряда вон выходящее, страшное, неизвестное. Он приготовился к этому. Но едва он вошел за перегородку, как его поразила мирная простота и домашняя обыкновенность того, что он увидел.
Не было ничего особенного.
На койке на спине лежала Феня. Она негромко стонала. Но лицо было блестящее и оживленное. Соседка увязывала се вещи. Феня увидела Ищенко и перестала стонать.
Она быстро, напряженно улыбнулась и сама легко встала на ноги, начала надевать на голову шаль, подсовывая под ее края волосы твердым указательным пальцем.
- Ну, - сказал Ищенко немного разочарованно. - В чем дело?
Феня виновато, снизу вверх, посмотрела на него синими живыми глазами и ничего не ответила.
- Бери вещи, что ли, - сказала соседка, вкладывая в руки бригадира узелок. - Подводу достал?
Ищенко автоматически прижал вещи к груди и сурово посмотрел на Феню.
- Доедешь?
Она сделала усилие, чтобы не застонать, прикусила нижнюю губу чистыми перловыми зубками и кивнула головой.
- Доеду, - с усилием выговорила она, и ее опять дернуло судорогой.
Ищенко подставил ей плечо. Она обняла его за шею рукой, и они пошли.
Пока соседка усаживала тяжелую Феню в маленькую, слишком тесную для двоих корзинку брички, пока она подкладывала ей под спину солому, Ищенко подошел к ребятам.
Они с любопытством и почтением смотрели на своего бригадира, на его озабоченное, темное лицо, на узелок в его руках.
Они ожидали, что он скажет.
Вид собранной бригады тотчас вернул Ищенко в круг интересов того мира, из которого его так резко выбили.
- Ну, как идет дело? - спросил он, осматривая и подсчитывая в уме количество ребят.
- Ребята не возражают.
- Все налицо?
- Все.
Ищенко нахмурился.
- Как это все? А где Загиров? Где Саенко?
Загирова и Саенко не было. Они исчезли. Они прогуляли прошлую смену.
Загирова видели рано утром. Он бегал по ребятам - искал в долг десятку.
Саенко же со вчерашнего дня не показывался.
- Что ж они, собачьи дети! - закричал Ищенко. - Зарезать нас хочут? Не нашли другого дня! У нас теперь такое дело, что... что...
Он не находил слов. Он ударил крепкой глиняной ножкой в землю.
В бричке застонала Феня.
Ищенко бросился к плетенке.
И, уже сидя боком рядом с Феней, свесив правую ногу наружу и поддерживая жену левой рукой за спину, он закричал:
- Чтоб все были на месте! До одного человека. А то нам хоть в глаза людям не смотри.
Бричка тронулась. Сметана бежал за бричкой:
- Стой! Ищенко! Стой! Как там решили?
- Решили крыть! Веди бригаду на участок... Чтоб все... До одного человека... Я сейчас туда завернусь...
Он показал глазами на Феню, усмехнулся.
- А то видишь, какая музыка. Здравствуйте...
Феня припала к плечу мужа.
- Ой, Костичка... Такая неприятность...Ой, Костичка, не доеду.
- Да погоняй ты, ну тебя к чертовой матери! - заорал Ищенко страшным голосом.
Ветра уже не было. Но не было и солнца. Солнце скрылось в яркой, белой, душной, низкой туче. Воздух был толст и неподвижен, как в бане...
Это был конец мая - начало сильного и полезного уральского лета, - косой кусок первобытной природы, еще не тронутый людьми и не осложненный планировкой.
Узкий край обесцвеченного неба казался здесь единственным посредником между солнцем, ветром, облаками и травой.
Здесь - по круглому боку холма - росла трава. Ее еще не совсем вытоптали. Это была сухая, мелкая, жаркая, полная пыли, но все еще крепко пахучая трава.
Базар стоял наверху.
Он стоял, дугами и дышлами упираясь в небо и поддерживая его шатрами, ларьками, всем своим серым табором торга.
Товарищи присели у канавы и снова сыграли.
На этот раз Саенко быстро отнял у Загирова промтоварную карточку, а также продуктовые и обеденные талоны.
Они встали с земли и пошли на базар. Загиров больше не плакал.
У него блестели глаза сухо, как у больного. Лицо стало вогнутым и землистым.
Он уже больше ничего не просил, ничего не говорил. Ему было трудно расклеить спекшиеся губы.
Убитый и опустошенный, он плелся за Саенко, бессмысленно стараясь попадать ногами в его следы.
Он натянуто улыбался. Улыбка была неподвижна и угодлива.
Вершина холма, дочерна вытоптанная толпой, курилась со всех сторон, как подожженная.
Олю Трегубову послали за Саенко и Загировым. Она всюду их искала. Без них она не смела вернуться в бригаду.
Она нашла их на базаре.
Базар теснился стреноженными лошадьми, плотно составленными плетеными возами, бочками с квасом, сургучными бараньими тушками, остро нарезанными, ядовито-зелеными снопиками тростника, сальными, испятнанными пальцами, большими бутылями кумыса, завернутыми в сено, комками грязного башкирского масла.
Здесь на войлоке сидели, в лисьих шапках, седобородые башкиры, чьи крупные лица блестели, как глиняные миски, расписанные сонными чертами азиатской улыбки.
Здесь ходили цыганки с глазами, сыплющимися, как мелкие деньги.
Здесь оборванцы водили виляющие велосипеды.
Из рук в руки переходили старые дробовики, патронташи, пачки махорки, часы, башмаки, сапоги, бязевые рубахи, осыпанные подозрительными узелками дурно вычесанного хлопка...
Уральские казаки целыми семьями приезжали сюда из далеких и ближних станиц и колхозов посмотреть на волшебно возникающий город.
С немым изумлением озирались они по сторонам. Отовсюду - с запада, востока, юга, севера - теснили холм невиданные машины, трубы, краны, дома, башни...
Непобедимым лагерем обложили они осажденный редут базара.
Они штурмовали его ротами бараков, линейными батальонами тепляков, артиллерийскими полками участков, мортирами строительных механизмов, пулеметами перфораторов.
Но базар держался.
По ночам скрипели возы. На рассвете они, таинственно пройдя сквозь вражеский лагерь, вступали в осажденный редут.
Казаки привозили сюда снедь и увозили промтовары.
Так появился базар. Так начался торг.
В нем было все, присущее Азии, кроме пестроты. Здесь отсутствовали ковры и фрукты, анилиновые ткани, медная утварь.
Тут преобладали цвета черный и серый - скучные цвета среднерусского рынка, более напоминающие газету, чем персидский ковер.
Саенко чувствовал себя, как дома.
Он лихо и ловко развернул выигранные вещи. Белье защелкало на ветру тесемками.
- А ну, хватай-налетай-покупай!..
Он подкинул калоши.
Они тяжело перевернулись в воздухе, мелькнув свекольно-красной подкладкой. Солнце липко блеснуло в паюсной икре клейменых подошв.
- Кому калоши? Очень хороши. Их дурак проиграл за трояк. Налетайте, ребятки, не жалейте десятки!
Он носился в толпе, толкаясь локтями.
Базар его опьянял.
Его глаза лиловели туманно и нетрезво. По прыщавому подбородку текли слюни. Голос был хриплый, надорванный, бесноватый.
- А вот хорошая кепка, сшитая крепко. Кому кепочку новую с больной головы на здоровую? Продается за пятерку, а куплена за сто. Поддержите, товарищи, ударника-энтузиаста!
И в сторону жалобной скороговоркой:
- Ей-богу, граждане, жрать нечего, помираем с голоду - я и братишка, - три дня не емши, истинный крест.
Он бил новыми башмаками - подошва в подошву, - хватал их за шнурки и стремительно крутил перед собой колесом.
- Ботиночки что надо, из города Ленинграда. Новые, прямо дубовые. Налетайте, ребятки, не жалейте двадцатки! А вот бельишко, вышивала Аришка, ни единой латочки, тоже по десяточке.
Его окружили бабы и мужики.
С шуточками и прибауточками, с дурацким, хитрым лицом, он быстро распродал вещи.
Он хватал покупателей за пиджаки. Плевал в ладони. Бил по рукам. Уходил. Возвращался. Притопывал лаптями. Подмигивал. Пел.
Загиров едва поспевал за ним.
С ужасом смотрел он, как в чужие руки навсегда переходят его кровные вещи.
Саенко дал за них десятку, а взял - пятьдесят.
Загиров хотел сказать, но не мог открыть рта, разжать тесно стиснутых зубов.
Ему хотелось есть и пить.
Хорошо бы квасу, кумысу...
Он видел, как Саенко, отворачиваясь от людей, воровато и быстро укладывал новые деньги в пачку старых - совал через ширинку в какой-то глубокий, потайной, внутренний карман.
Оля Трегубова шумно налетела на них.
Она остановилась, вывернув руки и упершись ими в бока.
- Товарищи! - начала она предельно высоким, почти визгливым бабьим голосом. - Все ребята на месте, одни вы не на месте. Это, товарищи, никуда не годится. Достаточно стыдно для сознательных ударников, особенно перед такой ответственной, рекордной сменой...
Саенко скучно посмотрел на ее праздничное платье, на оборочки и пуговички.
Он мигнул Загирову, свистнул, медленно поворотился и молча побрел прочь с базара.
Она обежала его и опять остановилась перед ним.
- Вчера смену прогуляли и сегодня метите прогулять?
Она развевалась перед ними на ветру, как флаг. Ее глаза сверкали обворожительно и упрямо.
- Ну! Я с кем разговариваю? Опять метите прогулять? Что вы - обалдели? Все ребята на производственном совещании, а они на базаре! Чего вы тут не видели? Барахла не видели? А еще ударники! Очень красиво!
Саенко бесстыдно осмотрел ее с головы до ног и нежно улыбнулся.
- Знаешь, что я тебе посоветую, - сказал он ласково, - поцелуй меня знаешь куда?
Он, не торопясь, повернулся, не торопясь, поднял ногу, не торопясь, нагнулся и, не торопясь, похлопал себя по заднице, обширной, как ящик.
- Поцелуй меня в это самое место, дорогая Олечка.
Она страшно покраснела, но сдержалась.
- Очень глупо, - заметила она, небрежно пожимая плечами, - обыкновенное хулиганство.
И вдруг напустилась на Загирова:
- А ты что? Своей головы не имеешь? Он тебя водит, а ты за ним ходишь, как
на веревочке!
- Ну что ты обижаешь моего товарища! - сказал Саенко жалобно. - Корешка моего дорогого. А то знаешь: кто моего дружка обидит, из того душа вон. Он еще, понимаешь ты, не отыгрался. Верно, Загиров?
Оля наморщила маленький выпуклый лобик,
- Гляди, Саенко!
- Ну и гляжу, и что же дальше?
- Мы вопрос поставим. Имей в виду. Мы тебя хорошо знаем.
- Положил я на вас с прибором! Вам это понятно?
- Товарищи, будьте сознательные...
Оля Трегубова перевела дыхание.
Ух, как она ненавидела Саенко!
Она собрала все свои силы, чтоб не сказать лишнего. Она понимала, что надо хитрить. Неосторожное слово может испортить дело. А сегодня каждый человек особенно нужен. От одного человека, может быть, зависит все дело.
Саенко смотрел на нее сощуренными неглупыми глазами. Он видел ее насквозь. Он понимал свою силу.
- Товарищи, - сказала она рассудительно, - будьте сознательные. Раз дисциплинка, так дисциплиночка. Сказано - так сказано. По-большевистски. Ясно? Загиров, а? Ребят не посадите.
Загиров стоял молча, обалдело. Саенко обнял его за спину.
- Ну так как же, корешок мой дорогой? Я, между прочим, тебя не задерживаю. Валяй, валяй! А то еще мне за тебя дело какое-нибудь пришьют.
Он близко заглянул ему в глаза.
- А то, может, пойдем, братишка, что ли, вместе?
Он показал головой на Олю.
- Давай им покажем, какие мы с тобой знаменитые энтузиасты.
Его голос становился все вкрадчивее и медовее, а рот - ядовитее.
Саенко истекал ненавистью.
Оля это чувствовала. Она знала, что сегодня обязательно будет что-то неладное. Но она делала вид, что не замечает этого.
- Правильно! - звонко крикнула она. - Правильно, хлопцы! Смойте с себя вчерашний позор.
- Позор? - подозрительно спросил Саенко. - Какой может быть вчерашний позор? Что за позор? Ты, Олька, нам лишние слова не говори. Как ты можешь нас перед народом срамить? Какое твое право? Катись отсюда к ядренейшей матери.
Оля пропустила оскорбление мимо ушей.
- Так как же, хлопцы? Не подведете? Не посадите?
- Катись! - крикнул Саенко не своим голосом. - Катись за-ради бога и не заслоняй мне солнца. Сказали, придем - значит, придем. Ставьте самовар.
Она сделала вид, что верит. Она отстала от них. Но она не ушла. Она следила за ними издали. Они спустились с дымящегося холма. Саенко впереди, Загиров сзади.
Она думала, что Саенко обманет. Но она ошиблась. Саенко и Загиров шли на участок. Саенко таинственно говорил:
- Ша! Слушай меня. Ты, первое дело, слушай меня и соображай. Отыграешься.
Раз я говорю - значит, отыграешься. Будешь иметь шанс. Полтысячи можешь у меня отнять. Как факт. Подожди. Главное дело, слушай меня.
Наконец машина вырвалась из ада.
Они остановились у края озера.
Озеро занимало четырнадцать квадратных километров. Оно было совершенно новое, сделанное всего пять месяцев тому назад.
До того здесь протекала скудная степная речка.
Для будущего завода требовалось громадное количество промышленной воды. Речка не могла удовлетворить этой потребности. Тогда ее перегородили высокой плотиной в километр длиной. Весной речка вскрылась, потекла, разлилась и стала наполнять искусственно созданный бассейн.
Река стала озером.
Затопив четырнадцать квадратных километров степи, вода тотчас приняла топографические очертания местности. Все же она стала не вполне естественным озером.
Один берег, одна сторона, образованная плотиной, ограничивала его слишком фестончато, резко.
Было как будто длинное овальное озеро, и его разрезали посредине пополам и одну половину положили в степи.
Мистер Рай Руп одобрительно и задумчиво кивал головой. Да, конечно, это подтверждало его мысли, давало блестящий пример для будущей книги.
- Не правда ли, - сказал он, - какое грубое вторжение человека в природу?
Искусственное озеро лежало в траве, как трюмо, вынесенное из дома во двор. Привыкшее отражать стены и лица, оно принуждено было теперь отражать небо и облака.
И в этом была неестественность его полуобморочного состояния.
Игра продолжалась.
Налбандов несколько иронически взглянул на американца.
- Вторжение человека в природу, - сказал он. - Это слишком метафизическое определение. Мы говорим: вторжение геометрии в географию.
Рай Руп тонко усмехнулся.
- Но геометрия провалилась. Геометрия не выдержала экзамена на бога. Вы хотели создать целое озеро, а сделали только половину озера.
- Нет. Мы не хотели создавать озера. Нам был необходим бассейн промышленной воды. И мы его построили, взяв от географии все, что она могла нам дать. Вы знаете, чего нам это стоило?
Мистер Леонард Дарлей вытащил записную книжку.
Он отметил множество интереснейших фактов.
Плотину начали строить во второй половине зимы. Ее надо было кончить к весне.
Если бы ее не успели кончить до ледохода, вся работа могла бы погибнуть.
Бетонные работы производились при сорока градусах ниже нуля, при невыносимых ветрах. Воду для бетона подогревали. Люди отмораживали руки и ноги. Работа была выше человеческих сил. И все же она не останавливалась.
Это был бой человека с природой. И человек победил.
На семьдесят пятый день в плотину был уложен последний кубический метр бетона.
Налбандов говорил.
Рай Руп одобрительно кивал шляпой.
Все это, конечно, еще и еще раз подтверждало его мысли.
Отмороженные пальцы, падающие от усталости и холода люди, сумасшедший поединок человека с богом.
И вот - километровая плотина. И вот - половина озера. Человеку кажется, что он победил природу. Человек торжествует.
Но для чего все это человеку? Вода для промышленности. Прекрасно. Но для чего промышленность? Для производства вещей. Прекрасно. Но для чего вещи? Разве они нужны для счастья?
Молодость и здоровье - единственное, что нужно для счастья.
И разве древнее, патриархальное человечество было менее счастливо, чем сейчас? О, тогда на земле было гораздо больше счастья! Было мудрое, созерцательное существование под этим вечным небом - то грозным,
то милостивым, - была близость к богу, была покорность ему - то грозному, то милостивому. Было полное и блаженное слияние с миром. Был теплый первобытный рай!
И люди оставили этот рай. Люди вступили в борьбу с природой, с богом.
Дьявол гордости и техники овладел человечеством.
"Нет, право, должна получиться замечательная книга!"
- Посмотрите, товарищ Налбандов, - сказал он, - мы отъехали от этого ада всего на каких-нибудь восемь километров, а как чудесно изменилось все вокруг! Какой радостной теплотой дышит природа! Какой чистый, душистый ветер! Какая успокоительная первобытная тишина! Едва мы отошли от техники, как сейчас же приблизились к богу...
- Да... приблизились... на "паккарде" выпуска тысяча девятьсот тридцатого года.
Налбандов желчно смотрел поверх плотины вдоль озера. Здесь все напоминало ему о Маргулиесе. Плотину строил Маргулиес. Это он рискнул в сорокаградусные морозы применить кладку подогретого бетона.
Тогда Налбандов считал, что это технически недопустимо. Это шло вразрез с академическими традициями бетонной кладки. Маргулиес осмелился опрокинуть эти традиции.
Налбандов ссылался на науку.
Маргулиес утверждал, что науку надо рассматривать диалектически.
То, что вчера было научной гипотезой, сегодня становилось академическим фактом; то, что сегодня было академическим фактом, завтра становилось анахронизмом, пройденной ступенью.
В заводоуправлении был страшный бой. Инженеры раскололись. Но за Маргулиеса вся молодежь. Маргулиес настоял на своем. Ему разрешили эксперимент.
Налбандов был убежден, что Маргулиес сломает себе голову. Он этого страстно желал. Но Маргулиес победил. Плотина была выстроена.
Налбандов не сдался. Он оставался при особом мнении. Он считал, что бетон окажется недостаточно крепким. Он предсказывал, что плотина не выдержит давления воды.
Он приходил весной на плотину и смотрел, как речка выходит из берегов. Озеро медленно наполнялось водой.
Льдины, не находя выхода, бестолково кружились и сталкивались стадом парафиновых гусей.
Выпуклые пролеты плотины стояли в воде километровым строем тесно составленных гигантских копыт.
С каждым днем вода все больше и больше покрывала их.
Но плотина держалась.
Теперь вода покрывала ее вровень с краями. Вода тончайшим слоем переливалась через фестончатые края во всю километровую перспективу плотины.
Ветер рвал ее, на лету распылял, уносил свежим и влажным облаком.
Деревья, растущие в долине прегражденной и иссякшей реки, были покрыты тонким мельхиоровым налетом влаги. Они стояли серебристо-голубыми купами и яркими гнездами белоногих берез, синей мерлушкой кустарника.
- Чего еще нужно человечеству, спрашиваю я вас? - сказал мистер Рай Руп, снимая шляпу приличным жестом цивилизованного христианина, входящего в церковь.
Налбандов не отвечал.
Он зорко и страстно всматривался в наружные поверхности косо и глубоко вогнутых, очень высоких пролетов плотины. Они напоминали наружную стенку доверху наполненной ванны.
Казалось, если бы Налбандов постучал по ним своей громадной палкой - все озеро наполнилось бы колокольным звоном.
Он искал в них признака трещин. Иногда ему казалось, что вода просачивается через плотину. Но это был обман зрения. Вода переливалась через плотину, но была не в состоянии просочиться сквозь бетон, положенный Маргулиесом.
Да. Маргулиес победил. Но это была случайная победа. Надо надеяться, что на сегодняшнем рекорде Маргулиес сорвется и сломает голову.
Они вышли из машины и по железной лесенке поднялись на плотину.
Здесь, в ее начале, на простом бетонном цоколе стояла небольшая черная фигура Ленина.
Ленин стоял, окруженный легкими железными перильцами, на которых висел спасательный круг, в скромной позе капитана некоего бетонного броненосца.
Здесь озеро, расширяясь, образовало глубокий и круглый залив.
За ним полого возвышалась двугорбая гора. Она закрывала строительство.
Две палатки геологической разведки с красными флажками были разбиты на ее склоне.
По той стороне горы шла дорога. Она черно и густо дымилась. По возникающим и бегущим клубам пыли можно было догадываться о сильном движении на дороге.
- Посмотрите, - заметил Рай Руп, - вы обратили внимание н
...Закладка в соц.сетях
