Жанр: Драма
Автопортрет
...е помогает...
На следующий день вместе за геометрию взялись. Сложное это дело -
выкройки. Теоретически понятно, а практически горшки или сковородки
получаются. Не удается раскроить перевернутую усеченную пирамиду с донышком
и околышем. Целый день бились. Легли спать. Вдруг Ольга вскакивает, шуршит
бумагами, зовет меня: "Придумала! Вставай, поможешь!" Смотрю - она два листа
ватмана склеила и пирамиду из них свернула.
- Поднимай вверх руку, держи пирамиду над головой и крутись медленно. А
я со стула карандашом прямую линию по ней поведу.
Гениально! Вроде, как деталь в токарном станке крутится, а по ней
резцом-карандашом риску ведут. Я кручусь, она стоит на стуле и, прижав
карандаш к носу, ведет линию. Провела по пирамиде две параллельные линии,
развернула ватман и руки потирает: "Так, теперь мы это вырежем!" Я понял,
что спать не придется, и надел брюки.
К утру два лекала из картона мы сделали. И два берета Ольга сшила.
И пошло-поехало! Я крою - Ольга строчит на машинке. На ночь я
перебираюсь на кухню - пишу роман. Ольга продолжает шить. Утром я сплю до
десяти, потом крою по лекалам (сделал их из пластика, купил огромные
портновские ножницы), вырезаю донышки, боковины-тульи, околыши... Приходит с
работы Ольга, мы с Максимом кормим ее обедом, она чуток отдыхает и садится
за машинку.
А уволился я потому, что надоело. И книга скоро выйти должна, и береты
ощутимый заработок дают - мы на пике моды оказались.
Прощай, гараж! Пустился я в открытое плавание...
10 марта 1988г.
Андрей Смоляров. сказал мне доверительно, что меня записали в
антисемиты - якобы я вел соответствующие разговоры в Союзе писателей среди
друзей.
Какая чушь...
17 марта 1988 г.
Шьем береты. Доходы - 3 000 руб.
Купили палас в большую комнату за 400 рублей, Максим по нему ползает и
катает машинки. Я лег рядом, раскинул руки и подумал: "Сбылась мечта
идиота".
Второй день пытаюсь сидеть за машинкой, но ничего не получается -
голова забита другим: купить сукно, раскроить его, раскроить кожу, съездить
за ней на фабрику им. Бебеля, приготовить обед, постирать... Я веду сейчас
хозяйство. Ольга шьет и продает береты на Некрасовском рынке в кооперативном
отделе.
Отрывки из дневников академика Вернадского во вчерашней "Литературной
газете" - интересные мысли.
Вчера приезжал Толик Мотальский из Зеленогорска, обедали, говорили. Я
налил ему водки к борщу и вскоре пожалел об этом. Ведь знал, что
разболтается, но так просилась стопка водки к дымящемуся борщу, соленым
груздям с лучком, маринованным помидорам, что рука сама потянулась за
бутылкой в холодильник. И голова не смогла ее удержать. В результате Толик
выпил всю бутылку (не прятать же ее обратно), расчихался и раскашлялся,
уронил очки в добавочную порцию борща, поучил меня жизни, назвал дурой и
уехал дальше по университетским друзьям, заняв у меня денег на такси и
покупку рубероида.
18 марта 1988г.
Наш ленинградский писатель Леонов убил в белорусском доме творчества
кагэбэшника.
Рассказывают, что накануне они выпивали в компании, и кагэбэшник
говорил, что он давил и давить будет всю эту интеллигентскую мразь,
хвастался, что дескать кого-то даже расстреливал, а на следующее утро Леонов
подошел к нему и спросил: "Тебя сейчас убить или потом?" Тот отмахнулся:
"Иди ты!.."
Леонов ударил его скальпелем в шею.
Так рассказывают в Союзе писателей. Лично я не верю - слишком все
трагически-романтично. Вполне допускаю, что и убитый - не кагэбэшник. На то
и писатели, чтобы все преподнести в соответствующем тоне.
Леонов - приятель Суворова и Демиденки, знают его и ребята из
мастерской прозы. Коля Марков пил с ним и говорит, что хороший мужик. Я его
не знал и книг не читал. Писателя Леонова жалко. Готовят общественных
защитников на процесс, обещают устроить его библиотекарем в лагере. Жалко и
убитого. Кабы не пьянка, сидели бы поутру в кафе и вели мирные беседы.
Теперь один за решеткой, другой в гробу.
22 марта 1988г.
Вчера ходили по магазинам и избавлялись от денег. Избавились, но не до
конца. Мы оба транжиры - деньги жгут нам карманы. Купили Ольге шубу, костюм,
платье и проч.
В комиссионном магазине "Фарфор, хрусталь" на Невском, куда мы зашли,
чтобы купить столовый набор, выступал "дурачок от рождения", как назвала его
кассирша. Он объявлял цирковые номера и, поклонившись, отходил в сторону,
пропуская воображаемых исполнителей. Лауреаты, дипломанты и проч. Называл
фамилии. Походка легкая и плавная. Сказали, что он выступает там каждый
день. Продавцы привыкли к нему и не гонят. Он "работает" при выходе из
коридора в торговый зал.
Вполне может быть, что он оперативник, работает под дурачка. (Сюжет для
рассказа!)
В пивном баре на канале Грибоедова ("Очки" - там рядом магазин оптики),
несколько лет болтался некий Володя, мужичок лет пятидесяти с нестриженой
бородой и в потертом пиджачке. Его знал Джексон, завсегдатай этого места,
который и привел меня туда в 1976 году, когда мы - оба с похмелья - сидели
на лекции профессора Феодоритова в финансово-экономическом институте и нашли
друг друга по характерным страдальческим глазам. На похмельной почве и
познакомились.
Я никогда не видел Володю пьяным! Похоже, что не выпивка держала его в
баре. Он подсаживался к компаниям, хохотал, бегал за вином, крутился у входа
рядом со швейцаром, вскрикивал приветственно: "Ровно, брат!", звонко хлопал
по протянутой ему ладошке и частил хохмами: "Брат, дай семь копеек до семи
вечера!", "А три на семь не западло?", "Ровно, брат! Пять килограмм двадцать
шесть копеек. И ничего не будет...", "Вот ты пьешь пиво. А приближает ли
твой поступок мировую революцию?"
Если случались драки (а они случались), Володя неизменно исчезал из
эпицентра конфликта, и появлялся, когда все уже сидели за вновь
расставленными столами и вспоминали подробности махача. За портьерами он
прятался, что ли?
Понаблюдав за Володей, я высказал Джексону предположение, что Володя не
так прост, как хочет казаться - возможно, он стукач. Джексон задумался и
покивал: "Вполне может быть. Очень удобная роль". Но версия так и осталась
версией - проверить мы ее не могли.
Сосед по Зеленогорску - Володя Решетов, когда я стал пересказывать ему Ольга прочитала в "Юности", что герой-пионер Павлик Морозов в сущности
- предатель своего отца, которого он разоблачил, как "врага народа и
кулака".
- Ну надо же! - весь день огорчалась Ольга. - Герой-пионер
называется... В школе его проходили, портреты висели...
И через час-другой:
- Надо же! Павлик Морозов-то... Я просто поражена!
И когда спать укладывались, опять вспомнила юного пионера, убитого за
предательство. Я, как мог, объяснил, что такое было время: везде искали
врагов, отказывались от отцов, боготворили Сталина, которому везде
мерещились шпионы и диверсанты.
Она сама - внучка "врага народа", и ее отцу, чтобы поступить в
институт, пришлось отказываться от своего отца, ее деда. Такие были времена,
о которых сейчас много пишут. Пишут так много, что становится противно.
2 апреля 1988г.
За городом хорошо. Тает снег. Солнце. Тихо.
Доломал теплицу - ее смяло снегом, т.к. я не снял с крыши полиэтилен.
В прошлом году я сказал Ольге: "Отдадим долги, и я сломаю теплицы,
заровняю грядки и сделаю огромный газон. Оставим только грядку под зелень,
чтоб на рынок не ходить".
Долги отдали. Одну теплицу я доломал. Но на вторую рука пока не
поднялась. Да и каркас у нее железный - из трубок, которые держат тент в
кузове "Камаза". Ее разбирать надо с гаечным ключом...
4 апреля 1988 г.
Пишу роман. Или повесть? Не важно. Пишется, тьфу, тьфу, тьфу...
Приехал на гастроли с ансамблем "Командоры" брат Юра из Владивостока.
Пробудет в Ленинграде две недели. Ольга поскучнела. Я обещал не пить с ним,
только общаться по-родственному. "Знаю я ваше "по-родственному". До сих пор
не могу забыть Зеленогорск..."
Вчера встречались у Молодцовых - я не пил, сказал врачи запретили:
желудок. Юрка не настаивал, а Саня подмигнул хитро - мол, понимаю.
Юрка - руководитель ансамбля. Или администратор?..
Сегодня утром побежал к заливу, вдоль новой гранитной набережной реки
Смоленки. Солнце светило сквозь легкую дымку, и гранит розовел. По
оставшемуся на реке льду ходили утки (Не фраза, а дрянь!). Они подходили к
зелено-голубой кромке, истонченной течением, и бухались в воду. (Тьфу!)
7 мая 1988г.
Видел сегодня на эскалаторе в метро мальчика лет пяти-шести без ноги.
Он сидел в коляске, которую держал дедушка - старенький и невзрачно одетый.
Лицо у мальчика грустное.
Я спускался по ступеням, заметил их и остановился немного ниже. Я не
хотел верить, что он без ноги, надеялся, что обознался, но, обернувшись у
самого спуска, убедился, что не ошибся. И так жалко его стало, так муторно
сделалось на душе, что я не пошел, а поплелся по платформе метро.
Остановился, сделал вид, что смотрю на часы в зале - обернулся и еще раз
посмотрел на мальчика - издалека. И увидел маленький костыль, который не
заметил раньше.
Господи, как мы все привыкли к благополучной жизни, как нас приучили к
этому телевидение и печать! У меня мелькнула мысль - подойти к ним и дать 25
рублей дедушке или мальчику - и уйти. У меня в бумажнике лежали эти деньги.
А вдруг обидятся, не так поймут? Не принято у нас такое. И я не пошел и не
дал. И ехал в вагоне подавленный, читал про репрессированного Тухачевского,
но читалось плохо - все стоял перед глазами этот мальчик с грустным лицом. И
думал о Максиме и Маришке, и, придя домой, обнял сына, и долго не отпускал
от себя. "Ты чего такой?" - спросила Ольга. Я рассказал ей и Максимке.
- Наверное, под машину где-нибудь попал, - насуплено сказал Максим,
глядя в телевизор.
Редко пишу в дневник. Это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что пишется
роман, и времени на другое писание не остается. Плохо потому, что многое
забывается.
9 мая 1988г. Зеленогорск.
На дачу приехала Вера со своим новым мужем - Александром Абрамовичем
Сойту (гатчинский финн).
Летом 1945 года в Ленинграде на Дворцовой площади вешали нацистских
преступников. И ребята с нашего двора ходили смотреть на повешенных -
плевали в них, тыкали палками и ругались. У многих погибли родители, и они
плевались и ругались сквозь слезы. (Рассказывала Вера.)
Когда пришли немцы, они разогнали колхозы и раздали землю в
индивидуальное пользование. Кто тогда был в деревнях? Женщины, старики,
дети. Вот они и стали ее обрабатывать. Когда в 1944 году наши войска
освободили деревни, то обнаружили амбары с хлебом, скот в хлевах и достаток.
Через несколько лет деревня опять обнищала - развалились сараи, опустели
амбары, пропала скотина. (Рассказывал Александр Абрамович. Когда началась
война, ему было 9 лет.)
11 июня 1988 года. Зеленогорск.
Сбежал солдат, и его ищут. Около вокзала стоит армейская машина с
антеннами, тарахтит выносной дизелек, патрули на дорогах.
Пишу Роман про Игоря Фирсова - 45-я страница зажата в машинке, сейчас
буду ее переделывать.
25 июня 1988 года выехали из Ленинграда: я, Ольга, Маришка, Максим.
И 27 июня в том же составе прибыли в поселок Лазаревское Сочинского
района.
Дом стоит на откосе шоссе, и прямо в кухне бьет родник из трубы; вода
по желобку сбегает в сад, где устроен пруд. Хозяин сказал, что раньше там
водились карпы. Теперь лягушки по ночам устраивают там концерты. Особые
какие-то лягушки - могут ползать по деревьям и вопить оттуда.
Южная природа для меня - приятная загадка. Удивительно, что все время
тепло, и можно завтракать под огромным навесом, за длинным дощатым столом,
где собираются по утрам отдыхающие, и слушать журчание родника, и при
желании попить из него или сполоснуть руки.
В комнате тоже слышен родник, и кажется, что идет дождь.
Маришка с Максимом быстро снюхались еще в поезде (я брал в дорогу 18
бутылок лимонада и еще 6 бутылок "Дюшеса" купил в вагоне-ресторане) и теперь
на пару "достают" нас с Ольгой. Сегодня наорал на них за вечное хотение
лимонада.
Идем с пляжа. Проходим мимо ларька.
- Хотите лимонада?
- Да.
Покупаю лимонад. Давятся - пузыри идут из носа, - но не отказываются. И
я наорал. Такие, дескать, сякие, бушевал я. Мне не жалко лимонада и денег,
но мне противно смотреть на ваши физиономии и жаль времени, когда вы, как
две обезьяны, стоите у ларька и давитесь этим лимонадом.
Ольга, сдерживая улыбку, взяла меня под руку и повела по улице. Эти
разбойники, прижав уши и втянув головы в плечи, шли впереди. И тут мне
самому стало смешно - вспомнил, как выпивал до шести бутылок лимонада
"Лимон" на речном трамвайчике, когда отец возил меня кататься по Финскому
заливу.
Прошли метров двести. Вывеска в окне магазина: "Соки-воды". Они как бы
случайно замедляют шаг, но не оборачиваются.
- Хотите пить?
Максим закатывает глаза в сторону дальних гор и пожимает плечами:
дескать, если надо, я могу выпить.
Маришка молча кивает; но угрюмо как-то.
Заходим в прохладу магазина. Стеклянные конуса с соками.
- Какой будете?
- Мне вишневый и яблочный, - тычет пальцем Марина. - И еще
виноградный...
- А ты, Максим?
- Мне вот этот. И вот этот...
Я покупаю и выхожу на улицу. Понимаю, что бессмысленно сердиться, но
сержусь. Специально спросил, хотят ли пить, надеялся, что пропесочивание
пошло на пользу, но оказалось, что ввел с соблазн. Давятся, но пьют. Через
минуту будем искать туалет.
И думаю о том, что ни будь я таким нервным придурком, - только бы
радовался за детей и за семью: деньги есть, лимонада - вволю, пусть упьются
и уписаются. Им будет, что вспомнить по прошествии десяти лет - как ездили с
батькой на юг и гуляли, как хотели...
Сегодня все утро слушал на пляже по приемнику доклад Горбачева на
открытии ХIХ-й Партконференции. На слух доклад показался бледноватым. Ждал
большего.
2 июля 1987. Лазаревское.
Купаемся, загораем, ходим по городку. Ольга читает детям "Тома Сойера".
Солнце, редко - дождь. По утрам бегаю - по шоссейной дороге - 1 км в гору до
заброшенного фруктового сада и обратно. Сегодня забежал в самшитовое ущелье.
Вспомнился роман "Самшитовый лес" - хорошо написан.
Ездил на прокатной лодке на рыбалку - ничего не поймал, но зато
познакомился с рыжим шахтером из Красноярского края, он греб. Здоровущий
добродушный шкаф, мы с ним чуть не перевернулись. Бригадир забойщиков - Юра.
3 июля 1988 г. Лазаревское.
Дети ведут себя спокойно, сошлись с компанией таких же дачничат и по
вечерам играют в карты либо рассказывают страшные истории.
Звонил соседям в Ленинград - извещения на бандероль из Москвы не
приходило. Жду сигнального экземпляра книги из "Молодой гвардии". Обещали
еще в июне.
Ходил сегодня в читальный зал при доме отдыха, брал газеты за два дня -
речи на Партконференции. Тяжелое впечатление они оставляют. Либо одобряют
речь генсека, либо грызутся между собой и продают Ельцина, либо рапортуют об
успехах, как пионеры на слете, и рассуждают, как хороша эта барышня
Перестройка.
8 июля 1988 г. Лазаревское.
Рядом с нами стадион. Сегодня с утра там тренировалась местная
футбольная команда. Я напросился встать в ворота. Мячик, как железный. Отбил
все руки с непривычки. Потом купался. Сейчас пишу трясущимися руками - еще
болят кисти. После того, как отстоял на воротах, увидел, что за игрой
наблюдал забойщик Юра, с которым я ездил на рыбалку. "Ты, наверное, в
"Зените" играешь? - он протянул огромную и негнущуюся, как сушеный лещ,
руку. - Решил хлопцев потренировать? Правильно. Пусть платят. Хотя бы
горилкой..." Немного поболтали. Жена и сын просят его свезти на озеро Рица.
Договорились, что поедем вместе.
14 июля 1988 г. Лазаревское.
Вчера ездили на озеро Рица. Поездка была тяжелой - жарко, толкотня,
впечатлений мало. Рица - обыкновенная лужа, только с чистой водой. Шашлыки,
мороженое, кофе, ларьки с грузинской одеждой - как нас предупредил гид,
халтура, брать нельзя. Мы и без него знали. Всюду норовят обмануть -
ценников нет. И обманывают. Отдыхающие хватают и убегают - автобус
нетерпеливо ждет. Одно впечатление - горные дороги. Смотришь вниз - и
замирает сердце. И конфликт с водителем запомнился. Мы его с забойщиком Юрой
и организовали.
Водитель предупредил по радио, чтобы не закручивали и не заворачивали
занавески на окнах. Два мужичка рабочего вида пришли позднее, сели и тут же
стали пристраивать занавески, чтобы улучшить себе обзор. Водитель увидел в
зеркальце.
- Ну ты чукча или русский человек? - с ненавистью проговорил он в
микрофон. - Я же русским языком сказал - занавески не трогать! А ты
трогаешь! Ты русский или чукча? - В зеркальце была хорошо видна его
спесиво-презрительная физиономия с оттопыренной губой. Мужик начинал свой
рабочий день явно не в том настроении.
Народ в автобусе притих. Мужики испугано вернули занавески на место.
Гид стояла на улице и торопила взмахами руки экскурсантов. Водитель
нагловато-торжествующе оглядел салон через зеркальце и не спеша закурил. Я
посмотрел на Ольгу - она на меня.
Хотелось встать и никуда не ехать. А то и дать в морду - он не мужиков
оскорбил, он нас всех оскорбил.
Я вышел на улицу к гиду и сказал, что водитель позволил себе
оскорбительные замечания в адрес экскурсантов. Если он сейчас не извинится,
я с семьей сдам путевки и напишу жалобу. Думаю, ко мне присоединятся и
другие. Я говорил чуть громче, чтобы слышал и водитель. Тот щурился от
табачного дыма и снисходительно поглядывал в нашу сторону. Экскурсовод
залепетала, что водитель - работник автобазы и ей не подчиняется, надо
быстрее ехать, мы выбились из графика... Заурчал мотор, и тут фигуру
водителя заслонила огромная спина Юры - он наклонился в кабину и навис над
водителем. Мотор заурчал сильнее, но тут же стих. Я поднялся по ступенькам и
протиснулся мимо Юры в салон. Экскурсовод нервно посмотрела на часы. Я
крикнул Ольге, чтобы они готовились выходить, она понимающе кивнула, и я
сунул нос в кабину. Точнее, ухо. Юра загораживал собою водительский проход и
держал в руке снятый поручень.
- Разве чукчи рыжие бывают, - услышал я мятый голос водителя.
- Да, брат, не уважаешь ты меня, - басил Юра.
- А мне потом эти занавески гладить...
- Не уважаешь...
- Я ж не знал... Ну, извини...
- Оскорбляешь при всех, а извиняешься на ушко. Ты в матюгальник скажи.
- Что ж я скажу?..
В автобусе зрело недовольство. Уже кто-то крикнул, что нельзя
нервировать водителя, ему везти нас по горным дорогам, и экскурсовод
торопливо шла по проходу, считая по головам сидящих.
Я ждал ее возвращения, чтобы подсобить затянувшимся переговорам своим
ультиматумом.
- ...тогда и поедем... - Юра протянул водителю микрофон. - Скажи, что
извиняешься перед пассажирами. И уважаешь чукчей...
Динамики в салоне засвистели, и все услышали низкий голос водителя:
- Тут неувязочка вышла с некоторыми пассажирами... Они занавески
трогали... А я их, так сказать, одернул... Я приношу извинения, чукчи тут не
при чем... Это я к слову... - Водитель покосился на Юру, и тот кивнул -
правильно, дескать, излагаешь. Давай дальше. - Так что, прошу прощения... Я
против чукчей ничего не имею. Можно даже сказать, уважаю...
В автобусе заржали.
- Хорош трепаться! Поехали!
- Заводи мотор!
- А оленя - лучше!..
Гид взяла микрофон и защебетала. На обратном пути она подошла ко мне и
попросила написать благодарственный отзыв. Экскурсию она вела хорошо. Об
этом я и написал.
16 июля 1988. Лазаревское.
Сегодня за ужином я, подмигнув Ольге, сказал, что завтра - Всесоюзный
день порки детей. Маришка с Максимом с улыбками стали расспрашивать об этом
дне.
- Что, только тех, кто не слушается, порют?
Я сказал, что нет, порют всех детей от 7 до 14 лет, такова традиция. И
спросил Ольгу, как мы с нею распределим детей. Кто кого возьмется пороть?
Оба тут же высказали пожелание, чтобы их порола мама. Ольга сказала,
что двоих ей не осилить.
- Ну ладно, - сказал я, прихлебывая чай. - Тогда я порю Максима, а ты
Маришку. Во сколько? С самого утра?
Ребята приуныли и лишь изредка посмеивались. Вскоре Максим ушел в
комнату, сел на свою кровать и заплакал. Я подсел к нему и признался, что
пошутил. Сам был не рад, что наплел такого. Максим не сразу признался, что
плачет из-за завтрашней "традиции".
Маришка, чтобы подбодрить брата, стала рассуждать, как сильно бьют
некоторых детей, и сказала, что во время войны всех детей били.
- Как это? - не понял я.
- Ну детей... рабочих...
- Да, тебе хорошо, - продолжал всхлипывать Максим, - тебя уже пороли. -
Он посмотрел на сестру заплаканными глазами и шмыгнул носом.
Я ощутил себя последним дураком бессердечным. Еще раз успокоил, сказав,
что пошутил. Они повеселели, и я сыграл с ними в карты в "акулину".
22 июля 1988г. Лазаревское.
Сегодня долго не мог найти рабочую тетрадь, куда записываю эпизоды
романа о Фирсове. Испугался. Все перерыл, всех расспросил. Вечером была -
утром нету. Сел, загрустил. Ольга стала менять белье и нашла ее под моим
матрасом. Как она туда попала? - ума не приложу. Сам, что ли, сунул и забыл?
Или в лунатизм впал? Н-да. Радуясь находке, настрочил три сцены и два абзаца
авторских сентенций.
Я заметил, что уехав на Юг, подальше от нашего Северо-запада, где
происходит действие романа, я стал отчетливее видеть романное действие. А
если бы я поехал в Италию? Я бы поехал, да кто меня туда пошлет...
25 июля 1988г. Едем по Белоруссии. Не жарко. Дети устроились на верхних
полках, сделали себе домики со стенами из свисающих простыней и ходят друг к
другу в гости. Пьют лимонад и играют в карты. Не разлей вода, тьфу, тьфу,
тьфу.
Сегодня ночью поезд остановился на какой-то станции, я проснулся и
услышал, как за стенкой, в купе проводников, что-то возят по полу и гремят
полками, а на платформе идет бойкая торговля - чем-то отовариваются по
крупному. Похоже, мешками. Ольга проснулась и говорит: "Может, сходим,
посмотрим?"
- Нет уж, - говорю, - лежи. Я один схожу. Знаю тебя - ты накупишь, мне
потом не стащить. Лучше я - хладнокровно и расчетливо.
Вышел в тамбур, спустился на перрон и вернулся с двумя ведрами алычи -
по три рубля каждое.
Сам не знаю, как такое получилось.
Быстро пересыпал в полиэтиленовые мешки, вернул ведра. Поехали.
Ольга вымыла несколько ягод. Попробовали - кислятина. Взяли из другого
пакета - еще кислее.
- Ты, - спрашивает, - пробовал?
- Нет. Все брали, и я взял.
- Ладно, - великодушно говорит жена, - я компот попробую сварить.
Хладнокровный ты наш...
13 сентября 1988 г.
В конце августа мне прислали из Москвы сигнальный экземпляр моей
книжицы "Мы строим дом". Стал я праздновать эту долгожданную, но не во всем
удовлетворившую меня присылку и праздновал с перерывами на отдых 15 дней. И
баню топили, и на заливе пропускали по стаканчику-другому, и в ресторан
"Олень" забредали с коллегами из мастерской молодой прозы, и в сарае у
Толика Мотальского сиживали за касталийскими беседами, и в гараже отставился
водкой с закускою. И шашлыки жарил на нашем участке - вкусные были шашлыки,
на березовых углях. И погода стояла славная!..
15 сентября 1988 г.
Уже час ночи. Дома.
Дочитал "Палисандрию", съел бутерброд с баклажанной икрой. На душе
хреново, маятность и скука. Думал о людях, с кем бы мне хотелось пообщаться,
перебрал всех знакомых - не нашел.
Писать надо! Писать. А повесть (или роман?) застыла на 96 странице, и
ее герой Игорь Фирсов сидит на табуретке в только что выстроенной им
теплице, смотрит, как теряет прозрачность пленка от внезапно повалившего в
апреле снега и ждет меня. Я сегодня утром был у него, вместе с ним натягивал
пленку на ветру и пообещал вечером вернуться - у нас еще бездна дел впереди,
но не вернулся, закрутился в пустяковинах, и сейчас сил нет. Прости, Игорь.
Съел еще один бутерброд того же качества, но потолще. Закурил, конечно,
после бутерброда и все думаю о Саше Соколове, о том, что мне так никогда не
написать, но хочется - язык изумительный, дивный язык. И продолжать свою
повесть в том унылом стиле уже не смогу.
И мысли о том, что не умею ценить время - не хожу на службу уже шесть
месяцев, а написал всего 96 страниц. Позор!.. Это по 0,5 страницы в день,
если на круг, как выражаются хлеборобы.
И дневник ленюсь вести - Виктор Конецкий так тот каждый свой день
описывает
И языка нет, стиля нет - не пишу повесть, а борюсь с косноязычием,
излагая события. Срам.
13 августа принял Христианство в Церкви св. Димитрия, что неподалеку от
станции "Удельная".
Всех моих братьев и сестер крестили в младенчестве, а меня - нет. И вот
я по своей охотке пошел - уверовал. Окрестил меня отец Станислав, доктор
богословских наук, его фамилия в миру - Шеломский, из дворян аж с 15 века.
Час беседовали с ним у алтаря в пустой церкви за два дня до моего крещения.
Суета целыми днями. Суета. Все ждешь, что освободишься от текучки,
сядешь в озарении и - пойдет, потечет, поскачет, зазвенит строка
гениальности небывалой - но хрен в нос: текучка и есть текучка, нет ей ни
начала, ни конца, до могилы она не кончается. И на кого роптать? Только на
себя. Только на себя, Дмитрий Николаевич.
Ах, язви меня в душу, тупица я и бездарь
...Закладка в соц.сетях
