Жанр: Драма
Автопортрет
...покойниками.
Я читал "Науку и жизнь" и прислушивался к разговору Мотальского с Гер.
Михом.
Мотальский. Нет, юмор - это прекрасно. Чувство юмора - это такая штука!
Да... Если бы не юмор, нам войну не выиграть. Да, конечно. Ну что ты! У-у...
Гер. Мих. А вот знаешь, я в Югославии...
М. Нет, конечно! Юмор - это великая штука. Да...
Гер. Мих. Я говорю, в Югославии, после войны...
М. Ну что ты! Конечно, конечно, без юмора нельзя. Нет, нельзя.
Гер. Мих. Так вот, после войны в Югославии...
М. Да, если бы не юмор, нам конец, войну бы проиграли. Ну, что ты!
Великая вещь. Да!
И т.п. в течение получаса.
Гер. Миху так и не удалось рассказать Толику про Югославию. Воспев
хвалу юмору, как основному качеству русского народа, Мотальский вновь
принялся бранить нас за равнодушие к судьбам африканцам, и я спровадил его
домой.
"Дура, ты дура! - кричал из темноты Толик, ведя велосипед за руль. - Ну
и хер с вами! Юмора не понимаете... Да..."
11 сентября 1987г. Зеленогорск.
Из телевизора: "Идет не гражданская война, а гражданская борьба".
Дождики крапают, листья желтые летят.
Живу и в Ленинграде, и в Зеленогорске. Если есть дела - еду в
Ленинград. Остальное время - здесь. Ольга пошла на курсы кройки и шитья, ей
нравится.
Вчера заезжал Андрей Смоляров. Пили кофе, говорили о романном стиле
мышления. Андрей говорил, что в романе должна чувствоваться вечность. Я
блистал своими теоретическими познаниями, говорил, что рассказ - это
событие, повесть - судьба, а роман - это эпоха. Но обязательно должно быть
интересно. В том смысле, что в литературе уместны все жанры, кроме скучного.
Он пишет новую повесть на 200 стр.
Я переделываю старую повесть на 200 стр.
Что-то получится?
М. Горбачев уже несколько недель не появляется на людях, его нет в
газетах и в телевизоре. Ходят всевозможные слухи: пытались отравить;
покушение - пуля прошла рядом с сердцем. Сторож Володька Осипов
безапелляционно заявил, что Горбачева накормили тайваньской кишечной
палочкой, и теперь он три месяца не сможет слезть с горшка, а за это время
его сместят и положат в Боткинские бараки в Ленинграде. Это ему, дескать,
ребята из личной охраны по секрету сказали. Против этой палочки даже чага
бессильна, добавил Володька.
В темноте под ногами хрустят улитки, их много в этом году - сырое
холодное лето.
2 октября 1987г. Гараж.
Жив Горбачев! Никакой кишечной палочки. Вчера вручал Мурманску орден
Ленина. Показывали его встречу с портовиками. Осилил он кишечную палочку или
выздоровел после покушения? Вот тебе и гласность.
Докеры сидели и стояли на высоких штабелях труб, а генсек,
остановившись поодаль в окружении свиты, говорил с ними, задирая голову, о
перестройке. Напоминало басню о вороне и лисице. Говорил долго, и Максим,
который сидел у меня на коленях, сказал:
- Это как в передаче "Вокруг смеха". Все одно и то же.
И стал мне пересказывать юмореску про раков, суть которой в постоянном
повторении одних и тех же фраз, но с разными интонациями:
"А вчера были большие раки, но по пять рублей, А сегодня маленькие.
Зато по два. А вчера по пять, но большие. Очень большие. Но зато вчера. А
сегодня маленькие. Но зато сегодня". И т.д. У Максима хорошо получается этот
пересказ.
Сегодня был солнечный день. Фрагмент золотой осени.
Вечер чешет деревья холодным гребнем. Под осинами в поле - золотые и
красные лужи листвы.
4 октября 1987 г. Зеленогорск.
Поздний вечер. В машинке зажата 74-я страница "Записок шута". Это уже,
пожалуй, 4-я редакция. Поразительно, но перестройка с каждым днем съедает
все больше и больше остроты в моей повести. Первая редакция была настолько
"непроходняк", что я всерьез опасался, как бы ее не изъяли. А те, кто читал,
только хмыкали. А сейчас, сколько не тянешь ее вверх по социальной остроте -
не дотягиваешь до уровня газет и телевидения. Тьфу! Обидно.
И урок: надо писать о вечном, а не сиюминутном.
29 октября 1987г.
Холодно, и я перебрался в Ленинград. Пожил бы на даче, но приходишь с
суток и полдня топишь печку, за машинку не сядешь - холодно. И я уехал в
Ленинград.
Завтра надо выкупать льготную путевку в Дом творчества, что в Комарово
- 77 руб. 50 коп.
Если закончу "Шута", буду писать повесть - "Игра по-крупному". Знаю, о
чем.
2 ноября 1987 г. Гараж.
Сторож Юра Уставщиков, пятидесяти восьми лет, служивший во флоте в
конце сороковых - начале пятидесятых, изумительно хорошо помнит фамилии
своих командиров и названия кораблей. Это выяснилось, когда он встретил
своего ровесника, годка, - шофера Белова, и ударились в воспоминания в нашей
будке. Белов забыл, что его ждут на овощной базе.
Корабли: "Жаркий", "Живучий", "Доблестный", "Урицк", "Сталин",
"Отменный" - кажется, эсминцы.
Североморск раньше назывался Молотовск.
Американцы получили обратно миноносец, отданный нам на время войны по
ленд-лизу, завели за Кильдин и утопили - открыли кингстоны. Миноносец
"Жгучий", типа "Новик", 1913 года постройки.
В зиму 41-го Юра спасся от блокадного голода тем, что ездил с приятелем
на совхозные поля около Красного кладбища и выкапывал из-под снега
свекольную ботву, оставшуюся с осени. Варили, ели. И мать спас той ботвой.
В сорок втором его эвакуировали в Казахстан, где он работал на ферме по
выращиванию кобылиц. Кумыс для санаториев. Ел и пил вволю.
У старого казаха, в доме которого Юра жил, стоял в чулане чемодан с
деньгами. Юра с его младшим сыном тягали оттуда денежки. Верхние пачки были
помечены маленькими карандашными крестиками, и они брали снизу. Потом обман
раскрылся, и казах выдрал сына, а Юру не тронул, но отселил его в хлев и
запретил входить в дом. Сына тоже отселил. Пацан исхудал и заболел на
нервной почве. Отец простил его нескоро.
4 ноября 1987г. Комарово.
Первый день в доме творчества. Приехал к обеду. Напечатал 6 страниц
"Шута". В номере напротив - Валера Суров. Пили кофе.
Просторный номер, тишина. Хорошо. Еще бы дали отгулы на работе, но
начальник жмется. 12 часов ночи, ложусь спать.
Большой стол, диван, кровать, торшер, холодильник и разные тумбочки.
Огромные окна с огромной форточкой - вор с мешком пролезет, не зацепившись
шляпой-сомбреро.
15 ноября. Комарово.
Суров познакомил меня с некоторыми писателями: Валерием Прохватиловым,
Владимиром Насущенко, поэтессой Аллой Володимировой, поэтом Дмитрием
Толстобой.
Дал им почитать свою повесть и рассказы. Одобрили, приняли в свой круг.
По вечерам сидим трендим за кофе или чаем в большом номере Сурова. Хорошо.
"Если бы мы не покупали телевизоры, нам бы их стали раздавать
бесплатно", - изрек Насущенко. Я с ним согласился.
Прохватилов: "В пишущей машинке не было буквы "д". Тексты получались
такие: "Уважаемый товарищ реактор!", "На ваше реакционное заключение..."
Пишу по ночам и потому опаздываю к завтраку. Утром пытаюсь бегать. Идут
дождики, у залива ветрено и неспокойно. Пахнет тиной, и влажно хрустят
обломки тростника. Ни души. Я родился в ноябре, и люблю ноябрь. К моему дню
рождения обычно выпадает снег. Свет в номерах зажигаем часа в два.
Валерий Прохватилов рассказывал про КГГ (Клуб Глеба Горбовского) и
пагубное участие в нем А.Ж. Глеб Горбовский, автор блатной песенки "Когда
качаются фонарики ночные...", бывший зек и бывший пьяница, организовал клуб
писателей-алкоголиков, чтобы уберечь их от наущений дьявола. В клуб мог
прийти любой член СП, решивший завязать с выпивкой. И вот заглянул однажды
А.Ж., шатающийся по Комарово с похмелья. Посидел, послушал правильные и
проникновенные речи, покивал, заскучал и смылся в магазин за железной
дорогой. Выпил, настроение поднялось, стал колбаситься под окнами по двору,
пел песни, заигрывал с девушками - Горбовский демонстративно прикрыл
форточку своего номера, где шло заседание его клуба. Народ уже ерзал и по
одному сваливал с заседания, примыкая к А.Ж. В конце концов А.Ж. присел на
лекцию писателя Мануйлова о Сергее Есенине, которую тот читал шахтерам, в
фойе дома творчества.
- Вот именно, гениальный! - соглашался он с Мануйловым, ставя в воздухе
восклицательный знак. А потом запел "Клен ты мой опавший", шахтеры дружно
подхватили, подпел и старик Мануйлов. Шахтеры долго не отпускали А.Ж. из
своей компании и полюбили его, сокрушаясь при этом, что так поздно
познакомились с настоящим писателем.
18 ноября 1987. Комарово.
Закончил "Записки шута"! Получилось 222 страницы. Гора с плеч!
Б. Ельцин - первый секретарь Московского горкома партии - подал в
отставку. И сказал на Пленуме, что перестройка ничего не дает простому
народу.
В Комарово только об этом и разговоров. Не слышно треска машинок в
номерах, все кучкуются и обсуждают новость.
8 декабря 1987 г. Зеленогорск, гараж.
Сразу после своего дня рождения я сделал себе подарок и внес вклад в
гражданскую борьбу с партийно-бюрократической машиной: сдал в милицию
пьяного секретаря парткома Николая Аркадьевича Кудряшка - толстого
бездельника, военного пенсионера с румяным лицом и хорошо подвешаным языком
по части общих лозунгов и призывов.
Он пришел вечером в гараж, крепко выпил за счет водителей, которых
вызвал в свой кабинет для "пропесочивания" и заснул там. Дело было к десяти
вечера. Водители собрались у меня в будке и стали жаловаться, что Аркадьич
их "внаглую напрягает". Я взял сторожа и пошел будить секретаря. Он спал,
уткнувшись головой в бумаги и посапывая. Просто карикатура. Мы выключили
электрообогреватель, проверили окурки и попытались поднять Аркадьича. Глухо.
Я позвал на подмогу водителей - они отказались.
- На хрен он нам нужен!
-Димыч, вызови ты начальника или милицию! Он же гнида последняя - от
водителей живет и водителей дрючит! - глаза шоферов блестели предвкушением
мести. - Он когда в воинской части на Красавице служил, его два раза пьяного
в лесу к дереву привязывали - свои же.
- Вызывай! Вызывай! Действуй по указу! Он бы, гнида, нас давно сдал!
Я позвонил в милицию. Сказал, что на территории гаража, в одном из
кабинетов, находится пьяный сотрудник, который представляет опасность в
ночное время и которого невозможно разбудить. Милиция ехать не хотела,
говорила, что раз он в кабинете, то они не имеют права и т.п. Я припугнул их
гласностью и спросил фамилию дежурного, с которым разговаривал. "Ладно,
приедем..."
Водители радостно взвыли и вывалили толпой к воротам. Наиболее поддатые
смылись от греха подальше, слегка вдетые предвкушающе закурили и
расположились неподалеку.
Подъехал "уазик", и я попросил сторожа провести милицию в контору.
Аркадьичу натерли уши, он вскочил со стула и стал распихивать милицию. Когда
его тащили через проходную, на его лице читался искренний испуг. Он уперся,
что-то клокотнул, и тут же получил пинка в зад. Я выглянул в уличное окошко
- могучего Аркадьича запихивали в заднюю дверцу "уазика". Двое тянули из
машины, двое по футбольному лупили по заднице мощными ботинками. Треск
стоял, как на разминке футболистов. Наконец стукнула и скрежетнула дверца,
взревел мотор.
Кудряшка отвезли в вытрезвитель, и в понедельник он уже уволился. Гараж
ликовал. Мой сторож Иван был нарасхват - всем хотелось услышать из первых
уст, сколько пинков и как именно получил по толстой заднице Аркадьич. Иван,
как бывалый рассказчик, хорошо держал паузу и каждый раз добавлял новые
подробности:
- Тут второй разбегается... хрясь! - сапогом - хрясь! Брюки по шву -
дрись! Там трусы в полосочку. Первый ему еще с оттягом - хренак! Лезь,
падла! Ах, ты еще и пердеть на советскую милицию! Получай! "Я секретарь
парткома! Не имеете права!" Бум! бум! Затолкали.
В нашей будке стоял гогот и ликующие завывания.
Начальник гаража сказал мне, что, в принципе, я поступил правильно. Но
вид у него был малорадостный. Он побарабанил пальцами по столу и кивнул:
"Идите".
Даже если начальство начнет мстить, именины души того стоят.
Я вспоминаю, как Аркадьич, выступая недавно на собрании, завернул
фразу: "Мы должны отделить плевны от говнищ!" Вот и отделили.
Вчера сдал в "Советский писатель" рукопись книги, назвав ее "Мы строим
дом". В ней три повести, объемом 17 авторских листов.
И как камень с плеч свалился. Накануне, четыре дня подряд доводил ее до
ума, печатал заявку и т.д. Работал без перерывов по 12-14 часов в сутки.
Вставал из-за стола только чтобы сходить в туалет и перекусить. И вот -
сдал.
Но радоваться рано - впереди внутренние рецензии, редакционное
заключение и т.п.
12 декабря 1987 года. Дома.
Снилась сегодня мама; она умирала, я обещал стать писателем, стать
человеком, написать о нашей семье. Умирала она в Зеленогорске, но не так,
как было на самом деле - не скоропостижно, а с капельницей, поставленной у
кровати, и в новом доме.
Снился потом отец - не помню, как. Еще снился брат Феликс.
Трое умерших пришли в одну ночь к моему изголовью - к чему бы это?
Потом снились гости на родительской квартире на 2-й Советской - пили,
смотрели телевизор... Но телевизор смотрели в маленьком садике при моем доме
- у меня дом с садиком во дворе на 2-й Советской улице. Гости были из
литературной среды, я угощал их водкой, спрятанной от жены.
Странный сон и впечатление от него тяжелое.
Сегодня взялся за роман. Точнее - за план романа, к которому давно
подбирался. О чем он будет - представляю вчерне. Листаю свои дневники и
записные книжки. Сегодня после тяжелого сна осталась горькая мысль - мне уже
38 лет, и еще нет ни одной солидной публикации в прозе. Успею ли стать
писателем?
31 декабря 1987г. Дома.
Уходит 1987-й, осталось около двенадцати часов. Приехал из
Зеленогорска, со смены. Ольга на работе, Максим в садике.
На столе - письмо от Сашки Померанцева, из больницы. Поздравляет в
стихах. Стихи вялые и печальные. Пишет, что его направляют в 8-ю
онкологическую клинику - что-то с челюстью у него не в порядке. И грустно
стало за него, и настроение испортилось. Лежит там, мучается - просто так в
онкологию не отправят. Я-то думал, что у него все обошлось еще осенью.
Новый год будем справлять дома. Привез шампанское, которое сейчас в
большом дефиците, больших красных яблок, апельсины.
Вчера на работе до часу ночи читал "Сказание о Юзасе" Балтушиса.
Специально взял в библиотеке, чтобы перечитать. Сильная вещь. Она нужна мне
для задуманного романа.
1988 год
1 января 1988 года.
Я смотрю на писателей и думаю: когда же они достанут из столов заветное
и опубликуют? В журналах - возвращенная и лагерная проза; много
воспоминаний; много разоблачительно-обличительной публицистики. Много о
Ленине, Сталине, Жданове, Молотове, Кагановиче, Хрущеве, Троцком, Бухарине,
Пятакове, Рыкове, Радеке, Ежове, Берии и проч. Читается запоем. И пока эта
волна не пройдет, пока не скажется вся правда, современная литература не
появится в журналах, так я думаю. У нее сейчас вынужденный тайм-аут. Не
хватаем ей журнальных площадей. Или ее самой не хватает?..
3 января 1988 г. Зеленогорск, гараж.
Удивительная погода сегодня. Тепло, юго-западный ветерок, и в небе -
синие промоины. Плюс четыре.
Два дня валил снег, навалило по колено, но корочкой покрыться он не
успел, и его стал стегать и прошивать дождь. И снег стал мягким и пышным,
как всбитые сливки. А дождь все идет и идет. Салаты, оставшиеся после
праздников, пироги. В гараже затишье.
Вчера гостили у нас супруги Смоляровы с сыном Денисом. "Творцу
преуспевать не надлежит, - напомнил я, когда Смоляров, нервно расхаживая по
кухне, стал жалиться, что медленно прирастает его известность в широких
кругах. - И вообще, самая крепкая слава - посмертная. Не спеши, тебя еще
узнает просвещенная публика".
Кто бы меня подбодрил?
Смоляров порадовался, что не успел вступить в партию. Был кандидатом,
но уже не хочет. Так же, как и я, учился в аспирантуре, сейчас возит три
раза в неделю баллоны с жидким азотом. Остальное время пишет. Упорный, черт.
Платят мало. Фантастика у него специфическая, мало понятная для меня. Но
уважаю - тексты добротные.
4 января, утро. Абсолютный максимум январской температуры сегодня: + 5.
Весна на улице - ручьи, реки.
Сегодня утром, когда я уже записал в журнал передачи смен: "За время
дежурства происшествий ...", загорелась машина в гараже - замкнуло
электропроводку.
Я выскочил из будки - в утренней мгле были видны фигурки людей,
бегающих на фоне огня. Горел двигатель. Капот был откинут. Я схватил
огнетушитель и побежал к машине. Пламя сбивали снегом, водой, два пустых
огнетушителя валялись рядом. Я крутанул ручку, перевернул колбу, и несильная
струйка вырвалась из огнетушителя и пропала в огне.
Было страшновато.
- Отходи, отходи, рвануть может! Пожарников надо вызывать...
Два парня вышвырнули снег из ведер на шипящий двигатель и отбежали.
Был соблазн бросить огнетушитель и отбежать - пламя и не думало
уменьшаться. Но я достоял до конца, и что удивительно - пламя погасло.
Оборвалась струйка, и погасло пламя. Видимо, выгорел бензин в карбюраторе, а
дальше огонь не пошел.
Я бросил пустой баллон и пошел в свою будку отмечать путевки и
выпускать машины за ворота. И был горд собой, что стоял один против горящей
машины и загасил пламя. Теперь я понимаю тот азарт, который толкает людей на
разного рода "подвиги": спасать колхозные трактора (да мать их ети, миллионы
на ветер пускаем!) и т.п. Раньше, читая, подобные сообщения, осуждал такую
отвагу. Теперь понял - азарт сильнее нас.
25 января 1988 года. Гараж.
Вчера праздновали день рождения Ольги.
Ольга уже два месяца ежедневно ходит босиком по снегу и обливается
холодной водой. Молодец. Решила жить по методу Порфирия Иванова.
Сначала она выходила босиком на балкон и глубоко дышала. Потом мы
закрыли балкон на зиму, и она стала выходить на улицу. Постоит вечерком в
накинутой на рубашку шубе, подышит глубоко, скинет тапочки и пройдется
босиком по снежку. И поднимается в квартиру, лезет в душ. Блаженствует.
Каждый вечер без пропусков.
Несколько раз ее видели соседи. Она здоровалась, никак не комментируя
свое необычное поведение. Лестница у нас тихая, почти никого не знаем, но со
всеми здороваемся. Вскоре я стал замечать, что со мной стали здороваться
как-то участливо, жалеючи. Бабульки, когда мы возвращались с Максимом из
садика, пытались заговаривать с нами и расспрашивать о житье-бытье. Ольгу
тоже стали вежливо расспрашивать о жизни, подбадривать словами типа: "В
жизни всякое бывает, пройдет. Вот у Клавки из двадцатой квартиры мужик тоже
пил, гонял ее по ночам, а потом и повесился. Она за офицером сейчас замужем.
Он ее с ребенком взял".
Мы с Ольгой сделали вывод, что дворовая общественность растерялась и не
знает, как расценить ее систематические выходы в ночной рубашке на улицу. То
ли помешательство, то ли муж гоняет.
Ольга шьет. С 1-го февраля она берет патент на шитье на 11 месяцев, до
конца года.
Я бегаю по Смоленскому кладбищу, но не систематически.
Коля Третьяков привез на буксире своей "технички" поломавшийся "камаз".
Я написал заявку на ремонт - накрылось сцепление. Написал, конечно, не так,
как сказал водитель, а культурненько - "Ремонт сцепления". Сели пить с Колей
и водителем горячий чай. Сторож где-то бродит. Водитель попил, сполоснул
стакан и побежал к машине - разбираться.
Мы с Колей кайфуем - сигареты, чаек, бутерброды. Все машины в гараже,
ворота заперты.
Коле предложили занять должность инженера по безопасности движения. У
него за плечами автомобильный техникум (заочное отделение). Но Коля думает.
Есть плюсы и есть минусы.
Главный минус - зарплата. И неопределенный круг обязанностей -
болтаться по гаражу и доставать водителей, как это делал Аркадьич, Коля не
может и не хочет. Он вырос в этом гараже и всех знает. Учился вместе с
начальником в техникуме, помогал ему делать контрольные работы. Тогда они
еще были простыми шоферами на бортовых "зисах", возили отходы с овощебазы на
свалку.
Главные плюсы: успокоится жена, что Коля стал, наконец, начальником; и
- он перестанет копаться с надоевшей старой "техничкой". Сменщик Валерка
манкирует ремонтом и взваливает все на Колю - ты, дескать, у нас старший, а
я могу только гайки у колес крутить.
Я кайфую вдвойне - знаю, что после чая Коля расскажет что-нибудь из
своей жизни. И точно...
В шесть лет Коля оставался дома за старшего и топил печки в деревянном
доме. Они жили тогда в Лисьем носу, мать приходила с работы поздно, брат
учился в десятом классе, сестра жила в городе и училась в институте. Отец
появлялся редко.
Они держали козу. Утром мать доила ее, оставляла банку с молоком у
соседей, и Коля шел к ним (старый дед) - они выдавали ему кружку молока и
кусок хлеба.
Все время хотелось есть - 1953 год.
Потом отец зарезал козу, а ее голову с рогами укрепил на рукомойнике.
Каждое утро Коля с опаской шел умываться: "Живая она или не живая? А вдруг
боднет?"
Хотелось есть, надо было топить печки, их в доме было две, квартира
была в виде буквы "П". Вечером Коля закрывался тулупом и ждал с работы мать.
Однажды он пошел в поисках еды по приятелям. Нигде ничем не угощали.
Завернул к Юрке. У них готовился стол для гостей - чей-то день рождения. В
комнате стояла миска с вареными яйцами. Коля глотал слюну и не мог отвести
от них глаз. Он услал за чем-то приятеля в сарай и стащил два яйца. Затем
вышел на улицу и тут же, у крыльца, принялся глотать яйца. Вышла хозяйка.
Коля успел отвернуться и доел последнее яйцо. Она попросила сходить в
магазин и дала деньги - Юрка куда-то пропал.
Коля пошел, а когда вернулся, его привели в комнату, где собрались
взрослые, и стали ругать за яйца, а потом выгнали. Особенно старались в
ругани отец Юрки с братом и даже порывались отлупить Колю.
Коля пришел домой, зарылся в тулупчик и стал ждать мать. Мать пришла
поздно и спросила: "Как дела, Николай?"
Коля сказал, что печки он протопил, в доме тепло. А потом рассказал
матери про яйца и заплакал. Мать сказала, что она уже знает про это. Коля
ждал, когда же его будут бить, но мать его не тронула.
"Я с тех пор к чужому пальцем ни разу не притронулся", - сказал Коля
Третьяков.
И я ему верю.
Сегодня день рождения Владимира Высоцкого, ему было бы 50 лет. В 1987
году ему посмертно присудили Госпремию.
Говорят и пишут о нем много. По телевизору передача про него,
показывали его квартиру, экскурсию вела мать. В No1 "Невы" его "Роман о
девочках", неоконченный. Прочитал.
Марина Влади выпустила во Франции книгу воспоминаний, где ругает Евг.
Евтушенко и Андрея Вознесенского за то, что они не помогли ему напечататься.
Вознесенский в газете "Труд" оправдывается, говорит, что она многого не
знает, дескать, время было такое, и даже его, Вознесенского, стихи печатали
плохо, не говоря уже о Высоцком.
Короче, суета вокруг этого юбилея и ажиотаж. Все стали его друзьями.
"Я не люблю манежи и арены - там миллион меняют по рублю..."
Лежит у меня интервью с ним, взятое подпольно после концерта во Дворце
моряков в 1974 году, и его автограф. Никто не захотел тогда напечатать - ни
"Смена", ни "Аврора", ни "Советский водник" - шарахались и махали руками:
"убери! убери!" Будет настроение - напишу об этом.
6 марта 1988 г. Дома.
Не работаю с 5-го февраля - уволился. Шьем береты. Я крою, Ольга
строчит на машинке. Сдает их по патенту в магазины, по выходным ездит
торговать ими на Некрасовский рынок - там специальные отделы для
кооператоров. Береты идут хорошо. Иногда Ольга привозит с рынка по 300-350
рублей.
Береты случились так. Мы пошли с Ольгой в Эрмитаж на выставку
американской живописи, стояли в уличной очереди, и вдруг Ольга стала
внимательно поглядывать на одну девицу, словно пытаясь вспомнить ее. Ничего
не говоря мне, обошла девицу вокруг (та стояла с парнем) и вернулась с
загадочным лицом.
- Что такое? - спрашиваю.
- Подожди, подожди, потом скажу. - И вновь пошла к девице.
Та забеспокоилась - парень показал ей на Ольгу. Я тоже забеспокоился.
Ольга вернулась.
- Видишь, - говорит, - на ней берет? Это сейчас самое модное. Хочу
попробовать сшить.
Девица с парнем поглядывают на нас - мы на них. Ольга прямо-таки
пялится. Они нервничают, шепчутся, отвернувшись. Занервничаешь, когда твою
голову сверлят взглядом.
- Давай, - говорю, - подойдем, попросим показать... Или что там тебе
надо?
- Мне надо посмотреть, как околыш с тульей совмещается. Да неудобно.
- Пялиться, - говорю, - еще неудобней. Пошли...
Девица, когда узнала, почему Ольга на нее пялилась, засветилась
гордостью. Сняла берет, дала посмотреть.
Пришли домой - Ольга кальку раскатала, стала делать выкройку. До ночи
сидела - ничего не получается. Справочник по геометрии для 8-го класса
достала, усеченную пирамиду стала изучать. Чертила, вырезала, примеряла,
сшила из своей старой юбки. Я чуть со смеху не упал.
- Что ты, - говорит, - смеешься! Помог бы лучше! Надень на себя, я
посмотрю.
Пришлось надеть.
- Ты мне голову своими булавками не повреди. Мне еще этой головой роман
до утра писать.
- Не боись... Ну-ка, отойди подальше... Фу, гадость какая. Ладно,
снимай, сейчас переделаю.
Я на кухне на машинке стучу, она в комнате строчит азартно. В четыре
утра - новая примерка. Ничего не получается. И формула н
...Закладка в соц.сетях
