Жанр: Драма
Хладнокровное убийство
...и другие вещи, которые бывают в жизни подростков. Дома
у меня тоже все шло нормально, но, как я вам уже говорил, мне никогда не
разрешали выходить за пределы двора и навещать подружек. Мой отец всегда был с
нами строг [он имел в виду себя и брата] по этой части. К тому же я должен был
помогать папе по хозяйству... Я помню только один случай, когда мои родители
поспорили, не знаю, правда, из-за чего... Папа как-то раз купил мне велосипед, и
я, наверное, был самым гордым мальчиком во всем городе. Это был девчачий
велосипед, но отец его переделал на мужской. Он покрасил его, и велик стал как
новенький. Но игрушек у меня в детстве было много, если учесть, как мы жили. Мы
всегда были, так сказать, полубедняками. Никогда не скатывались в нищету, но
несколько раз оказывались на грани. Мой папа много трудился и старался нас
обеспечить. Мать тоже всегда была трудолюбивой. В доме у нее были чистота и
порядок, у нас была чистая одежда. Я помню, что папа носил старомодные плоские
кепки и меня заставлял их носить, а мне они не нравились... В школе я хорошо
успевал, лучше многих, особенно в первые годы. Но потом понемногу стал хуже
учиться. У меня была подружка. Она была хорошая девочка, и я никогда ее не
трогал никак, только целовал. Это по правде было чистое ухаживание... В школе я
участвовал во всех спортивных соревнованиях и получил девять почетных грамот. За
баскетбол, футбол, легкую атлетику и бейсбол. Лучше всего было в старших
классах. До того у меня не было постоянной девочки, я только тренировался. А
тогда у меня как раз возникли первые отношения с девочкой. Конечно, я говорил
парням, что у меня было много девчонок... Я получил предложения поступить в два
колледжа, но так ни в один из них и не поехал. Закончив школу, я пошел работать
на железнодорожную магистраль Санта-Фе и проработал там до следующей зимы, когда
меня уволили. Следующей весной я получил работу в компании "Роарк моторс". Я
проработал там примерно четыре месяца, а потом попал в аварию на служебной
машине. Несколько дней я пролежал в больнице с черепно-мозговой травмой. В таком
состоянии я не мог найти другую работу, так что до конца зимы был безработным.
Тем временем я повстречал девушку и влюбился. Ее отец был баптистским
проповедником и злился на меня за то, что я к ней подъезжаю. В июле мы
поженились. Когда ее папаша узнал, что она беременна, начался просто ад
кромешный. Так он мне ни разу доброго слова не сказал, хоть мы и породнились, и
я с ним все время был в контрах. После того, как мы с Кэрол поженились, я
работал на автостанции возле Канзас-Сити. Я работал с восьми вечера до восьми
утра. Иногда моя жена оставалась со мной на всю ночь - она боялась, что я захочу
спать, и приезжала меня подменить. Потом я получил предложение поработать на
Перри Понтиака и с удовольствием его принял. Там было очень неплохо, хотя
получал я не так уж много - 75 долларов в неделю. Я подружился с другими
механиками, и мой начальник относился ко мне хорошо. Я проработал там пять лет...
Тогда-то и начались кое-какие гадости".
Здесь Хикок признался в своих педофилических наклонностях и, после описания
нескольких типичных случаев, написал:
"Я знаю, что это неправильно. Но в то же время я никогда не задумывался над тем,
правильно это или нет. И с воровством то же самое. Это вроде как толчок. Я еще
никому не рассказывал об одной детали в деле Клаттеров. Еще до того, как я туда
поехал, я знал, что там будет девочка. Я думаю, что главная причина, по которой
я туда отправился, была не в том, что я хотел их ограбить, а в том, что хотел
изнасиловать девочку. Потому что я много об этом думал. И поэтому я не хотел
уходить, даже когда понял, что никакого сейфа нет. Я подъезжал к девочке, когда
мы там были, но Перри не дал мне возможности. Я надеюсь, что этого никто, кроме
вас, не узнает, потому что я об этом не рассказывал даже своему адвокату. Есть
еще кое-что, о чем я хотел бы вам рассказать, но боюсь, что мои об этом узнают.
Потому что их (этих вещей, которые я делал) я стыжусь больше, чем повешения... Я
был болен. Наверное, это из-за автомобильной аварии, в которую я попал. Со мной
случались обмороки, а иногда бывали кровотечения из носа и левого уха. Как-то
раз это произошло в доме одних знакомых по фамилии Крайст - они живут по
соседству с моими родителями. Не так давно у меня из головы вынули осколок
стекла. Он вышел у меня из уголка глаза. Папа помог мне его вытащить... Я думаю,
что должен рассказать вам о том, что привело к моему разводу, и о том, почему я
попал в тюрьму. Это началось в 1957 году. Мы с женой жили в Канзас-Сити. Я
оставил работу в автомобильной компании и открыл свой частный гараж. Я арендовал
его у женщины, у которой была невестка по имени Маргарет. Как-то раз я встретил
эту девушку на работе, и мы пошли выпить кофейку. Муж у нее был далеко, служил в
морском корпусе. Короче говоря, я начал с нею гулять. Моя жена подала на развод.
Я подумал, что на самом деле никогда не любил жену. Потому что если бы я ее
любил, я бы так себя не вел. Поэтому я против развода не возражал. Я начал пить
и почти месяц не просыхал. Гараж я, запустил, тратил больше, чем зарабатывал,
стал выписывать фальшивые чеки и в конце концов стал вором. За кражу-то меня и
посадили... Адвокат мне сказал, что я должен быть с вами откровенным, потому что
вы можете мне помочь. А, как вы знаете, помощь мне необходима".
На следующий день, в среду, начался собственно суд; впервые в зал были допущены
обычные зрители, и оказалось, что мест не хватает, чтобы вместить хоть малую
часть тех, кто торчал под дверью. Лучшие места были зарезервированы для двадцати
представителей прессы и для таких персон, как родители Хикока и Дональд Калливен
(который по просьбе адвоката Перри приехал из Массачусетса, чтобы выступить
свидетелем о моральном облике подсудимого Смита в качестве бывшего армейского
друга). Ходили слухи, что на суде будут присутствовать две оставшихся в живых
дочери Клаттера; но они не появились, и вообще ни на одном заседании их не было.
Семью представлял младший брат мистера Клаттера, Артур, который приехал ради
этого за сто миль. Корреспондентам он сказал: "Я только хочу посмотреть на них
хорошенько, хочу понять, что же это за скоты. Так бы и разорвал их на кусочки".
Он сел прямо за спиной у подсудимых и уставился на них таким пристальным
взглядом, как будто хотел написать их портреты по памяти. Потом, как Артур
Клаттер того и добивался, Перри Смит обернулся и посмотрел на него - и узнал
лицо, очень похожее на лицо человека, которого он убил: те же спокойные глаза,
узкие губы, твердый подбородок. Перри, у которого во рту была жвачка, перестал
жевать; он опустил глаза, и прошла минута, прежде чем его челюсти снова медленно
начали двигаться. Если не считать этого эпизода, Смит и Хикок изображали полную
незаинтересованность и безучастность; они с вялым нетерпением жевали резинку и
постукивали носками башмаков, а тем временем штат вызвал своего первого
свидетеля.
Нэнси Эволт. После Нэнси - Сьюзен Кидвелл. Девушки описали то, что они увидели,
войдя в дом Клаттеров в воскресенье 15 ноября: тихие комнаты, пустой кошелек на
полу кухни, солнечный луч в спальне и свою одноклассницу, Нэнси Клаттер, лежащую
в луже собственной крови. Защита отказалась от перекрестного допроса и такой же
политики придерживалась в отношении трех следующих свидетелей (отца Нэнси Эволт,
Кларенса, окружного шерифа Робинсона и коронера округа, доктора Роберта
Фентона), каждый из которых добавил к рассказу о событиях того солнечного
ноябрьского утра свои подробности: обнаружение всех четырех жертв, описание их
вида, а доктор Фентон назвал клинический диагноз - "смерть, вызванная серьезными
повреждениями мозга и жизненно важных внутричерепных структур, полученными
вследствие ружейного выстрела".
Потом вышел Ричард О. Роледер.
Роледер - главный следователь полицейского управления Гарден-Сити. Он увлекается
фотографией и в этом деле добился большого мастерства. Это Роледер сделал
снимки, на которых стали видны следы сапог Хикока в подвале Клаттеров, следы,
которые смог различить фотоаппарат, хотя глаз не различал. И именно он
фотографировал трупы на месте преступления, он сделал те фотографии, над
которыми так долго размышлял Элвин Дьюи, пока убийства еще не были раскрыты. От
Роледера требовалось лишь, чтобы он признал, что эти снимки сделаны им,
поскольку обвинение предложило предъявить их в качестве свидетельства. Но
защитник Хикока возразил: "Единственное, ради чего нам предъявляют эти
фотографии, это чтобы повлиять на присяжных и пробудить в них гнев". Судья Тэйт
отмел возражение и позволил свидетельствовать фотографиям, то есть разрешил
показать их жюри.
Пока присяжные рассматривали снимки, отец Хикока, обращаясь к журналисту,
сидевшему с ним рядом, сказал: "Ну и судья! Ни разу еще не видел такого
предубежденного человека. Бессмысленный суд. С таким-то председателем! Да ведь
он же нес гроб на похоронах!" (На самом деле Тэйт был лишь шапочно знаком с
жертвами и вообще не присутствовал на их похоронах.) Но в тишине зала мистер
Хикок был единственным, кто что-то произнес вслух. Всего было семнадцать
фотографий, и пока их передавали из рук в руки, лица присяжных заседателей
отражали произведенное снимками впечатление: один человек покраснел, как будто
ему дали пощечину, а некоторые, бросив на фотокарточки первый взгляд, явно не
испытывали желания рассматривать их все; казалось, что фотографии заставили их
наконец реально взглянуть на те истинные и прискорбные события, которые
произошли с их соседом, его женой и детьми. Это ошеломило их и привело в ярость,
а люди действия - такие, как фармацевт и управляющий кегельбана, - посмотрели на
ответчиков с полным презрением.
Старший мистер Хикок вновь устало покачал головой и снова пробормотал: "Никакого
смысла. Нет никакого смысла в этом судилище".
Последним свидетелем в этот день обвинение вызвало "таинственную персону". Это
был некто, давший информацию, которая привела к аресту обвиняемых: Флойд Уэллс,
бывший сокамерник Хикока. Поскольку он все еще отбывал срок в Канзасской
исправительной колонии и таким образом подвергался опасности - другие
заключенные могли ему отомстить, - Уэллса никогда публично не объявляли
информатором. Теперь, для того чтобы он мог благополучно давать показания в
суде, его перевели в маленькую тюрьму в соседнем округе. И тем не менее по
проходу в зале суда Уэллс шел как-то крадучись - словно ждал, что на него вы
скочит наемный убийца, - и когда он проходил мимо Хикока, Дик скривил губы и
прошептал несколько свирепых фраз. Уэллс притворился, что его это не касается;
но словно лошадь, услышавшая трещотку гремучей змеи, постарался побыстрее
уклониться от ядовитой близости преданного им товарища. Встав на свидетельское
место, он уставился прямо перед собой; несколько слабовольный парень
деревенского типа в очень приличном темно-синем костюме, который ему специально
для этого случая купил штат Канзас, - штату было важно, чтобы главный свидетель
обвинения выглядел представительным и, следовательно, заслуживающим доверия.
Показания Уэллса, заранее отрепетированные, были так же аккуратны, как его
внешность. Подбадриваемый сочувственными вопросами Логана Грина, свидетель
заявил, что приблизительно десять лет назад он в течение года работал наемным
помощником на ферме "Речная Долина"; когда его осудили за кражу, он подружился с
другим заключенным, тоже бывшим вором, Ричардом Хикоком, и описал ему ферму
Клаттера и его семью,
- Скажите, - спросил Грин, - что каждый из вас говорил о мистере Клаттере во
время этих бесед с мистером Хикоком?
- Ну, мы о нем говорили довольно много. Хикок сказал, что его скоро отпустят
условно и он отправится на Запад искать работу; он мог бы остановиться в
Холкомбе и попросить мистера Клаттера нанять его помощником. Я рассказал ему,
насколько мистер Клаттер богат.
- Заинтересовало ли это мистера Хикока?
- Он интересовался, есть ли у мистера Клаттера сейф.
- Мистер Уэллс, действительно ли вы тогда считали, что у Клаттера в доме есть
сейф?
- Ну, работал-то я там давно. Мне казалось, что там был сейф. Я знаю, что там
было что-то вроде рабочего кабинета... Потом он [Хикок] начал поговаривать о том,
что ограбит мистера Клаттера.
- Он говорил вам о том, что собирается ограбить Клаттера?
- Он мне говорил, что если он провернет это дело, то ни одного свидетеля в живых
не оставит.
- Он говорил, как именно он собирался расправиться со свидетелями?
- Да. Он сказал мне, что сначала всех свяжет, потом будет их грабить, а потом
убьет.
Установив, что налицо явная преднамеренность, Грин передал свидетеля в
распоряжение защиты. Старый мистер Флеминг, классический деревенский адвокат,
больше преуспевший на пшеничной ниве, чем на ниве защиты преступников, открыл
перекрестный допрос. Цель его вопросов, как вскоре стало ясно, состояла в том,
чтобы вскрыть тему, которой обвинение предпочло не касаться: вопрос о личной
роли Уэллса в убийстве и его личной моральной ответственности.
- Не предприняли ли вы, - сказал Флеминг, сразу переходя к сути вопроса, -
попытки отговорить мистера Хикока?
- Нет. Любой скажет, что там [в Канзасской исправительной колонии] никто на
болтовню внимания не обращает, потому что мало ли кто чего скажет.
- Вы хотите сказать, что ваши разговоры тоже были просто болтовней? Разве вы не
нарочно внушили ему [Хикоку] мысль, что у мистера Клаттера есть сейф? Вы хотели,
чтобы мистер Хикок так думал, не так ли?
Так, тихо-спокойно Флеминг задал свидетелю жару; Уэллс дернул себя за галстук,
словно узел внезапно показался ему слишком тугим.
- И вы хотели, чтобы мистер Хикок считал, что у мистера Клаттера много денег, не
правда ли?
- Да, я ему сказал, что у мистера Клаттера много денег.
Флеминг вновь подчеркнул то обстоятельство, что Хикок полностью информировал
Уэллса о своих планах в отношении семьи Клаттеров. После этого адвокат
сокрушенно спросил:
- И даже после всего того, что он вам сказал, вы не сделали ничего, чтобы ему
помешать?
- Я не думал, что он это сделает.
- Вы ему не верили. Тогда почему, услышав о том, что здесь произошло, вы
подумали, что именно он повинен в этом преступлении?
Уэллс сердито ответил:
- Потому что все было сделано в точности как он говорил!
Гаррисон Смит, более молодой из защитников, сменил своего коллегу. Взяв
агрессивный, глумливый тон, который ему не шел, так как в действительности он -
человек мягкий и снисходительный, Смит спросил свидетеля, есть ли у него
прозвище.
- Нет. Меня все зовут просто Флойд.
Адвокат фыркнул.
- Разве вас теперь не называют Стукачом? Или, может быть, Доносчиком?
- Меня все зовут просто Флойд, - виновато повторил Уэллс.
- Сколько раз вы были в тюрьме?
- Приблизительно три раза.
- И из них несколько раз за дачу ложных показаний, не так ли?
Свидетель опроверг это утверждение, сказав, что в первый раз он угодил в тюрьму
за вождение машины без прав, второй раз основанием для его тюремного заключения
стала кража, а в третий раз он провел девяносто дней в армейском лагере для
заключенных в результате одного случая, произошедшего с ним во время службы: "Мы
должны были охранять поезд. Там мы малость напились и постреляли немного. По
окнам и фонарям".
Все засмеялись; все, кроме ответчиков (Хикок сплюнул на пол) и Гаррисона Смита,
который задал Уэллсу новый вопрос: почему, узнав о трагедии в Холкомбе, он
несколько недель медлил, прежде чем сообщить властям о том, что ему известно.
- Разве вы не ожидали никакой награды?
- Нет.
- Вы не слышали о том, что объявлена награда? - Адвокат говорил о награде в
тысячу долларов, которую "Хатчинсон ньюс" предложила за информацию, ведущую к
аресту и осуждению убийц Клаттера.
- Я читал о ней в газете.
- Это было до того, как вы обратились к властям, не так ли? - И когда свидетель
признал, что это так, Смит торжествующе продолжил: - Какие льготы вам предложил
окружной прокурор за то, что вы дадите показания в суде?
Но Логан Грин возразил:
- Ваша честь, мы возражаем против формы вопроса. Нет никаких доказательств того,
что кому-то предоставлены какие-то льготы.
Возражение было поддержано, и свидетеля отпустили. Когда он покинул
свидетельское место, Хикок объявил всем, кто мог его слышать:
- Сукин сын. Если уж вешать, так и его тоже. Посмотрите на него. Сейчас ведь не
просто уйдет безнаказанно, а еще и денежки получит, и срок ему скостят.
Это предсказание сбылось - в скором времени Уэллс получил и награду и досрочное
освобождение. Но удача недолго ему улыбалась. Вскоре у него снова начались
неприятности, и в последующие годы он испытал много превратностей судьбы. В
настоящее время он - заключенный тюрьмы в Парч-мейне, штат Миссисипи, где
отбывает тридцатилетний срок за вооруженное ограбление.
К пятнице, когда в суде наступил перерыв на выходные, штат закончил предъявление
обвинений, что включало в себя свидетельские показания четверых специальных
агентов Федерального бюро расследований из Вашингтона, округ Колумбия. Эти люди,
лабораторные техники, специализирующиеся на разных способах научного
расследования преступлений, исследовали физические улики, связывающие обвиняемых
с убийствами (анализ крови, следы, ружейные гильзы, веревку и пластырь), и
удостоверили подлинность вещественных доказательств. И, наконец, четверо агентов
Канзасского бюро расследований представили суду протоколы допросов и признания
заключенных. При перекрестном допросе канзасских следователей защитники
обвиняемых заявили, что признания были получены незаконными средствами -
жестокими допросами в душной, ярко освещенной, напоминающей чулан комнате. Столь
ложное утверждение вызвало у детективов закономерное раздражение, но они очень
убедительно его опровергли. (Позднее, когда кто-то из репортеров спросил его,
почему он все время пускает в ход эту искусственную уловку, адвокат Хикока
огрызнулся:
"А что мне еще остается делать? Черт, у меня на руках ни одного козыря. Но не
могу же я просто сидеть здесь как кукла. Я должен время от времени произносить
какие-то слова".)
Самым весомым оказалось свидетельство Элвина Дьюи; его показания - первое
обнародование признания Перри Смита о том, как все произошло, - попали в
заголовки (ОБНАРОДОВАНЫ НЕМЫЕ УЖАСЫ УБИЙСТВА - ХОЛОДНЫЕ, СТРАШНЫЕ ФАКТЫ
ОБЪЯВЛЕНЫ ВСЛУХ) и ошеломили слушателей - но больше всего Ричарда Хикока,
который со скорбным вниманием вслушивался в слова агента, после того как тот
сказал: "Есть один инцидент, о котором я еще не упоминал. Смит говорит, что
после того, как все Клаттеры были связаны, Хикок сказал ему, что Нэнси Клаттер
хорошо сложена и что он собирается ее изнасиловать. По словам Смита, он сказал
Хикоку, что не потерпит ничего подобного. Смит сказал мне, что презирает людей,
которые не умеют сдерживать свои сексуальные желания, и что он готов был
подраться с Хикоком, но не дать ему изнасиловать девочку". Прежде Хикок не знал,
что его подельник рассказал полиции о предполагавшемся изнасиловании; не знал он
и о том, что, придя в более миролюбивое расположение духа, Перри изменил
первоначальную версию и заявил, что он один застрелил всех четверых, - факт, на
который Дьюи указал в конце своих показаний: "Перри Смит сказал, что он желает
изменить два пункта в своем заявлении. Он сказал, что все остальное в его
показаниях было правильно и правдиво, за исключением того, что не Хикок, а он
сам убил миссис Клаттер и Нэнси Клаттер. Он сказал мне, что Хикок... не хочет
умирать, ведь тогда мать так и будет считать его убийцей. Еще он сказал, что у
Хикока хорошая семья. Поэтому я решил об этом сказать".
Миссис Хикок плакала, слушая его слова. В течение всего заседания она тихо
сидела рядом с мужем и теребила носовой платок. При малейшей возможности она
ловила взгляд своего сына, кивала ему и улыбалась слабой, но преданной улыбкой.
Однако было видно, что самообладание ее на исходе; она начала плакать. Кто-то из
зрителей поглядел на нее и смущенно отвел взгляд; остальные не заметили этого
оплакивания, контрапунктом сопровождавшего выступление Дьюи; даже ее муж,
вероятно считая, что замечать женские слезы будет не по-мужски, остался в
стороне. Наконец единственная в зале женщина-репортер вывела миссис Хикок из
зала суда и проводила ее в дамскую комнату.
Как только боль поутихла, миссис Хикок захотела выговориться.
- Мне ведь не с кем и поговорить-то, - сказала она журналистке. - Я не хочу
сказать, что ко мне плохо относятся соседи и другие люди. Даже незнакомые писали
мне письма, чтобы сказать, что они знают, как мне тяжело, и посочувствовать.
Никто дурного слова не сказал ни мне, ни Уолтеру. Даже здесь, хотя здесь-то,
казалось бы, могли. Все старались быть с нами приветливыми. Официантка в кафе,
где мы кормимся, подала к пирогу мороженое и не взяла за это ничего. Я ей говорю
- не надо, я все равно не могу есть. А когда-то я могла съесть все, что само
меня не съест. Но она все равно положила нам мороженое. Просто чтобы сделать
приятное. Шейла ее зовут; она говорит, что мы не виноваты в том, что случилось.
Но мне кажется, что люди смотрят на меня и думают: наверное, и ее вина в этом
есть. Ведь это я воспитала Дика. Может быть, что-то я не так делала, только что
именно, никак не могу понять. Я все пытаюсь вспомнить, пока у меня не начинает
болеть голова. Мы люди простые, обычные деревенские жители, живем как все. Были
у нас свои счастливые деньки. Я учила Дика танцевать фокстрот. Я всегда обожала
танцы, когда я была девчонкой, то просто жить без них не могла; и был у меня
знакомый мальчик, боже мой, как он танцевал! Мы с ним выиграли серебряный кубок
за вальс. Мы долгое время думали убежать из дому и поступить на сцену. Играть
водевили. Но это были просто мечты. Детские мечты. Он уехал из нашего городка, и
в один прекрасный день я вышла замуж за Уолтера, а Уолтер Хикок вообще танцевать
не умел. Он сказал, что если я хочу бить чечетку, мне нужно было выйти замуж за
дрессированную лошадь. Никто с тех пор со мной не танцевал, пока я не научила
Дика, а у него не очень хорошо получалось, но он был такой милый. Дик был просто
чудесным ребенком.
Миссис Хикок сняла очки, протерла заплаканные линзы и снова пристроила их на
своем добром, пухлом лице.
- В Дике гораздо больше хорошего, чем там говорят, в зале. Эти законники все
расписывают, какое он чудовище, - словно в нем нет ни единого светлого пятнышка.
Я не могу оправдать то, что он натворил. Я не могу забыть об этих несчастных
жертвах; молюсь за них каждую ночь. Но я и за Дика молюсь тоже. И за этого
мальчика, за Перри. Напрасно я его ненавидела; теперь мне его просто жалко. И
знаете - почему-то мне кажется, что миссис Клаттер тоже пожалела бы их. Если она
была такой, как о ней говорят.
Заседание окончилось; в коридоре послышался шум выходящих из зала зрителей.
Миссис Хикок сказала, что ей надо идти к мужу.
- Он при смерти. Я не думаю, что теперь это его огорчает.
Многие зрители были недовольны приезжим из Бостона, Дональдом Калливеном. Они
совершенно не понимали, почему этот молодой уравновешенный католик,
преуспевающий инженер, окончивший Гарвард, муж и отец троих детей, хочет
оказывать дружескую поддержку необразованному убийце-полукровке, с которым он
был поверхностно знаком, и то девять лет назад. Сам Калливен говорил:
- Моя жена тоже меня не понимает. Я не мог позволить себе эту поездку - это
означало потерять неделю отпуска и потратить деньги, которые нам очень
пригодились бы для другого. С другой стороны, я не мог позволить себе не
поехать. Адвокат Перри написал мне письмо и попросил дать показания о моральном
облике Перри; и когда я читал это письмо, я понял, что должен это сделать.
Потому что я сам предложил этому человеку свою дружбу. И потому что... потому что
я верю в вечную жизнь. Всякая душа может быть спасена для Бога.
Заместитель шерифа и его жена, тоже ревностные католики, всячески способствовали
спасению души Перри Смита, хоть он и отверг предложение миссис Майер поговорить
с отцом Гобуа, местным священником. (Перри сказал: "Священники и монахини со
мной уже бились. У меня до сих пор шрамы остались, могу показать".) Тогда,
пользуясь тем, что в суде наступил двухдневный перерыв, Майеры пригласили
Калливена на воскресный обед с заключенным у него в камере.
Возможность развлечь друга, выступить в роли хозяина привела Перри в восторг, и
составление меню - жареный дикий гусь под соусом, картофель со стручковой
фасолью, зеленый салат, горячие бисквиты, холодное молоко, свежеиспеченный
вишневый пирог, сыр и кофе, - казалось, занимало его больше, чем результат
судебного процесса (который, что и говорить, не был для него захватывающим
зрелищем: "Эти мужланы проголосуют за повешение скорее, чем свинья сожрет помои.
Вы только посмотрите, какие у них глаза. Будь я проклят, если я единственный
убийца в зале суда"). Все воскресное утро он готовился к приходу гостя. День был
теплый, немного ветреный, и тени первых листиков, которые распустились на
ветках, стучащих в зарешеченное окно камеры, дразнили и мучили ручного бельчонка
Перри. Рыжик гонялся за качающимися узорами теней, а его хозяин подметал,
вытирал пыль, мыл полы, чистил туалет и освобождал стол от накопившихся
литературных изысканий. Стол должен был стать обеденным столом, и, когда Перри
все с него убрал, он сразу приобрел заманчивый вид, потому что миссис Майер
пожертвовала для обеда льняную скатерть, накрахмаленные салфетки и свои лучшие
фарфор и серебро.
Калливен был сражен - увидев всевозможные яства, которыми был уставлен стол, он
присвистнул - и, прежде чем сесть, спросил хозяина, нельзя ли ему прочесть
благодарственную молитву перед трапезой. Хозяин, не наклоняя головы, хрустел
пальцами, пока Калливен, склонив голову и сложив ладони вместе, бубнил:
"Благослови нас, Боже, и эти дары Твои, которые вкушаем от щедрот Твоих, через
милосердие Господа нашего Христа. Аминь".
...Закладка в соц.сетях
