Жанр: Драма
Хладнокровное убийство
...у ракушек, так его возненавидел, что украл эти
ракушки и разбил одну за другой молотком. Зависть была его постоянным спутником;
любого, ставшего тем, кем он хотел стать, или имеющего то, что хотел иметь он,
Дик считал своим врагом.
Например, того человека у бассейна в "Фонтенбло". В нескольких милях отсюда,
окутанные летней дымкой зноя и брызг, виднелись башни тусклых дорогих отелей -
"Фонтенбло", "Идеи Рок", "Рони Плаза". Во второй день пребывания в Майами Дик
предложил Перри проникнуть в эти особняки. "Глядишь, подцепим себе богатых
баб", - сказал он. Перри совсем этого не хотелось: он чувствовал, что все будут
пялиться на их футболки и штаны цвета хаки. На самом же деле их турне по
территории кричаще роскошного отеля "Фонтенбло" прошло незамеченным для мужчин в
полосатых как леденец бермудах из необработанного шелка и женщин в купальниках и
норковых палантинах одновременно. Нарушители послонялись по вестибюлю,
прогулялись по саду, покрутились возле бассейна. Там-то Дик и увидел этого
человека. Мужчине было столько же лет, сколько Дику, двадцать восемь - тридцать.
Он мог быть "игроком, или адвокатом, или гангстером из Чикаго". Но кем бы он ни
был, выглядел он человеком, который познал прелесть денег и власти. Блондинка,
похожая на Мэрилин Монро, натирала его маслом для загара, а он периодически
протягивал унизанную кольцами ленивую руку к запотевшему бокалу с апельсиновым
соком. Все это должно было принадлежать ему, Дику, но никогда не будет ему
принадлежать. Почему этому сукину сыну все, а у него, Дика, за душой ничего? За
что этому "важному ублюдку" одному столько счастья? С ножом в руке он, Дик, тоже
кое-чего значит. Важным ублюдкам вроде этого лучше быть осторожнее, а то он
"распорет им брюхо снизу доверху и прольет немного счастья на пол". Но день был
испорчен. Красивая блондинка и масло для загара его загубили. Дик сказал Перри:
"Пошли отсюда на хрен".
На песке двенадцатилетняя девочка рисовала прибитой к берегу щепкой большие,
грубые лица. Дик сделал вид, что восхищен ее искусством, и предложил ей свои
ракушки. "Из них получатся хорошие глаза", - сказал он. Девочка приняла подарок,
и тогда Дик улыбнулся ей и подмигнул. Чувства, которые он к ней испытывал,
смущали его, потому что своей слабости - сексуального интереса к малолетним
девочкам - он "искренне стыдился". В этой тайне он никому еще не признавался и
надеялся, что о ней никто не заподозрит (хотя знал, что у Перри были для этого
основания), потому что люди сочли бы его "ненормальным". А он, само собой, был
твердо уверен, что "нормален". Раз восемь или девять за последние годы ему
доводилось совратить девочек подросткового возраста, но это не поколебало его
веры в свою нормальность, поскольку известно, что такие же желания возникают у
самых что ни на есть полноценных мужчин. Он взял девочку за руку и сказал: "Ты
моя девочка. Моя любимая малышка". Но ей это не понравилось. Ее рука в его
ладони забилась, словно рыбка на крючке, и он узнал в ее глазах испуг, который
уже встречал раньше. Он отпустил девочку, легко рассмеялся и сказал: "Это просто
игра. Любишь играть?"
Перри, по-прежнему сидевший под голубым зонтиком, наблюдал всю эту сцену. Он
сразу же раскусил Дика и почувствовал к нему презрение: он не испытывал никакого
уважения к людям, которые не могут контролировать свои сексуальные желания,
особенно когда отсутствие контроля влекло за собой то, что он называл
"извращенностью", - "приставания к детям", "всякие странности", изнасилование. И
ему казалось, что он доходчиво объяснил Дику свои взгляды; в самом деле, ведь
они едва не подрались, когда еще совсем недавно Перри не позволил Дику
изнасиловать испуганную молоденькую девушку. Однако он не собирался еще раз
выяснять, кто из них сильнее. Когда девочка отошла от Дика, Перри стало легче на
душе.
В воздухе носились рождественские гимны; они вылетали из радиоприемника четырех
женщин и никак не вязались с цветущим Майами и криками ворчливых, никогда не
смолкающих чаек. "О, давайте же любить Его. О, давайте же Его любить", - пел
церковный хор; от такой возвышенной музыки Перри в детстве всегда хотелось
плакать - и слезы продолжали течь даже после того, как стихала музыка. И, как
это уже не раз бывало с ним в минуты подобных переживаний, он стал размышлять о
том, что имело для него "огромную притягательность": о самоубийстве. Еще
ребенком он часто подумывал себя убить, но то были сентиментальные мечты,
порожденные желанием наказать отца с матерью и других врагов. Однако, став
молодым человеком, Перри почувствовал, что перспектива расставания с жизнью все
больше теряет свое фантастическое очарование. Этот путь, помнил Перри, уже
испробовали Джимми и Ферн. А в последнее время самоубийства стало казаться ему
не просто вероятной, но специально уготованной ему смертью.
Как бы там ни было, он не мог сказать, что ему есть "ради чего жить". Знойные
острова и зарытое золото, погружение в глубины огненно-синих морей ради
затонувших сокровищ - все эти мечты растаяли. Как растаяла мечта о "Перри
О'Парсоне" - псевдониме, придуманном для будущей звезды экрана и сцены, каковой
он почти серьезно надеялся стать. Перри О'Парсон умер, так и не начав жить. Чего
же ждать от будущего? Они с Диком "ввязались в гонку без финишной черты",
озарило его. И теперь, не прожив еще и недели в Майами, они были вынуждены
возобновить автопробег. Дик, который проработал один день в автосервисе "Эй-биси"
за шестьдесят пять центов в час, сказал ему: "Майами еще хуже Мексики.
Шестьдесят пять центов! Это не для меня. Я им не негр". Итак, наутро, с
двадцатью семью долларами, оставшимися от денег, добытых в Канзас-Сити, они
снова отправятся на запад, в Техас или Неваду - "точно не решили".
Дик, поплескавшись в волнах прибоя, вернулся под зонтик. Мокрый, запыхавшийся,
он упал вниз лицом на липнущий песок.
- Как водичка?
- Замечательно.
Близость Рождества и дня рождения Нэнси Клаттер, который был сразу после Нового
года, всегда создавала сложности ее другу Бобби Раппу. Ему приходилось усиленно
напрягать воображение, чтобы придумать два подходящих подарка сразу. Но каждый
год на деньги, полученные за работу на ферме отца, он выбирал в подарок самое
лучшее, и утром на Рождество всегда спешил к дому Клаттеров со свертком, который
ему помогали оформить сестры, в надежде удивить Нэнси и восхитить ее. В прошлом
году он подарил ей маленькое золотое сердечко на цепочке. В этом году он еще
задолго до праздников пытался сделать выбор между французскими духами, которые
продавались в аптеке Норриса, и сапожками для верховой езды. Но потом Нэнси
умерла. Утром в Рождество, вместо того чтобы мчаться на ферму "Речная Долина",
он остался дома, а позже вместе со всей семьей сидел за столом и ел роскошный
обед, который его мать готовила всю неделю. Родные - родители и все семь его
братьев и сестер - с того дня, как произошла трагедия, относились к Бобби очень
бережно. И все равно за обедом ему снова и снова говорили: пожалуйста, поешь.
Никто не понимал, что на самом деле он болен, что это горе сделало его таким,
что это оно очертило вокруг него круг, из которого он не мог вырваться, и другие
не могли к нему войти - кроме, может быть, Сью. До смерти Нэнси он не находил со
Сью общего языка, ему было неловко в ее обществе. Она была слишком не похожа на
него - принимала всерьез вещи, к которым даже девчонки не должны относиться
чересчур серьезно: картины, стихи, игру на фортепьяно. И, конечно, он ревновал.
Ее роль в жизни Нэнси была хоть и другой, но по значимости сравнимой с его.
Поэтому она была способна понять его утрату. Разве смог бы он без Сью, без ее
почти постоянного присутствия выстоять под такой лавиной ударов - самого
убийства, допросов у мистера Дьюи и того, что по трагической иронии судьбы он на
некоторое время сделался главным подозреваемым?
Позже, по прошествии месяца, их дружба ослабела. Бобби реже стал приходить в
крошечную уютную квартирку Кидвеллов, а когда приходил, Сью была с ним не так
приветлива, как раньше. Беда в том, что они принуждали друг друга оплакивать и
вспоминать то, что оба хотели забыть. Иногда Бобби это удавалось: когда он играл
в баскетбол или вел машину по проселочным дорогам на скорости восемьдесят миль в
час или когда, выполняя придуманную самим для себя спортивную программу (он
собирался стать преподавателем гимнастики в средней школе), он устраивал забег
на длинные дистанции по плоским желтым полям. И теперь, после того как он помог
матери убрать с праздничного стола грязные тарелки, Бобби надел спортивную
фуфайку и отправился на пробежку.
Погода стояла отменная. Даже для западного Канзаса, знаменитого тем, что бабье
лето здесь длится очень долго, день казался неправдоподобно прекрасным - сухой
воздух, яркое солнце, голубое небо. Оптимисты из числа фермеров предрекали
"мягкую зиму" - настолько теплую, что скот можно будет пасти на всем ее
протяжении. Такие зимы редки, но на памяти Бобби одна такая была - в тот год,
когда он начал ухаживать за Нэнси. Им было по двенадцать, и после школы Бобби
обычно нес ее ранец с книжками от здания холкомбской школы до фермы ее отца -
целую милю. Часто, если день был теплым и солнечным, они останавливались по
дороге и сидели на берегу медленно змеящейся коричневой реки Арканзас.
Однажды Нэнси сказала ему: "Как-то летом, когда мы были в Колорадо, я видела,
откуда Арканзас берет начало. Точное место. Хотя трудно было поверить, что это
наша река. Она там совсем не такого цвета, а чистая, как питьевая вода. И
быстрая, сплошные перекаты. Водовороты. Папа тогда поймал форель". Это осталось
с Бобби, ее воспоминание об истоке реки, и с тех пор, как Нэнси не стало... Он не
мог этого объяснить, но всякий раз, когда он смотрел на Арканзас, река на
мгновение преображалась, и он видел не мутный поток, блуждающий по равнинам
Канзаса, а то, что описала Нэнси, - ручей в Колорадо, сбегающий с гор, холодную,
прозрачную речку, где водится форель. Такой же была и сама Нэнси: как молодая
вода - энергичная, радостная.
Однако обычно зимы в западном Канзасе сковывают реки льдом, а мороз на полях и
острый как бритва ветер меняют погоду к Рождеству. Несколько лет назад в
сочельник пошел снег и шел не прекращаясь, а когда Бобби на следующее утро
пешком отправился к Клаттерам, все три мили пути ему пришлось пробираться сквозь
глубокие сугробы. Но дело того стоило, поскольку, хоть он и добрался до них
совершенно закоченевший и обветренный, прием, который был ему оказан, полностью
его отогрел. Нэнси была поражена и горда, а ее мать, обычно такая робкая и
отстраненная, обняла его, поцеловала и принялась настаивать, чтобы он завернулся
в стеганое одеяло и сел поближе к камину. И пока женщины возились на кухне, они
с Кеньоном и мистером Клаттером сидели у огня, кололи орехи, грецкие и пекан, и
мистер Клаттер рассказывал о другом Рождестве, когда ему было столько, сколько
Кеньону: "Нас было семеро. Мать, отец, две девчонки и нас трое мальчишек. Мы
жили на ферме довольно-таки далеко от города. Поэтому у нас была традиция за
покупками к Рождеству ездить всем вместе и один раз. И вот в тот год, утром, на
которое мы назначили поездку, снегу навалило как сейчас, нет, выше, и он
продолжал идти - хлопья что твои блюдца. По всему выходило, что сидеть нам в
Рождество засыпанными снегом и без подарков. Мать и девочки были убиты горем. И
тогда я придумал". Он предложил запрячь самую выносливую ломовую лошадь и на ней
поехать в город одному. Семья согласилась. Каждый дал ему свои накопления и
список вещей, которые хотел купить: четыре ярда коленкора, футбольный мяч,
игольницу, ружейные патроны - столько заказов, что он проездил до сумерек. А
когда наконец поехал домой, сложив покупки в брезентовый мешок, он возблагодарил
Бога за то, что отец заставил его взять фонарь, и радовался, что на сбруе лошади
были колокольчики, ибо их бойкий перезвон и колеблющееся пламя керосинового
фонаря придавали ему уверенности.
- Ехать в ту сторону было так же легко, как съесть кусок пирога. Но теперь
дорога просто исчезла, ни единого ориентира не осталось. Земля и воздух - все
превратилось в сплошной снег. Лошадь, по брюхо в снегу, шла боком. Я опустил
фонарь. Мы заблудились в ночи. Когда мы заснем и замерзнем, было только вопросом
времени. Да, мне было страшно. Но я молился. И я чувствовал, что со мною Бог... -
Где-то завыли собаки. Он поехал на шум, пока не увидел окна соседской фермы. -
Нужно было остановиться у них. Но я подумал о своих - представил себе, как мать
плачет, а папа и братья отправляются на поиски, и поспешил дальше. Поэтому
естественно, что я не слишком обрадовался, когда наконец добрался до дома и
увидел, что окна не светятся. Двери заперты. Все спят, а обо мне просто забыли.
Никто не мог взять в толк, чего я так расстроился. Папа сказал: "Мы были
уверены, что ты останешься ночевать в городе. Господи, малыш! Кому могло прийти
в голову, что ты не придумаешь ничего лучшего, чем в буран отправиться домой?"
Крепкий запах сидра от гниющих яблок. Яблони и груши, персики и вишни: сад
мистера Клаттера, драгоценное собрание его плодовых деревьев. Бобби, бегавший
без цели и мысли, не стремился сюда попасть, вообще не стремился на ферму
"Речная Долина". Как он здесь очутился - не поддается объяснению, и Бобби уже
повернулся, чтобы уйти прочь, но потом снова побрел к дому - такому белому,
прочному и просторному. Дом всегда вызывал у него уважение, и ему было радостно
думать, что здесь живет его подруга. Но теперь, лишившись заботливого внимания
покойного хозяина, он стал покрываться первыми паутинками разрушения. Грабли для
песка, ржавея, лежали на подъездной дорожке; лужайка была выжжена и казалась
плешивой. В то роковое воскресенье, когда шериф вызвал санитарные машины, чтобы
увезти убитых, они подъехали к главному входу прямо по траве, и следы шин все
еще были заметны.
Домик работника тоже пустовал; Стоуклейн нашел себе новое жилище поближе к
Холкомбу - что ни у кого не вызвало удивления, поскольку сейчас, хотя слепило
солнце, ферма Клаттера казалась сумрачной, затаившейся, застывшей. Но пройдя
мимо амбара для зерна и загона, Бобби услышал свист рассекающего воздух
лошадиного хвоста. Это была Нэнсина Крошка, послушная старая крапчатая кобыла с
соломенной гривой и темно-фиолетовыми глазами, похожими на увеличенные цветки
анютиных глазок. Бобби схватил ее за гриву и потерся щекой о ее шею - так когдато
делала Нэнси. И Крошка заржала. В прошлое воскресенье, когда он в последний
раз навещал Кидвеллов, мать Сью вспоминала Крошку. Миссис Кидвелл, загадочная
женщина, стояла у окна и смотрела, как вечер опускается на расстилающуюся
впереди прерию. И стоя на фоне синевы, она произнесла:
- Сьюзен? Знаешь, что у меня стоит перед глазами? Нэнси. На Крошке. Как она
скачет к нам.
Перри первый их заметил - голосующих на дороге мальчика и старика. За спинами у
обоих были домодельные ранцы, и несмотря на то, что день выдался ветреный и
злобный техасский ветер жег их песком, путешественники были в одних тонких
рубашках и комбинезонах. "Давай подвезем их", - предложил Перри. Дик
отказывался: он не прочь был помочь тем, кто мог заплатить за услугу - хотя бы
"взять на себя пару галлонов горючего". Но Перри, маленький добрячок Перри,
всегда приставал к нему, когда подвезти нужно было самых убогих, жалких людишек.
Наконец Дик согласился и тормознул.
Мальчик - быстроглазый говорливый кудлатый крепыш лет двенадцати - принялся
горячо благодарить, но старик, желтое лицо которого было изрезано глубокими
морщинами, кое-как заполз и молча плюхнулся на заднее сиденье. Мальчик сказал:
- Для нас ваша помощь очень кстати. Джонни просто с ног валится. Мы от
Галвестона пешком топаем.
Перри и Дик покинули этот портовый город час назад, после того как все утро
провели в конторах по найму матросов и портовых рабочих. Одна компания
предложила им немедленно поступить на танкер, направляющийся в Бразилию, и они
бы, конечно, уже были в открытом море, если бы их наниматель не обнаружил, что у
них обоих нет ни паспорта, ни каких-либо других документов. Странно, но Дик был
разочарован больше Перри: "Бразилия! Там строят полностью новую столицу. Прямо
на пустом месте. Представь, каково оказаться на первом этаже такого здания!
Любой дурак сумеет разбогатеть".
- Куда направляетесь? - спросил Перри мальчика.
- В Свитуотер.
- А где это?
- Ну, примерно в этом направлении. Где-то в Техасе. Джонни - вот он - мой дед. У
него в Свитуотере сестра живет. Во всяком случае, Святый Боже, я надеюсь, что
она там. Мы думали, что она живет в Джаспере. Но когда добрались до Джаспера,
нам там сказали, что она со своими домашними переехала в Галвестон. Но в
Галвестоне ее нету - там одна леди нам сказала, что она уехала в Свитуотер.
Святый Боже, хоть бы уж мы ее нашли. Джонни, - сказал он, растирая старику
ладони, словно хотел согреть, - ты слышишь меня, Джонни? Мы едем в хорошем
теплом "шевроле" пятьдесят шестой модели.
Старик закашлял, слегка запрокинул голову, открыл глаза, снова закрыл и опять
закашлял. Дик спросил:
- Эй, послушай. Что это с ним?
- Это от перемены климата, - сказал мальчик. - А еще от ходьбы. Мы вышли еще
перед Рождеством. Мне кажется, мы добрую половину Техаса прошли пёхом. - И
мальчик, продолжая разминать старику руки, самым сухим голосом поведал им, что
до того, как они тронулись в путь, он с дедом и теткой жил на ферме неподалеку
от Шривпорта, штат Луизиана. Недавно тетка умерла. "Джонни последний год что-то
хворал, и тетя все делала сама. Только я ей помогал. Мы кололи дрова. Пытались
расколоть один чурбак. И вдруг посреди дела тетя говорит, что она выдохлась. Вы
когда-нибудь видели, как лошадь ложится и уже не может подняться? Я видел. И вот
так же померла моя тетя".
За несколько дней до Рождества человек, у которого его дед арендовал ферму,
"вытурил" их, продолжал мальчик.
- Вот так и вышло, что мы отправились в Техас. Искать миссис Джексон. Я ее ни
разу не видел, но она Джонни родная кровная сестра и нас даже пустили в машину.
Главное, его. Он много ходить не может. Вчера вечером мы попали под дождь.
Машина встала. Перри спросил Дика, из-за чего остановка.
- Этот старик совсем больной, - сказал Дик.
- И что? Что ты хочешь сделать? Высадить его?
- А ты подумай головой. Хотя бы разок.
- Ты просто скотина.
- А вдруг он умрет?
Мальчик сказал:
- Он не умрет. Мы уже так далеко забрались, теперь уж он подождет.
Дик не сдавался:
- Ну а вдруг он все-таки умрет? Подумай, что может случиться. Вопросы.
- Честно говоря, мне плевать. Ты хочешь их высадить? Воля твоя. - Перри
посмотрел на старикашку, все такого же сонного, вялого и глухого, потом на
мальчика, который ответил ему спокойным, не умоляющим взглядом, "ни о чем не
прося", и Перри вспомнил себя в его возрасте и как сам он странствовал со
стариком. - Валяй. Высаживай их. Только я тоже выйду.
- Ладно, ладно, ладно. Только не забудь, - сказал Дик, - в случае чего виноват
будешь ты.
Дик выжал сцепление. Но как только машина тронулась, мальчик завопил:
"Погодите!", выпрыгнул и, подбежав к обочине, подобрал с земли одну за другой
четыре пустых бутылки из-под "кока-колы". Потом снова запрыгнул на сиденье и
счастливо улыбнулся.
- Бутылки - это те же деньги, - поведал он Дику. - Так что, мистер, если бы вы
ехали чуточку медленнее, мы бы набрали их до черта, это я вам гарантирую. Мы с
Джонни только так и живем - на стеклотаре.
Дик посмеялся, но все же принял его слова к сведению и, когда мальчишка в
следующий раз крикнул ему остановиться, сразу послушался. Команды притормозить
следовали с такой частотой, что пять миль они ехали целый час, но дело того
стоило. У мальчишки оказался "божественный дар" различать в придорожной траве,
среди камней и коричневых пивных бутылок, изумрудные склянки из-под "Сэвен-ап" и
"Канада-драй". Скоро и Перри развил в себе умение высматривать нужные бутылки.
Сначала он просто указывал парнишке на них, считая, что самому подбирать - ниже
его достоинства. "Слишком глупо", как-то "по-детски". Тем не менее эта игра
пробудила в нем азарт кладоискателя, и наконец он тоже включился в эту забавную
гонку. И Дик тоже - только Дик отнесся к делу со всей серьезностью: пусть на
первый взгляд это и дурацкое занятие, но все же способ разжиться хоть какими-то
деньгами. А деньги им с Перри сейчас о-го-го как пригодились бы: на данный
момент их общий капитал составлял меньше пяти долларов.
Теперь все трое - Дик, мальчишка и Перри - то и дело выскакивали из машины,
бесстыдно, хотя и дружелюбно соревнуясь друг с другом. Один раз Дик нашел в
канаве склад винных бутылок и был ужасно раздосадован, узнав, что его находка не
имеет никакой ценности.
- За бутылки из-под вина или виски ничего не дают, - просветил его мальчишка. -
Даже пивные не везде принимают. Я с ними обычно не связываюсь. Беру только те,
что можно сдать точно. "Доктор Пеппер", "Пепси", "Коку", "Уайт Рок", "Нэхи".
Дик спросил:
- А как тебя звать-то?
- Билл, - ответил мальчишка.
- Ну что ж, Билл, ты мне открыл много нового.
Спустились сумерки, и охоту пришлось прекратить, тем более что и свободного
места в машине уже не осталось. Багажник был забит под завязку, а заднее сиденье
превратилось в настоящую свалку; забытый даже собственным внуком больной старик
сидел, заваленный шевелящимися и угрожающе позвякивающими бутылками.
Дик сказал:
- Вот будет смеху, если мы во что-нибудь врежемся.
Россыпь огней возвестила о приближении к "Нью-мотелю", который оказался
внушительным комплексом, состоящим из бунгало, гаража, ресторана и коктейльбара.
Мальчишка, перехватив инициативу, сказал Дику:
- Притормозите-ка, мистер. Может, удастся с ними столковаться. Только говорить
буду я. У меня уже есть опыт. А то они, бывает, норовят надуть.
Перри не мог представить себе человека, у которого бы "хватило ума надуть этого
мальчишку", как он сказал позже.
- Он ничуть не стеснялся идти туда с этими бутылками. Что до меня, то я бы лично
не смог. Я умер бы от стыда. Но в мотеле к нему отнеслись приветливо. Только
посмеялись. За бутылки мы выручили двенадцать долларов шестьдесят центов.
Билл разделил деньги поровну, половину оставил себе, а половину отдал своим
компаньонам и сказал:
- Знаете что? Мы с Джонни не прочь чего-нибудь съесть. А вы разве есть не
хотите?
Дик, как всегда, хотел, да и Перри проголодался после столь бурной деятельности.
Сам он потом рассказывал:
- Мы затащили старика в ресторан и усадили за стол. У него был все такой же вид
- мертвенный. И он все время молчал. Но видели бы вы, как он уписывал свои
оладьи! Мальчишка сказал, что это его любимое блюдо. Клянусь, он слопал не
меньше тридцати штук. С двумя фунтами масла и квартой сиропа. Мальчишка и сам
был не дурак пожрать. Он взял себе только картофельные чипсы и мороженое, но
зато очень уж много. Просто удивительно, как ему плохо не стало.
За обедом Дик, сверившись с картой, объявил, что Свитуотер находится больше чем
в сотне миль к западу от их маршрута, который проходит через Нью-Мексико и
Аризону до Невады - в Лас-Вегас. Это соответствовало истине, но Перри понимал,
что Дик просто хочет избавиться от мальчишки и старика. Мальчишке это тоже было
ясно, но он лишь вежливо сказал:
- О, за нас не беспокойтесь. Тут машин много. Мы найдем попутку.
Мальчишка проводил их до автомобиля, оставив деда поглощать свежую стопку
оладьев, пожал руки Дику и Перри, пожелал им счастливого Нового года и махал
вслед, пока "шевроле" не исчез в темноте.
Вечер среды, 30 декабря, надолго запомнился в семье агента Э. А. Дьюи. Его жена
впоследствии вспоминала:
- Элвин пел в ванной. "Желтую розу Техаса". Дети смотрели телевизор, а я
накрывала стол в столовой. Для праздничного обеда. Я родом из Нового Орлеана,
люблю готовить и развлекать гостей, а моя мать как раз прислала нам корзину с
авокадо, горошком и еще со всякими вкусностями. Вот я и решила: соберем друзей -
супругов Марри, Клифа и Доди Хоуп. Элвин не хотел, но я настояла. Господи! Дело
Клаттеров могло затянуться навечно, а у него с тех пор, как он взялся за
расследование, не было ни минутки отдыха. Так вот, я накрывала на стол, поэтому,
когда услышала телефон, попросила взять трубку младшего сына - Пола. Пол сказал,
что спрашивают отца, а я ему: "Скажи, что он в ванной". Но Пол говорит -
наверное, лучше его позвать, потому что это мистер Сэнфорд из Топики. Начальник
Элвина. Элвин выскочил из ванной в одном полотенце. Чуть с ума меня не свел -
закапал весь пол. Но только я пошла за шваброй, как увидела кое-что похуже: этот
придурок Пит, наш кот, забрался на стол и жрет крабовый салат с авокадо.
А в следующую минуту Элвин вдруг обхватил меня и ну обнимать, а я ему: "Элвин
Дьюи, ты в своем уме?" Шутки шутками, но он был весь мокрый и измял мне все
платье, а я уже нарядилась, чтобы встречать гостей. Конечно, когда я узнала, в
чем дело, я сама бросилась его обнимать. Можете представить, что для Элвина
значило известие об аресте этих двоих! В Лас-Вегасе. Он сказал, что должен прямо
сейчас ехать в Лас-Вегас, а я говорю: "Должен, значит езжай, только сначала
оденься". Элвин был так взбудоражен! Он говорит: "Ох, милая, боюсь, я испортил
тебе вечер". Но трудно представить себе более приятный способ его испортить; я
думала только о том, что скоро вернется прежняя жизнь. Элвин рассмеялся - как
замечательно было снова услышать его смех. Видите ли, последние две недели были
самыми ужасными, потому что за неделю до Рождества эти люди были в Канзас-Сити -
приехали и уехали, - и я никогда не видела Элвина в более подавленном состоянии,
разве что в молодости, когда у него был энцефалит, он лежал в больнице и мы
боялись, что можем его потерять. Но не будем об этом.
Как бы там ни было, я сварила ему кофе и отнесла в спальню: я думала, он там
одевается. Только он не одевался. Он сидел на краешке кровати и держался за
голову, словно у него началась миг
...Закладка в соц.сетях
