Жанр: Драма
Хладнокровное убийство
...ичего не почувствовал. Я его там оставил и никогда больше
о нем не слышал. Может, его так никто и не нашел. Кроме стервятников".
В этой истории была доля истины. Перри действительно познакомился - при тех
обстоятельствах, о которых он говорил, - с негром по фамилии Кинг. Но если к
этому времени Кинг успел умереть, то Перри тут был ни при чем; он ни разу не
поднял на него руку. Насколько Перри было известно, Кинг до сих пор валялся на
какой-нибудь кровати, листал комиксы и потягивал пиво.
- А ты не врешь? Ты вообще его убивал? - спросил Дик. Перри не был одаренным
вруном или хотя бы опытным; но стоило ему начать врать, как он уже не мог
остановиться. "Конечно, убивал. Только это же ниггер. Совсем другое дело". Потом
он сказал: "Знаешь, что мне на самом деле не дает покоя? Не верю я, будто кто-то
может выйти сухим из воды после такого". И он подозревал, что Дик тоже не верит.
Потому что Дик, по крайней мере отчасти, заразился от Перри его моральномистическими
переживаниями. Отсюда:
- Да заткнись же ты наконец!
Автомобиль тронулся. В сотне футов впереди по краю дороги бежала собака. Дик
направил машину прямо на нее. Это был старый полудохлый пес, непонятная помесь,
шелудивый и тощий, и удар от столкновения с ним был ненамного сильнее, чем от
столкновения с птицей. Но Дик был доволен. "Красота! - сказал он; он всегда так
говорил, задавив собаку, что делал при каждом удобном случае. - Красота!
Размазали его по дороге!"
Миновал День благодарения, закончился фазаний сезон, но прекрасное бабье лето с
чередой ясных, чистых дней еще не ушло. Последний из приезжих репортеров, придя
к убеждению, что дело не будет раскрыто никогда, покинул Гарден-Сити. Однако
жители округа Финней не перестали говорить об этой истории, особенно те, что
постоянно бывали в любимом месте встреч холкомбцев, "Кафе Хартман".
- С тех пор, как это случилось, мы только и делаем, что пережевываем одно и то
же, - сказала миссис Хартман, зорко оглядывая свои владения, на каждом пятачке
которых сидели или стояли с чашками кофе пропахшие табаком фермеры и скотоводы.
- Как старые перечницы, - добавила кузина миссис Хартман, почтмейстерша Клэр,
которая в тот момент тоже была здесь. - Будь сейчас весна, когда работы
невпроворот, они бы тут не торчали. Но урожай уже убран, зима на носу, делать им
нечего, только сидеть и пугать друг друга. Знаете Билли Брауна из "Телеграм"?
Видели его передовицу? Называется "Еще одно преступление?". Он там говорит:
"Пора бы перестать молоть языками", потому что это тоже преступление - болтать
откровенную ложь. Но чего еще от них ожидать? Оглянитесь по сторонам. Гремучие
змеи. Сплетники. Может, вы видите что-то другое? Ха! Черта с два.
Среди многочисленных слухов, рожденных в "Кафе Хартман", был один, который
касался Тейлора Джонса, владельца ранчо, примыкающего к ферме "Речная Долина".
По мнению большинства клиентов кафе, жертвами убийц должны были стать мистер
Джонс и его семья, а не Клаттеры. "Тогда бы это еще имело смысл, - доказывал
один из тех, кто разделял эту точку зрения. - Тейлор всегда был богаче Герба.
Допустим, что убийца был не из наших краев. Допустим, его кто-то нанял и
объяснил ему, как найти дом. Тогда он мог легко перепутать, не там повернуть - и
попасть вместо Тейлора к Гербу". Все повторяли друг другу "гипотезу Джонса",
особенно часто самим Джонсам, людям степенным и здравомыслящим, которых никак не
удавалось расшевелить.
Буфетная стойка, несколько столов и ниша, в которой стоят маленькая духовка,
радио и холодильник, - вот и все, что есть в "Кафе Хартман". "Но нашим клиентам
нравится, - говорит владелица. - Поневоле понравится. Больше им податься некуда.
На семь миль в одну сторону и на пятнадцать в другую ни одной забегаловки. И
вообще, у нас тут все по-домашнему, и кофе хороший, с тех пор как у нас работает
Мейбл. - Мейбл звали миссис Хелм. - Когда случилась эта трагедия, я сказала:
"Мейбл, теперь ты осталась без работы, приходи ко мне помогать в кафе. Будешь
понемножку готовить. Стоять за стойкой". Так оно и получилось - только плохо,
что все, кто к нам приходит, пристают к ней с вопросами. Насчет убийства. Но
Мейбл не такая, как кузина Мирт. Или я. Она слишком стеснительная. Кроме того,
она ничего особенного не знает. Не больше, чем все остальные". Однако многие
продолжали подозревать, что Мейбл что-то знает, но помалкивает. Так оно и было.
Дьюи провел с ней несколько бесед и попросил держать в секрете их содержание.
Самое главное - не говорить никому ничего насчет пропажи радио и о часах,
найденных в туфельке Нэнси. Поэтому она сказала миссис Арчибальд Уильям УорренБрауни:
"Любой, кто читает газеты, знает столько же, сколько и я. Даже больше.
Потому что я их не читаю".
Миссис Арчибальд Уильям Уоррен-Брауни, невысокая и коренастая англичанка лет
сорока, с почти бессознательной манерой выражаться как леди, ничуть не
напоминала других завсегдатаев кафе и, находясь в этом заведении, напоминала
паву, попавшую в загон для индюшек. Однажды, объясняя знакомой, почему они с
мужем отказались "от фамильных владений на севере Англии" и променяли
доставшийся им по наследству дом - "чудеснейшую, о, прекраснейшую старинную
обитель" - на старый и отнюдь не чудесный сельский дом на равнинах западного
Канзаса, миссис Уоррен-Брауни сказала:
- Налоги, моя дорогая. Убийственные поборы. Немыслимо, преступно убийственные
поборы. Из-за них нам и пришлось уехать из Англии. Да, мы уехали год назад. И не
жалеем. Ни единой секунды. Нам здесь нравится. Мы просто в восторге. Хотя,
конечно, это совсем не похоже на ту нашу жизнь. На жизнь, к которой мы привыкли.
Париж и Рим. Монте-Карло. Лондон. Да, я иногда думаю о Лондоне. Но на самом деле
я совершенно не скучаю по нему - настоящее безумие, никогда не найдешь такси и
всегда беспокоишься о том, как выглядишь. Определенно не скучаю. Нам здесь
нравится. Наверное, некоторые - те, кто знал, какую жизнь мы вели раньше, -
задаются вопросом, не чувствуем ли мы себя чуточку одиноко здесь, среди
пшеничных полей. Но мы хотели поселиться именно на Западе. В Вайоминге или
Неваде - как получится. Мы надеялись, что там нам удастся слегка обрасти жирком.
По дороге мы остановились погостить у друзей в Гарден-Сити - точнее даже, у
друзей наших друзей. Но они оказались невероятно любезны. Настаивали, чтобы мы
погостили подольше. И мы подумали, ну, в общем, почему бы и нет? Почему бы не
взять в аренду немного земли и не завести ранчо? Или ферму. Этот вопрос мы так
до сих пор и не решили - ранчо или ферму. Доктор Остин спрашивает, не кажется ли
нам, что здесь слишком тихо. Надо сказать, нет. Надо сказать, я еще никогда не
жила в таком бедламе. Здесь шуму больше, чем во время бомбежки. Гудки поездов.
Койоты. Чудовища, завывающие всю ночь напролет. Жуткий шум. И с тех пор, как
произошло это убийство, кажется, стало еще невыносимее. Столько всяких звуков.
Наш домик - господи, ну и скрипит же эта старая развалина! Заметьте себе, я не
жалуюсь. Правда - это вполне пригодный для жилья дом, со всеми удобствами, - но
как он кряхтит и кашляет, бог мой! А после наступления темноты, когда начинается
ветер, этот ненавистный ветер прерий, слышатся просто душераздирающие стоны. Я
хочу сказать, что если у кого нервы не в порядке, может почудиться всякая
ерунда. Боже милостивый! Бедные Клаттеры! Нет, мы с ними не были знакомы. Я
видела мистера Клаттера только один раз. В Федеральном здании.
В начале декабря двое самых постоянных клиентов кафе в один день объявили о
своем намерении собрать вещи и покинуть не просто округ Финней, но даже и сам
штат. Первым был фермер - арендатор Маккоя, известного в западном Канзасе
землевладельца и бизнесмена. Он сказал: "Я разговаривал с мистером Маккоем.
Постарался просветить его насчет того, что здесь творится, в Холкомбе и во всей
округе. Что ни одна живая душа не может спать. Моя жена не может спать и мне не
дает. Вот я и сказал мистеру Маккою, что мне очень нравится участок, все это
прекрасно, но ему лучше найти себе другого арендатора. А мы уезжаем. В восточное
Колорадо. Может, там мне наконец удастся отдохнуть".
Второй была миссис Хидео Ашида, которая заглянула в кафе с тремя из четырех
своих краснощеких детей. Она выстроила их у стойки и сказала миссис Хартман:
"Дайте Брюсу коробку крекера. Бобби просил "коку". Бонни-Джин? Мы знаем, что ты
расстроена, Бонни-Джин, но ты бы подошла, угостилась чем-нибудь". Бонни-Джин
покачала головой, и миссис Ашида сказала: "Бонни немного хандрит. Ей не хочется
уезжать. Ведь здесь школа, здесь все ее друзья".
- Ну что за беда, - улыбнулась миссис Хартман, - так уж сильно грустить не из-за
чего. Перейдешь в школу в Гарден-Сити. Там гораздо больше мальчиков...
Бонни-Джин сказала:
- Вы не понимаете. Папа нас увозит. В Небраску.
Бесс Хартман посмотрела на миссис Ашида, словно ожидая, что она опровергнет
утверждение дочери.
- Это правда, Бесс, - подтвердила та.
- Просто не знаю, что сказать, - произнесла миссис Хартман, и в голосе ее
звучали негодование, удивление и даже отчаяние. Ашида были частью холкомбского
сообщества, их все считали своими - это была веселая семья, и притом
трудолюбивая, радушная и щедрая, хотя они мало чем могли поделиться.
Миссис Ашида сказала:
- Мы давно уже над этим думали. Хидео кажется, что в других краях мы можем
добиться большего.
- Когда вы собираетесь ехать?
- Скоро, как только продадим дом. Но во всяком случае не раньше Рождества.
Потому что мы записались на прием к дантисту. Это рождественский подарок Хидео.
Мы с детьми подарим ему три золотых зуба. На Рождество.
Миссис Хартман вздохнула:
- Не знаю, что и сказать, кроме того, что мне очень жаль. Вот так берете и
бросаете нас. - Она снова вздохнула. - Похоже, скоро нас все покинут.
Кто так, кто эдак.
- Черт возьми, думаешь, мне хочется уезжать? - сказала миссис Ашида. - Да это
самое лучшее место из всех, где мы жили. Но Хидео, он мужчина, и он говорит, что
в Небраске мы сможем найти ферму лучше. И вот что я тебе скажу, Бесс, - миссис
Ашида попыталась нахмуриться, но ее пухлое, круглое гладкое лицо довольно плохо
подчинилось. - Мы долго спорили. И как-то ночью я сказала: "Ладно, будь потвоему,
давай уедем". После того, что случилось с Гербом и его семьей, я
почувствовала, что для меня здесь что-то закончилось. Я имею в виду, лично для
меня. И я перестала спорить. Я сказала, ладно. - Она запустила руку в коробку с
крекером, которую держал Брюс. - Черт возьми, я ничего не могу с собой поделать.
Не могу выбросить это из головы. Мне нравился Герб. Знаешь, я ведь одна из
последних, кто видел его живым. Да-да. Мы с детьми. Мы встретились на собрании
"4С" в Гарден-Сити, и он подвез нас до дома. И напоследок я ему тогда сказала,
что не могу себе представить, чтобы он когда-нибудь испугался. Что он в любой
ситуации найдет, что сказать. - Она задумчиво похрустела крекером, взяла у Бобби
глотнуть "кока-колы" и сказала: - Забавно, но знаешь, Бесс, я готова держать
пари, что он не боялся. Даже когда это случилось, готова поспорить, он до
последнего не верил, что это случится. Потому что этого случиться не могло.
Только не с ним.
Сверкало солнце. Море было спокойно. Маленькая лодка под названием "Звездочка"
стояла на якоре с четырьмя пассажирами на борту - Диком, Перри, молодым
мексиканцем и Отто, богатым немцем средних лет.
- Пожалуйста, спой еще раз, - попросил Отто, и Перри, подыгрывая себе на гитаре,
хрипловатым приятным баритоном затянул "Песню Туманных гор":
Покуда мы живем на этом свете,
Нас люди вечно судят и бранят,
Но только ляжем в деревянный ящик,
Нам в руки вложат лилии они.
Дари же мне цветы, пока я жив...
Неделю они с Диком провели в Мехико, потом двинули на юг - в Куэрноваку, Таско,
Акапулько. И как раз в Акапулько в "баре с музыкальными автоматами" они
встретили Отто, отличительными чертами которого были волосатость ног и широта
души. Дик его "подцепил". Но у этого джентльмена, адвоката из Гамбурга,
проводящего в Мексике отпуск, уже был приятель - юный уроженец Акапулько,
называющий себя Ковбоем. "Он оказался своим парнем, - сказал как-то Перри про
Ковбоя. - В каком-то смысле он был подлый как Иуда, но до чего же занятный
проныра, шустрый такой. Дику он тоже понравился. Мы здорово спелись".
Ковбой нашел для покрытых татуировками бродяг комнату в доме дяди, вызвался
помочь Перри в освоении испанского языка и делился с ним благами своей связи с
отдыхающим гамбуржцем, в компании и на средства которого они пили, ели и
покупали женщин.
Но тот, казалось, считал, что неплохо тратит свои песо уже потому, что имеет
возможность смаковать шуточки Дика. Каждый день Отто нанимал "Звездочку",
суденышко для ловли рыбы в глубоких водах, и четверо друзей, распевая, плавали
вдоль берега. Ковбой правил лодкой; Отто делал зарисовки и удил рыбу; Перри
наживлял крючки, мечтал, пел и иногда удил рыбу; Дик не делал ничего - только
стонал, жаловался на качку, лежал вялый и одуревший от солнца, словно ящерица в
сиесту. Но Перри сказал: "Вот оно. Наконец-то все так, как должно быть". Однако
он знал, что бесконечно так продолжаться не может - такая жизнь фактически
должна была закончиться уже в этот день. Назавтра Отто возвращался в Германию, а
Перри с Диком уезжали обратно в Мехико - по настоянию Дика. "Конечно, малыш, -
сказал он, когда они обсуждали этот вопрос. - Это все очень мило. Солнце в спину
и тому подобное. Но денежки-то уже тю-тю. Ну, продадим мы машину, и что у нас
останется?"
Оставалось у них очень немного, поскольку к настоящему моменту они в основном
уже распорядились товарами, приобретенными в ходе прощального чекового кутежа в
Канзас-Сити, - камерой, запонками, телевизорами. Кроме того, они толкнули
полицейскому, с которым Дик познакомился в Мехико, бинокль и серый приемник
"Зенит". "Что надо сделать, так это вернуться в Мехико и продать машину. Может
быть, я устроюсь в какой-нибудь гараж. В любом случае, там проще найти работу.
Больше возможностей. Черт, да и эта Инес еще может мне пригодиться". Инес была
проститутка, которая подцепила Дика в Мехико на ступенях Дворца искусств
(посещение которого входило в экскурсионный тур, купленный, чтобы порадовать
Перри). Ей было восемнадцать, и Дик обещал на ней жениться. Но он еще обещал
жениться на Марии, пятидесятилетней вдове "очень известного в Мексике банкира".
Они познакомились в баре, а наутро она выдала Дику эквивалент семи долларов.
"Так как тебе мой план? - сказал Дик Перри. - Мы продадим фургон. Найдем работу.
Подкопим деньжат. И посмотрим, что будет дальше". Как будто Перри уже сейчас не
мог точно предсказать, что будет дальше. Допустим, они выручат за старенький
"шевроле" сотни две или три. Дик, насколько он знает Дика - а теперь он узнал
его как следует, - сразу же начнет тратить их на водку и женщин.
Пока Перри пел, Отто набросал в альбоме его портрет. Сходство было довольно
сильное, к тому же художник уловил одну не самую заметную особенность в лице
своей модели - некую злокозненность, злое детское озорство, наводящее на мысль о
недобром купидоне, у которого в колчане вместо любовных стрел отравленные. Он
был обнажен до пояса. (Перри было "стыдно" снимать брюки, "стыдно" носить
плавки: он боялся, что людям будет "противно смотреть" на его изувеченные ноги,
и в связи с этим, несмотря на все свои мечты о подводном плавании, все разговоры
об аквалангах, ни разу даже не окунулся.) Отто воспроизвел татуировки,
украшающие мускулистую грудь Перри, его плечи и мозолистые, но маленькие, как у
девушки, кисти рук. В альбоме, который Отто отдал Перри в качестве прощального
подарка, было также несколько набросков Дика - "этюды обнаженной натуры".
Отто закрыл альбом, Перри убрал гитару, и Ковбой, выбрав якорь, запустил
двигатель. Пришло время поворачивать. До берега было десять миль, а вода уже
начала темнеть.
Перри все уговаривал Дика порыбачить.
- Такого шанса может больше никогда не быть, - сказал он.
- Какого "такого"?
- Поймать крупную рыбу.
- Черт, опять мне паршиво, - пробурчал Дик. - И тошнит. - У Дика часто случались
головные боли, сильные, как при мигрени, - это и называлось "мне паршиво". Он
считал их последствием той аварии. - Будь друг, малыш, давай посидим очень,
очень тихо.
Мгновением позже Дик забыл о боли. Он вскочил на ноги и заорал от восторга. Отто
и Ковбой тоже заорали. Перри подцепил "крупную". Десятифутовая рыба - парусник -
билась на крючке, прыгала, выгибалась радугой, ныряла, уходила в глубину, туго
натягивая лесу, поднималась, взлетала, падала и снова поднималась. Прошло больше
часа, прежде чем промокшие от пота рыболовы втащили парусника в лодку.
В гавани Акапулько вечно околачивается старик с фотоаппаратом в древнем
деревянном кожухе, и когда "Звездочка" причалила к берегу, Отто заказал ему
шесть фотографий Перри в обнимку с уловом. С точки зрения техники снимки
оказались ужасными - коричневые и полосатые. Но все же это были замечательные
фотографии, главным образом благодаря выражению лица Перри, взгляду, полному
неомраченного удовлетворения, блаженства, словно могучая желтая птица из снов
наконец подхватила его и несет к небесам.
В этот декабрьский день Пол Хелм прореживал цветочные дебри, которые оправдывали
членство Бонни Клаттер в Клубе садоводов Гарден-Сити. Грустная это была работа,
потому что напоминала ему о другом дне, когда он ею занимался. В тот день ему
помогал Кеньон, и это был последний раз, когда он видел живым и Кеньона, и
Нэнси, и их родителей; Недели, прошедшие с того дня, были тяжелыми для мистера
Хелма. Он был "нездоров" (более нездоров, чем думал; ему оставалось жить меньше
четырех месяцев), и ему приходилось беспокоиться о многих вещах. В первую
очередь о работе. Он сомневался, что долго продержится на этом месте. Никто
вроде бы точно не знал, но мистер Хелм понял так, что "девочки", Беверли и
Эвиана, собираются продать усадьбу - хотя, как сказал один парнишка в кафе,
"никто не станет ее покупать, пока не будет раскрыта эта тайна". Неприятно было
думать о том, что здесь поселятся чужаки, что они соберут урожай с "нашей"
земли. Мистер Хелм переживал - и переживал он в память о Гербе. Этой ферме,
говорил мистер Хелм, "нужны настоящие хозяева". Однажды Герб сказал ему: "Я
надеюсь, что здесь всегда будут жить Клаттеры и Хелмы". Это было всего год
назад. Боже, куда податься, если ферму продадут? Он чувствовал, что "слишком
стар, чтобы привыкать к новому месту".
Однако он должен был работать и хотел работать. Как он сам говорил, он не из
тех, кто скинут башмаки и сидят у печки, греются. И все же надо признать, что
сейчас ему было не по себе: дом заколочен, лошадь Нэнси одиноко ждет в поле, под
яблонями гниют упавшие яблоки, и не слышно привычных звуков - голоса Кеньона,
зовущего Нэнси к телефону, посвистывания Герба, его приветливого "Доброе утро,
Пол". Они с Гербом отлично ладили - даже не спорили никогда. Почему же тогда
шериф и его помощники без конца его допрашивают? Не иначе, думают, будто ему
"есть что скрывать"? Наверное, не стоило рассказывать им про мексиканцев. Мистер
Хелм сообщил Элу Дьюи, что приблизительно в четыре часа дня в субботу, 14
ноября, в день, когда произошло убийство, на ферму "Речная Долина" приходили
двое мексиканцев: один усатый, другой рябой. Мистер Хелм видел, как они
постучались в дверь кабинета, видел, как Герб вышел с ними поговорить, и минут
десять спустя заметил, как чужаки уходили с "мрачным видом". Мистер Хелм
полагал, что они спрашивали, не найдется ли для них работы, и получили
отрицательный ответ. К сожалению, хотя его неоднократно вызывали для дачи
показаний о событиях того дня, об этом эпизоде он впервые рассказал лишь спустя
две недели после преступления, потому что, как он объяснил Дьюи, "совершенно
неожиданно об этом вспомнил". Но Дьюи и некоторые другие следователи, казалось,
не поверили в эту историю и вели себя так, словно все это он придумал для того,
чтобы ввести их в заблуждение. Они предпочитали верить Бобу Джонсону, страховому
агенту, который провел в субботу весь день в кабинете мистера Клаттера и был
"абсолютно уверен", что с двух до десяти минут седьмого он был единственным
посетителем Герба. Мистер Хелм стоял на своем не менее твердо: мексиканцы, усы,
оспины, четыре часа. Герб сказал бы им, что он говорит правду, уверил бы их в
том, что он, Пол Хелм, человек, который "честно молится и честно зарабатывает на
хлеб". Но Герба больше нет.
Он покинул этот мир. И Бонни тоже. Окно ее спальни выходило в сад, и иногда, как
правило в те дни, когда у нее начинался очередной приступ, мистер Хелм видел,
как она долгие часы простаивает, зачарованно глядя на свой садик. ("Когда я была
девочкой, - сказала она однажды подруге, - я была твердо уверена, что деревья и
цветы такие же живые, как птицы или люди. Что они умеют думать и разговаривают
друг с другом. И что если хорошенько постараться, можно услышать, как они
разговаривают. Нужно лишь освободить мозг от всех остальных звуков. Дождаться
полной тишины и внимательно прислушаться. Иногда я и теперь так думаю. Но никак
не могу добиться такой тишины...")
Вспомнив, как Бонни стояла у окна, мистер Хелм посмотрел вверх, словно ожидая
снова ее увидеть - призрак за стеклом. Если бы он увидел ее, это поразило бы его
меньше, чем то, что он разглядел на самом деле: руку, придерживающую штору, и
глаза. "Но, - как он рассказывал впоследствии, - на эту сторону дома падали лучи
солнца". От этого стекло окна сверкнуло, искажая то, что скрывалось за ним, и
когда мистер Хелм, защитив глаза ладонью, посмотрел снова, шторы, качнувшись,
сомкнулись, а в окне уже никого не было.
- Вижу я плоховато и поэтому сначала засомневался, не обманывают ли меня
глаза, - вспоминал он. - Но я был на все сто уверен, что мне не померещилось. И
я был на все сто уверен, что это был не призрак. В привидения я не верю. Тогда
кто же это мог быть? Кто там шастает? Входить в дом не имел права никто, кроме
законников. Да и как этот кто-то умудрился туда проникнуть? Ведь все двери и
окна были так глухо заперты, словно по радио объявили торнадо. Вот над всем этим
я и ломал голову. Но мне не полагалось самому выяснять, что там такое. Так что я
бросил работу и полями дунул в Холкомб. А уж там я позвонил шерифу Робинсону и
объяснил, что в доме Клаттеров кто-то ходит. Ну, они сразу же и приехали.
Полиция штата. Шериф со своими молодчиками. Ребята из Канзасского бюро
расследований. Эл Дьюи. Как только они начали окружать дом и готовиться к
действию, открылась передняя дверь. Из нее вышел человек, которого никто из
присутствовавших прежде никогда не видел, - мужчина лет тридцати пяти со
скучными глазами, встрепанный, с кобурой на бедре, из которой торчал пистолет
тридцать восьмого калибра.
Я думаю, нас всех в тот момент поразила одна и та же мысль: это он, тот, кто их
убил, - продолжал мистер Хелм. - Он не шевелился. Стоял смирно. Помаргивал. У
него забрали оружие, а потом начали задавать вопросы.
Мужчину звали Адриан - Джонатан Дэниел Адриан. Он направлялся в Нью-Мексико и в
настоящее время не имел никакого постоянного адреса. С какой целью он влез в дом
Клаттеров, и как, кстати, это ему удалось? Он показал как. (Поднял крышку
водопроводного колодца и прополз по трубам в подвал.) Что касается того, зачем
он это сделал, - прочел в газете об этом деле, и ему стало любопытно, просто
захотелось посмотреть, где все это произошло.
- А потом, - вспоминает мистер Хелм, - кто-то спросил его, не автостопом ли он
приехал? Не автостопом ли он добирается до Нью-Мексико? Нет, сказал он, у него
своя машина, она стоит на подъездной дорожке. Все пошли смотреть машину. Когда
они увидели то, что было в машине, кто-то - возможно, это был Эл Дьюи - сказал
ему, сказал этому Джонатану Дэниелу Адриану: "Что ж, мистер, похоже, нам с вами
нужно кое-что обсудить". Потому что внутри машины они нашли дробовик 12-го
калибра. И охотничий нож.
Гостиничный номер в Мехико. В номере стоит уродливое современное бюро с зеркалом
голубоватого стекла, и за угол зеркала засунуто напечатанное типографским
способом предупреждение администрации:
Su dia termina las 2 p. m.
Ваш день заканчивается в 2 часа пополудни.
Иными словами, гости должны освободить комнату к заявленному часу или внести
плату за следующий день - роскошь, о которой нынешние постояльцы даже не
помышляли. Они думали только о том, как им расплатиться с теми, кому они уже
задолжали. Ибо все произошло именно так, как Перри и предсказывал: Дик продал
машину, и уже через три дня от денег, чуть менее двухсот долларов, остались
какие-то гроши. На четвертый день Дик отправился на поиски честного заработка, а
вечером объявил Перри:
- Дурдом! Знаешь, сколько они платят? Какую ставку? Механику, специалисту? Два
доллара в день. В гробу я видал эту Мексику! Нет, дружок, пора отсюда линять.
Назад в Штаты. Больше я тебя слушать не намерен. Алмазы, потонувшие клады.
Проснись, мой мальчик. Нет никаких сундуков с золотом. Никаких затонувших
кораблей. А даже если и есть - черт, да ты ведь даже плавать не можешь.
И на следующий день, заняв денег у той своей невесты, что побогаче, - вдовы
банкира, - Дик купил билеты на автобус, который должен был отвезти их через СанДиего
до самой Калифорнии, в город Барстоу. "А оттуда, - сказал он, - двинем
пешком".
Конечно, Перри мог настоять на своем, остаться в Мексике, и пусть Дик катится,
куда его проклятой душе угодно. А что? Разве не был он всегда одиночкой, у
которого нет настоящих друзей (кроме седовласого, сероглазого и
"непревзойденного" Вилли-Сороки)? Но он боялся оставлять Дика одного; при мысли
об этом он чувствовал, что его подташнивает, словно он пытается убедить себя
"спрыгнуть с поезда, идущего со скоростью девяносто девять миль в час". В основе
этих страхов была - по крайней мере, сам он считал именно так - недавно выросшая
суеверная убежденность в том, что "то, что должно случиться, не случится" до тех
пор, пока они
...Закладка в соц.сетях
