Жанр: Драма
Хладнокровное убийство
... И радость, которую Он дарит,
Ведома мне одному...
Как всегда, собственное пение под гитару привело Перри в блаженное состояние
духа. Он знал наизусть чуть ли не две сотни церковных гимнов и баллад -
репертуар его простирался от "Старого креста" до Коула Портера - и, кроме
гитары, умел играть на губной гармонике, аккордеоне, банджо и ксилофоне. В одной
из любимых фантазий Перри на тему театра его сценическое имя было Пери О'Парсон,
а на афишах он значился как "человек-оркестр".
- Как насчет коктейля? - спросил Дик.
Перри в принципе было все равно, что пить, поскольку пил он мало. Дик, однако,
был разборчив и в барах обычно заказывал себе "Цветок апельсина". Из отделения
для перчаток Перри извлек пинтовую бутыль, наполненную готовой к употреблению
смесью апельсинового сока и водки. Они поочередно прикладывались к бутыли. Хотя
сумерки уже сгустились, Дик ехал со скоростью шестьдесят миль в час и попрежнему
не включал фар; впрочем, дорога вела прямо, земля была плоской как
озеро, и здесь редко попадались машины. Это было уже "там" - или почти рядом.
- Господи Иисусе! - произнес Перри, всматриваясь в ландшафт, ровный и бескрайний
под холодной, тягучей зеленью неба - пустынный и одинокий, если не считать
редких мерцающих огоньков фермерских домиков. Перри ненавидел все это, как
ненавидел равнины Техаса и пустыню Невады: горизонтальные и малонаселенные
пространства всегда вызывали у него депрессию в сочетании с агорафобией. Милее
всего его сердцу были морские порты - толпы людей, лязг и грохот, толчея судов,
пропахшие сточными водами города вроде Иокогамы, где он провел целое лето во
время войны с Кореей в качестве рядового американской армии.
- Господи Иисусе - и мне еще велели держаться подальше от Канзаса! Чтобы я не
смел ступить своими маленькими ножками на эту землю. Так, будто запрещали
поганить само небо. Нет, ты только посмотри! Насладись великолепием.
Дик передал ему наполовину пустую бутылку.
- Остальное спрячь, - сказал он. - Может, потом пригодится.
- Помнишь, Дик? Наш разговор насчет лодки? Я тут подумал - лодку мы можем и в
Мексике купить. Какую-нибудь дешевую, но крепкую. И можно было бы отправиться в
Японию. Переплыть Тихий океан. Это уже делали - тысячам людей это удалось. Я
тебе серьезно говорю, Дик, - тебе в Японии точно понравится. Чудные, благородные
люди - у них манеры тонкие и изящные, как цветы. И участливые - общаются с тобой
не ради твоих бабок. А женщины! Да ты никогда настоящей женщины и не видел...
- Ну как не видел, - возразил Дик, утверждавший, что до сих пор влюблен в свою
русоволосую первую жену, хоть она и вышла замуж во второй раз.
- А какие там бани... Одна, я помню, называлась"Озеро снов". Ляжешь там,
растянешься, и сногсшибательно красивые девушки моют и трут тебя всего с головы
до пят.
- Ты рассказывал, - сухо отозвался Дик.
- Ну и что? Я уже и повторить не могу?
- Позже. Давай поговорим об этом позже. Черт, мне, брат, есть о чем подумать и
без того.
Дик включил радио; Перри выключил. Не обращая внимания на возмущение Дика, он
опять забренчал на гитаре и запел:
Я пришел в тот сад, когда на цветах
Еще не обсохла роса.
И слова, что звенели в моих ушах,
Сын Божий пел в небесах...
Над горизонтом показалась полная луна.
В следующий понедельник, давая показания перед тем, как пройти испытание на
детекторе лжи, юный Бобби Рапп так описал свое последнее посещение дома
Клаттеров:
- Было полнолуние, и я подумал, что, если Нэнси согласится, можно съездить на
озеро Мак-Киней. Или в Гарден-Сити, посмотреть кино. Но когда я позвонил -
наверное, в начале восьмого, - она сказала, что ей надо спросить разрешения у
отца. Он не разрешил, потому что накануне ночью мы поздно вернулись. Зато
предложил мне зайти к ним посмотреть телевизор. Я часто просиживал вечера у
Клаттеров перед телевизором. Видите ли, Нэнси - единственная девочка, с которой
я встречался. Я знал ее всю жизнь; мы с ней вместе ходили в школу с первого
класса. Всегда, сколько я ее помню, она была красавицей - и личностью, даже
когда была совсем маленькой. Я хочу сказать, что она умела пробуждать в людях
хорошее. Первый раз я пригласил ее на свидание, когда мы учились в восьмом
классе. Почти каждый мальчишка в нашем классе мечтал, что она именно с ним
пойдет на танцы по случаю окончания учебного года, и я очень удивился - и
возгордился, - когда она сказала, что пойдет со мной. Нам обоим было по
двенадцать. Папа дал мне свою машину, и я привез Нэнси на танцы. Чем больше я с
ней виделся, тем больше она мне нравилась; и вся их семья тоже - другой такой
семьи больше не было, во всяком случае здесь я даже никого похожего не знаю.
Мистер Клаттер, может, был довольно строг в отношении некоторых вещей - религии
там и еще всякого, - но он никогда не пытался заставить людей считать, будто он
один прав, а все остальные не правы.
Мы живем в трех милях к западу от Клаттеров. Сколько раз я ходил туда и обратно
- не сосчитать, но я каждое лето работаю и в прошлом году накопил достаточно
денег, чтобы купить себе свою машину, "пятьдесят пятый" "форд". На нем я и
приехал; это было около семи. Я никого не видел ни на дороге, ни на аллее,
которая ведет к дому, вообще нигде поблизости. Только старину Тэдди. Он меня
облаял. Свет горел в окнах нижнего этажа - в гостиной и в кабинете мистера
Клаттера. На втором этаже света не было, и я решил, что миссис Клаттер уже спит
- если она дома. Никогда нельзя было сказать, дома она или нет, и я никогда не
спрашивал. Но через некоторое время выяснилось, что я не ошибся, потому что,
когда позже в тот вечер Кеньон хотел потрубить в рожок - он играл на рожкебаритоне
в школьном оркестре, - то Нэнси ему запретила, сказав, что он разбудит
миссис Клаттер. Как бы там ни было, когда я приехал, они уже поужинали, Нэнси
убрала со стола, сгрузила тарелки в посудомоечную машину, и они втроем - она с
братом и мистер Клаттер - сидели в гостиной. Так вот, значит, мы все сидели, как
в любой другой вечер, - Нэнси и я на кушетке, а мистер Клаттер в своем креслекачалке.
Он не столько телевизор смотрел, сколько читал книжку - "Мальчикбродяга",
одна из книг Кеньона. Один раз он вышел на кухню и вернулся с двумя
яблоками; одно предложил мне, но я отказался, так что он съел оба. У него были
очень белые зубы; он говорил, что это от яблок. Нэнси - на Нэнси были носки и
мягкие тапочки, голубые джинсы и, кажется, зеленый свитер; на руке - золотые
часики и именной браслет, который я подарил ей в январе на шестнадцатилетие - с
одной стороны ее имя, с другой мое, - и еще у нее было колечко, скромная
серебряная вещица, она его купила позапрошлым летом в Колорадо, когда они с
Кидвеллами ездили отдыхать. Это было не мое - не наше - кольцо. Видите ли, пару
недель назад она на меня обиделась и сказала, что некоторое время не будет
носить наше кольцо. Когда твоя девушка так делает, это значит, что ты на
испытательном сроке. Я хочу сказать, что, конечно же, нам случалось ссориться -
а у кого без этого обходится? А случилось то, что я поехал на свадьбу своего
друга и там на банкете выпил пива, одну бутылку пива, и Нэнси об этом узнала.
Какой-то сплетник сказал ей, что я упился в дым. Ну, что было! Она стала как
каменная, неделю со мной не разговаривала. Но потом отношения у нас наладились,
и мне показалось, что она уже готова снова надеть кольцо.
Так вот. Первое кино называлось "Человек бросает вызов". По одиннадцатому
каналу. Про каких-то парней в Арктике. Потом мы смотрели вестерн, а после него -
шпионский фильм "Пять пальцев". В половине десятого начался "Майк Хаммер". Потом
новости. Но Кеньону ничего не нравилось, в основном из-за того, что мы не давали
ему выбирать программы. Он все критиковал, а Нэнси то и дело его затыкала. Они
всегда препирались, но на самом деле они были очень дружны - гораздо больше, чем
обычно брат и сестра. Мне кажется, это потому, что они частенько оставались
вдвоем, когда миссис Клаттер уезжала, а мистер Клаттер был где-нибудь в
Вашингтоне. Я знаю, что Нэнси очень любила Кеньона, но сомневаюсь, чтобы даже
она, не говоря уже о других, хорошо его понимала. Он, казалось, всегда был гдето
далеко. Никогда нельзя было догадаться, о чем он думает, или даже смотрит он
на тебя или нет - из-за того, что он слегка косил. Кое-кто считал его гением, и
может, так оно и было. Точно знаю, что он много читал. Но, как я уже сказал, ему
не сиделось; телевизор он смотреть не хотел, а хотел трубить в рожок, и когда
Нэнси ему не разрешила, помнится, мистер Клаттер предложил ему спуститься в
подвал, в комнату для отдыха, где его никто не услышит. Но его и это не
устраивало. Один раз зазвонил телефон. Или два? Черт возьми, не могу припомнить.
Помню только, что когда один раз он зазвонил, мистер Клаттер снял трубку у себя
в кабинете. Дверь была открыта - та раздвижная дверь, которая ведет из гостиной
в кабинет, - и я услышал, как он говорил "Ван", поэтому догадался, что он
разговаривает со своим партнером мистером Ван Влитом, и еще я слышал, как он
сказал, что у него болела голова, но теперь боль уже почти прошла. И сказал, что
они с мистером Ван Влитом увидятся в понедельник. Когда он снова вошел в комнату
- да, "Майк Хаммер" как раз закончился. Потом был пятиминутный выпуск новостей.
После него - прогноз погоды. Мистер Клаттер всегда оживлялся, когда передавали
погоду. На самом деле он всегда только прогноза и ждал. Как я смотрю только
новости спорта - они как раз были после погоды. Когда кончился спорт, было уже
пол-одиннадцатого, и мне пора было уходить. Нэнси проводила меня до машины. Мы
немного поболтали и договорились вечером в воскресенье съездить в кино - на
картину, которую все девчонки давно ждали, "Голубая джинса". Потом она убежала в
дом, а я уехал. Было светло словно днем - так ярко светила луна, - и холодно, и
немного ветрено; мимо то и дело проносились шары перекати-поля. Но больше я
ничего не видел. Только теперь, задним числом, я понимаю, что там, наверное,
кто-то прятался. Может быть, за деревьями. Кто-то только и ждал, когда я уеду.
В Грейт-Бенде путешественники остановились пообедать. Перри, у которого
оставались последние пятнадцать долларов, собирался ограничиться безалкогольным
пивом с бутербродами, но Дик сказал, что им необходимо хорошенько заправиться, и
пусть Перри не смотрит на цены, он сам заплатит. Они заказали два бифштекса
средней прожаренности, печеную картошку, чипсы, жареный лук, тушеные бобы,
макароны и мамалыгу, салат, рулетики с корицей, яблочный пирог, мороженое и
кофе. Для полного счастья они зашли в аптеку и выбрали по сигаре; в той же
аптеке они купили две катушки широкого пластыря.
Когда черный "шевроле" вернулся на шоссе и покатил по равнине, углубляясь все
дальше в зону более холодного и сухого климата, Перри закрыл глаза и задремал,
ошеломленный обильным обедом; пробудившись, он услышал голос диктора, читающего
одиннадцатичасовые новости. Перри опустил окно и омыл лицо струей студеного
воздуха. Дик сказал, что они уже в округе Финней.
- Десять миль уже катим, - сказал он.
Автомобиль шел очень быстро. В свете фар мелькали надписи: "Белые медведи,
спешите видеть!", "Моторы Бертиса", "Самый большой в мире БЕСПЛАТНЫЙ
плавательный бассейн", "Мотель "Хлебный край"" и, наконец, незадолго перед тем,
как пошли уличные фонари, "Здорово, путник! Добро пожаловать в Гарден-Сити.
Здесь тебе рады".
Они обогнули северную окраину города. На улице в этот почти полночный час не
было ни души, и кроме нескольких отчаянно сверкающих станций техобслуживания все
было закрыто. Дик завернул в одну из них - "Филипс-66". Из дверей вышел парнишка
и спросил:
- Залить?
Дик кивнул, а Перри вылез из машины, зашел внутрь и заперся в туалете. У него
опять, как это часто случалось, болели ноги; болели так, словно та авария
произошла пять минут назад. Перри вытряс из пузырька три таблетки аспирина,
медленно разжевал (потому что любил его вкус) и запил водой из-под крана. Потом
уселся на унитаз, вытянул ноги и начал растирать колени. Дик сказал, что они уже
почти на месте - "всего в семи милях". Перри расстегнул карман ветровки и достал
бумажный пакет; в пакете лежали новенькие резиновые перчатки. Они были липкие и
тонкие, и когда он начал их натягивать, одна порвалась - ничего серьезного,
просто лопнула между пальцами, но ему почудилось в этом дурное предзнаменование.
Ручка двери повернулась и лязгнула. Дик снаружи спросил:
- Хочешь конфетку? Тут есть автомат.
- Нет.
- Ты в норме?
- Все прекрасно.
- Не просиди до утра.
Дик опустил в автомат десять центов, дернул за рычаг и получил пакетик драже;
набив ими рот, он побрел назад к машине и, встав в небрежной позе, стал
смотреть, как молодой дежурный старается стереть с ветрового стекла канзасскую
пыль и разбившихся насекомых. Парнишка - его звали Джеймс Спор - чувствовал себя
неловко. Взгляд и угрюмое лицо Дика, а также странно продолжительное пребывание
Перри в уборной его встревожили. (На следующий день он сообщил своему хозяину:
"У нас тут вчера побывали два каких-то крутых клиента", но не подумал, тогда или
даже долгое время спустя, связать их визит с трагедией в Холкомбе.)
Дик сказал:
- Как-то у вас тут скучно.
- Да уж, - отозвался Джеймс Спор. - За два часа вы здесь первые остановились.
Откуда едете?
- Из Канзас-Сити.
- А сюда поохотиться?
- Просто проездом. Вообще-то нам в Аризону. Нас там работа ждет. Строителями. Не
знаешь, сколько отсюда до Тукумкари, Нью-Мексико?
- Не буду врать, не знаю. С вас три доллара шесть центов. - Он взял у Дика
деньги, отсчитал сдачу и сказал: - Вы извините меня, сэр? У меня еще есть
работа. Устанавливаю бампер на грузовике.
Дик ждал; он дожевал конфеты, нетерпеливо запустил двигатель, посигналил.
Неужели он ошибся в характере Перри? Неужто Перри все-таки испытал внезапный
приступ "гона волны"? Год назад, когда они впервые встретились, он подумал, что
Перри "хороший парень", только немного "зациклен на себе", "сентиментален" и
слишком любит "помечтать". Перри был ему по душе, но Дик не считал, что с ним
стоит возиться, до тех пор пока тот не рассказал, как просто ради "черт его
знает чего" убил цветного в Лас-Вегасе - забил до смерти велосипедной цепью.
Этот анекдот возвысил Малыша Перри в глазах Дика; он, так же как Вилли-Сорока,
хотя и по другим причинам, постепенно пришел к выводу, что Перри обладает
необычными и ценными качествами. В Лансинге сидело несколько убийц - во всяком
случае, они хвастали, что совершили или готовы совершить убийство; но Дик все
больше убеждался, что Перри - тот самый редкий тип "прирожденного убийцы":
человек абсолютно нормальный, но лишенный совести и способный, по поводу или без
повода, совершенно хладнокровно нанести смертельный удар. Дик решил, что под его
чутким руководством такой дар может быть с успехом использован. Придя к этому
выводу, он стал ухаживать за Перри, льстить ему - притворяться, например, что он
верит во всякую подводную чушь и разделяет его тоску по островам и морским
портам, которые вовсе не привлекали Дика, мечтавшего о "размеренной жизни",
собственном бизнесе, доме, скаковой лошади, новом автомобиле и "белокурых
цыпочках". Однако Перри не должен был об этом догадываться - во всяком случае до
тех пор, пока он, со своим даром, не поможет Дику удовлетворить его амбиции. Но
что если Дик просчитался, обманулся в своих ожиданиях? Если так - если в конце
концов окажется, что Перри всего лишь "обычный новичок", - тогда игра окончена,
месяцы подготовки потрачены зря, и ничего не остается, как только развернуться и
уехать. Этого нельзя допустить; Дик вернулся на станцию.
Дверь в туалет все еще была заперта. Он постучал:
- Черт возьми, Перри!
- Сейчас.
- Что случилось? Ты заболел?
Перри ухватился за край раковины и привел себя в вертикальное положение. Ноги у
него дрожали; от боли в коленях он весь взмок, и ему пришлось вытереть лицо
бумажным полотенцем. Он отпер дверь и сказал:
- Ну ладно. Пора двигать.
Спальня Нэнси была самой маленькой и самой выразительной комнатой во всем доме -
типично девичья и такая же воздушная, как пачка балерины. Стены, потолок и вся
обстановка, кроме бюро и письменного стола, были розового, голубого или белого
цвета. Белая с розовым кровать, на которой лежали голубые подушки, была
полностью отдана в распоряжение большого бело-розового плюшевого мишки - Бобби
получил его в качестве приза за меткую стрельбу на окружной ярмарке. Над
украшенным белой скатертью столом висела выкрашенная в розовый пробковая доска;
к ней были приколоты засушенные цветы, останки какой-то древней бутоньерки,
старые "валентинки", рецепты из газет и фотографии ее маленького племянника, а
также Сьюзен Кидвелл и Бобби Раппа. Бобби был схвачен камерой за дюжиной разных
занятий - раскачивал летучую мышь, вел мяч во время матча, ехал на тракторе,
брел в плавках по мелководью озера Мак-Киней (глубже он зайти не отваживался,
поскольку не умел плавать). И были фотографии, где они вдвоем - Нэнси и Бобби.
Из них больше всего ей нравилась та, где они, пестрые от пятен солнца,
просеянного сквозь листву, сидят среди остатков пикника и смотрят друг на друга,
хотя и не улыбаясь, но с выражением радости и восторга. Снимки же лошадей и
умерших, но не забытых котов - вроде "бедного Бубса", который недавно скончался
при подозрительных обстоятельствах (она считала, что его отравили), были
разложены на письменном столе.
Нэнси неизменно ложилась позже всех; как она однажды сказала своей подруге и
учительнице домоводства, миссис Полли Стрингер, полночные часы были для нее
"временем эгоизма и самолюбования". Именно в это время она совершала свои
обряды: умывалась, мазалась кремом, а по субботам еще мыла голову. В эту ночь,
высушив и расчесав волосы, Нэнси повязала легкую косынку и разложила вещи,
которые собиралась утром надеть в церковь: колготки, черные туфельки и красное
бархатное платье - самое красивое, сшитое ею собственноручно. В этом платье ее
опустят в могилу.
Прежде чем помолиться на ночь, она всегда записывала в дневник события дня
("Пришло лето. Надеюсь, уже насовсем. Зашла Сью, и мы на Крошке поехали к реке.
Сью играла на флейте. Светлячки".) и внезапные озарения ("Я люблю его, люблю".).
Это был дневник на пять лет; за четыре года его существования Нэнси ни разу не
забыла сделать запись, хотя из-за грандиозности одних событий (свадьба Эвианы,
рождение племянника) и трагичности других (ее "первая НАСТОЯЩАЯ ссора с Бобби" -
страница вся в разводах от слез) ей пришлось занять место у будущего. Каждому
году соответствовал свой цвет чернил: 1956-й был зеленым, 1957-й - красным, ему
на смену пришел фиолетовый, а нынешний, 1959-й, она решила удостоить синего.
Одновременно она отрабатывала свой почерк, делая наклон то вправо, то влево,
округляя или заостряя, стараясь писать размашисто или убористо - словно
спрашивала: "Нэнси такая? Или такая? Или вот такая? Которая же из них я?"
(Однажды миссис Риггс, учительница английского, вернула ей сочинение с таким
замечанием: "Хорошо. Но почему написано тремя разными почерками?" На что Нэнси
ответила: "Потому что я еще недостаточно взрослая, чтобы быть одной личностью и
иметь один почерк".) Однако за последние несколько месяцев она подросла, и
почерк стал единообразнее. "Приезжала Джолен К., я показала ей, как печь пирог с
вишнями. Занималась с Рокси. Приходил Бобби, смотрели телик. В одиннадцать он
ушел".
- Это здесь, это здесь, где-то рядом. Вот школа, вот гараж, теперь поворачиваем
на юг.
Перри казалось, что Дик бормочет какие-то шаманские заклинания. Они свернули с
шоссе, промчали по пустынному Холкомбу и пересекли рельсы магистрали Санта-Фе.
- Банк, это, должно быть, он, теперь поворачиваем на запад - видишь деревья? Это
здесь, это должно быть здесь. - Фары выхватили из темноты аллею китайских вязов;
по ней носились подхваченные ветром клубки колючек. Дик приглушил свет, сбавил
ход и остановился, выжидая, пока глаза не привыкнут к полумраку лунной ночи.
Потом "шевроле" снова пополз вперед.
Холкомб всего на двенадцать миль восточнее горного часового пояса, и этим
обстоятельством местные жители весьма недовольны, поскольку благодаря ему в семь
утра, а зимой даже в восемь и позже небо еще темное и звезды, если они вообще
были видны, все еще ярко сияют - как было и в воскресенье утром, когда пришли
сыновья Вика Ирзика. Но в девять, когда мальчишки закончили свою работу, - за
это время они не заметили ничего необычного, - солнце уже возвестило начало
нового дня охотничьего сезона. Завидев въезжающую в усадьбу машину, мальчишки
бросили все и побежали вдоль лужайки, махая руками автомобилю. Из него им в
ответ помахала девочка. Это была одноклассница Нэнси Клаттер, и ее тоже звали
Нэнси - Нэнси Эволт. Она была единственной дочерью сидевшего за рулем мистера
Кларенса Эволта, фермера, выращивающего сахарную свеклу. Мистер Эволт не ходил в
церковь, и его жена тоже, но каждое воскресенье он отвозил дочь в "Речную
Долину", чтобы она вместе с Клаттерами съездила в методистскую церковь в ГарденСити.
Это избавляло его от необходимости "два раза мотаться туда и обратно".
Следуя установившейся традиции, он ждал, пока дочь благополучно дойдет до
крыльца. Нэнси обладала фигурой кинозвезды, любила красивые тряпки и знала в них
толк, но при этом носила очки, держалась застенчиво, а походка у нее была такая,
словно она всегда шла на цыпочках. Она прошла по лужайке и позвонила в дверь. В
дом вели четыре входа, и когда ей никто не открыл даже после повторного звонка,
она перешла к следующей двери - в кабинет мистера Клаттера. Дверь была
приотворена; Нэнси приоткрыла ее еще немного и удостоверилась, что в кабинете
нет никого, кроме теней. Но она подумала, что Клаттеры не обрадуются, если она
"просто вломится", поэтому Нэнси стучала, звонила и, наконец, перешла к задней
части дома. Там находился гараж, и она отметила, что обе машины на месте: два
"шевроле-седан". Значит, хозяева дома. Однако когда ее попытки вызвать их через
третью дверь, ведущую в "подсобку", и четвертую - на кухню, ничем не увенчались,
она вернулась к отцу, и он сказал:
- Может, они спят.
- Но это же невозможно! Ты можешь себе представить, чтобы мистер Клаттер не
пошел в церковь? Просто проспал?
- Тогда поехали. Заглянем в "Учительскую". Сьюзен должна знать, что случилось.
"Учительская", расположенная прямо напротив суперсовременной школы, помещается в
старом здании, сером и угловатом. Оно поделено на казенные квартиры для тех
преподавателей, кто не сумел найти или не может себе позволить жилья получше.
Однако Сьюзен Кидвелл и ее мать сумели создать уют в своей квартирке - трех
комнатах на первом этаже. В маленькой гостиной каким-то непостижимым образом
кроме мебели, на которой можно сидеть, умещались орган, фортепьяно, целый
цветник, суетливая маленькая собачка и большой сонный кот. В то воскресное утро
Сьюзен стояла у окна и смотрела на улицу - высокая, меланхоличная юная леди с
бледным овальным лицом и красивыми голубовато-серыми глазами; у нее были
необыкновенные руки - с длинными пальцами, гибкие и нервно-изящные. Уже одетая
для посещения церкви, она ждала "шевроле" Клаттеров, поскольку тоже всегда
ездила на службу вместе с ними. Но вместо них приехали Эволты и рассказали ей
странную историю.
Но Сьюзен, как и они, не нашла объяснения. Мать ее тоже ничего не знала, однако
сказала:
- Если бы у них изменились планы, они бы предупредили, я в этом уверена. Сьюзен,
может, ты им позвонишь? Они запросто могли проспать - по-моему.
Что я и сделала, - рассказывала Сьюзен позже, во время дачи показаний. - Я
позвонила им домой и слушала гудки, наверное, больше минуты. Никто не взял
трубку, и тогда мистер Эволт предложил поехать и попробовать "их разбудить". Но
когда мы подошли к дверям - мне расхотелось входить в дом. Я испугалась, сама
даже не знаю почему. Со мной раньше никогда такого не бывало. Но солнце светило
так ярко, все вокруг казалось таким спокойным, а потом я увидела, что все машины
на месте, даже старый "Фургон койота". Мистер Эволт был в рабочей одежде; на
ботинки налипла грязь; он понимал, что в таком виде не стоит будить Клаттеров.
Тем более что он никогда не бывал там. У них в доме, я имею в виду. Наконец
Нэнси сказала, что пойдет со мной. Мы пошли к кухонной двери, и, конечно же, она
была не заперта; в этом доме запирала двери только миссис Хелм - сами Клаттеры
никогда этого не делали. Мы вошли, и я сразу же увидела, что они еще не
завтракали: не было никаких тарелок на столе, никаких кастрюль на плите. Потом я
заметила забавную вещицу: кошелек Нэнси. Он лежал на полу и был раскрыт. Мы
прошли через столовую и остановились у подножия лестницы. Комната Нэнси была
наверху. Я окликнула ее по имени и начала подниматься. Нэнси Эволт шла за мной
следом. Звук наших шагов напугал меня больше всего остального, они были такие
громкие, а вокруг было так тихо... Дверь в комнату Нэнси была открыта. Гардины
отдернуты, и комната залита солнечным светом. Нэнси Эволт говорит, что кричала
без остановки. Но я сама этого не помню. Я только помню плюшевого медвежонка, он
смотрел прямо на меня. И Нэнси. И как я побежала...
Тем временем мистер Эволт решил, что ему, вероятно, не стоило разрешать девочкам
входить в дом одним. Он как раз открыл дверцу автомобиля, когда услышал крики,
но не успел добежать до дома, как на него налетели девочки. Его дочь кричала:
- Она умерла! - и бросилась ему на грудь. - Правда, папа! Нэнси умерла!
Сьюзен повернулась к ней:
- Нет, неправда. Не говори так. Ты не смеешь так говорить. У нее просто из носа
текла кровь. У нее это часто очень бывает, сильно течет из носа кровь, и это все
- больше ничего.
- Слишком много крови. На стенах тоже кровь. Ты просто не посмотрела.
Я никак не мог собраться с мыслями, - говорил позднее мистер Эволт. - Я думал,
может быть, девочка поранилась. Я решил, что первым делом нужно вызвать
"скорую". Мисс Кидвелл - С
...Закладка в соц.сетях
