Жанр: Драма
Хладнокровное убийство
... тысяч долларов. Желание
унаследовать это состояние и явилось якобы причиной, по которой Лоуэлл Ли
замыслил извести своих близких. Ибо скрытый Лоуэлл Ли, тот, что таился внутри
застенчивого благочестивого студента-биолога, представлял собой бессердечного
преступного магната: он хотел носить шелковые рубашки как у гангстеров и
раскатывать в алых спортивных машинах; он не хотел, чтобы его считали простым
очкастым книгочеем, толстым девственным школьником; и хотя он не питал ненависти
ни к кому из своих домашних, по крайней мере осознанной, убийство их казалось
ему самым быстрым, самым разумным способом осуществить владевшие им фантазии. В
качестве орудия убийства он выбрал мышьяк; после того как жертвы будут
отравлены, он хотел уложить их в постели и сжечь дом дотла, надеясь, что
следователи поверят в несчастный случай. Однако его тревожила одна мысль: что
если вскрытие покажет присутствие мышьяка? И что если удастся проследить, что
именно он покупал яд? К концу лета он выработал другой план. На его шлифовку
ушло три месяца. Наконец в один холодный ноябрьский вечер он решил, что пора
действовать.
Это была неделя накануне Дня благодарения, и Лоуэлл Ли был дома на каникулах,
как и его сестра Дженни Мэри, умненькая, но вполне обычная девушка, которая
училась в колледже в Оклахоме. Вечером 28 ноября, примерно в районе семи, Дженни
Мэри сидела с родителями в комнате и смотрела телевизор; Лоуэлл Ли заперся в
спальне и дочитывал последнюю главу "Братьев Карамазовых". Покончив с этим
делом, он побрился, надел свой лучший костюм и принялся заряжать
полуавтоматическую винтовку 22-го калибра и такого же калибра револьвер. Он
положил револьвер в кобуру у бедра, взял винтовку в руки и прошел по коридору в
комнату, где, кроме мерцающего экрана, не было никакого света. Он включил свет,
навел винтовку, потянул за спусковой крючок и выстрелом в переносицу убил сестру
наповал. Он выстрелил в мать три раза, в отца два. Мать, широко открыв глаза и
протянув к нему руки, силилась подойти; она пыталась что-то сказать и приоткрыла
рот, но Лоуэлл Ли сказал: "Заткнись". И чтобы уж она наверняка его послушалась,
он выстрелил в нее еще три раза. Мистер Эндрюс, однако, был еще жив; рыдая и
всхлипывая, он дополз до кухни, но на пороге кухни сын вытащил из кобуры
револьвер и выпустил в него весь барабан, потом перезарядил и снова расстрелял
все патроны; в общей сложности его отец получил семнадцать пуль.
Эндрюс, как говорилось в сделанном им признании, "ничего не почувствовал. Пришло
время, и я сделал то, что я должен был сделать. Это все, что я могу сказать".
Потом он поднял окно в спальне и снял с него сетку, потом стал ходить по дому и
шарить по шкафам, производя как можно больший беспорядок: он хотел свалить вину
за преступление на грабителей. Позже, сев за руль отцовской машины, он проехал
по гололеду сорок миль до Лоренса, города, где расположен Канзасский
университет; по пути он остановился на мосту, разобрал свой смертоносный арсенал
и побросал в Канзас-Ривер. Но, само собой, истинная цель этой поездки состояла в
том, чтобы обеспечить алиби. Сначала он остановился у себя в общежитии;
поговорил с управляющей, сказал ей, что приехал за своей пишущей машинкой и что
из-за плохой погоды поездка от Уолкотта до Лоренса заняла у него два часа. Потом
он сходил в кинотеатр, где, против обыкновения, поболтал со швейцаром и
продавцом леденцов. В одиннадцать, когда фильм закончился, он вернулся в
Уолкотт. Его собака ждала у крыльца и скулила от голода, поэтому Лоуэлл Ли,
войдя в дом и переступив через труп отца, налил в миску теплого молока и положил
каши; потом, пока собака заглатывала пищу, он позвонил в офис шерифа и сказал:
"Меня зовут Лоуэлл Ли Эндрюс. Я живу на Уолкотт-драйв, 6040 и хочу сообщить об
ограблении..."
Четверо патрульных из офиса шерифа округа Уайандотт выехали на вызов. Один из
них, полицейский Майерс, так описывал этот выезд: "Когда мы приехали, был час
ночи. В доме повсюду горел свет. И этот большой темноволосый мальчик, Лоуэлл Ли,
сидел на крыльце и гладил своего пса. Трепал его по голове. Лейтенант Атей
спросил мальчика, что случилось, и он, довольно небрежно указав на дверь,
сказал: "Взгляните сами". Взглянув, изумленные патрульные вызвали коронера
округа, и этот джентльмен также был поражен черствой беспечностью молодого
Эндрюса, поскольку на вопрос коронера, как бы он хотел организовать похороны,
Эндрюс, пожав плечами, ответил: "Мне все равно, что вы с ними сделаете".
Вскоре прибыли два старших детектива и стали расспрашивать единственного
уцелевшего члена семьи. Хотя они и не сомневались в том, что он лжет, но с
уважением выслушали его рассказ о том, как он ездил в Лоренс, чтобы забрать
пишущую машинку, сходил в кино и, вернувшись домой после полуночи, обнаружил,
что вся квартира перевернута, а его родные убиты. Он не отступал от этой истории
и мог никогда ее не изменить, если бы, после того как его арестовали и поместили
в окружную тюрьму, на помощь властям не пришел преподобный мистер Вирто К.
Дэймерон.
Преподобный Дэймерон, типичный диккенсовский персонаж, елейный и веселый,
пламенный оратор, был священником баптистской церкви в Канзас-Сити, штат Канзас.
Эту церковь регулярно посещали Эндрюсы. Разбуженный срочным звонком окружного
коронера, Дэймерон около трех ночи приехал в тюрьму, после чего детективы,
напряженно, но безрезультатно допрашивавшие подозреваемого, вышли в другую
комнату, оставив священника наедине с прихожанином. Эта встреча оказалась
роковой, судя по тому, как сам прихожанин спустя несколько месяцев описывал ее в
письме к другу: "Мистер Дэймерон сказал: "Вот что, Ли, я знаю тебя всю твою
жизнь. Еще с тех пор, как ты был просто головастиком. И твоего папу я знал всю
жизнь, мы вместе выросли, мы были друзья детства. И именно поэтому я здесь - не
только потому, что я твой пастор, но и потому, что считаю тебя членом своей
семьи. И потому, что тебе нужен друг, которому ты смог бы все рассказать без
утайки, а я просто сам не свой из-за всего случившегося и не меньше тебя горю
желанием увидеть преступников на скамье подсудимых".
Он спросил, не хочу ли я пить, и дал мне "кока-колы". Мы заговорили о каникулах
и о том, как я люблю учиться, как вдруг он говорит: "Вот что, Ли, там кое-кто
сомневается в твоей невиновности. Я уверен, что ты захочешь пройти испытание на
детекторе лжи и убедить этих людей в своей непричастности, чтобы они могли
заняться делом и поймать виновных". Потом он сказал: "Ли, ведь ты не совершал
этого ужасного преступления, правда? Если же это совершил ты, то пришло время
очистить свою душу". Тогда я подумал, какая мне разница, и сказал ему правду,
практически все подробности. Он все качал головой, закатывал глаза и потирал
руки, а потом сказал, что это страшный грех и я должен ответить за это перед
Всевышним, должен покаяться, сказать следователям то, что рассказал ему, и
спросил, согласен ли я?"
Получив согласный кивок, духовный наставник заключенного прошел в смежную
комнату, в которой толпились нетерпеливо ожидающие полицейские, и с торжеством в
голосе сказал им: "Заходите. Мальчик готов сделать заявление".
Случай Эндрюса послужил поводом для юридического и медицинского крестового
похода. До суда, на котором Эндрюс был объявлен невиновным по причине безумия,
психиатры клиники Меннингера провели доскональную экспертизу обвиняемого и
поставили диагноз "шизофрения простого типа". "Простым" этот тип назывался
потому, что у Эндрюса не было никаких заблуждений, никаких ложных ощущений,
никаких галлюцинаций, а только первичное отделение разума от чувства. Он понимал
природу своих действий, понимал, что они незаконны и что его ждет за них кара.
"Но, - как сказал доктор Джозеф Саттен, один из экспертов, - Лоуэлл Ли Эндрюс не
испытывал никаких эмоций вообще. Он считал себя единственным важным и
значительным человеком в мире. И в его собственном изолированном мире убить мать
ему казалось столь же правильным, как убить животное или муху".
По мнению доктора Саттена и его коллег, преступление Эндрюса являло собой столь
бесспорный случай снижения ответственности, что им невозможно было пренебречь и
не бросить вызов правилу М'нотена в судах Канзаса. Правило М'нотена, как уже
было сказано выше, утверждает, что речь не может идти о безумии, если ответчик
способен отличить дурное от доброго - в юридическом, а не нравственном смысле. К
большому горю психиатров и либеральных юристов, это правило преобладает в судах
Британского Содружества и Соединенных Штатов, во всех, кроме судов полудюжины
штатов и округа Колумбия, где придерживаются более снисходительного, хотя и
менее практичного, по мнению многих, правила Дарэма, которое заключается в том,
что обвиняемый не может нести ответственность за преступление, если его
противозаконные действия были совершены в результате болезни или дефекта мозга.
Короче говоря, защитники Эндрюса, команда, состоявшая из психиатров клиники
Меннингера и двух первоклассных адвокатов, надеялись взять эту юридическую
высоту. Необходимо было убедить суд заменить правило М'нотена на правило Дарэма.
Если бы это удалось, то Эндрюс, благодаря более чем достаточным свидетельствам о
его шизофреническом состоянии, был бы приговорен не к виселице и даже не к
тюрьме, а к заключению в больнице для душевнобольных преступников.
Однако в числе защитников не было духовного защитника ответчика, неутомимого
преподобного мистера Дэймерона, который явился на суд в качестве главного
свидетеля обвинения и в вычурной, близкой к стилю рококо манере сектанта поведал
суду, что он часто предупреждал бывшего ученика воскресной школы о том, что гнев
Господа неотвратим: "Я говорю, что нет в этом мире ничего, что стоило бы дороже
твоей души, и ты неоднократно в наших беседах подтверждал, что вера твоя слаба,
что ты не веруешь в Бога. Ты знаешь, что всякий грех противен Богу, а Бог твой
высший судия, и ты должен ответить за свои прегрешения. Так я ему сказал, чтобы
заставить его почувствовать, сколь чудовищны его деяния и что ему придется
держать за них ответ перед Господом".
Очевидно, преподобный Дэймерон твердо считал, что молодой Эндрюс должен ответить
не только перед Всевышним, но также и перед временными его представителями,
поскольку именно его свидетельские показания вкупе с признанием ответчика решили
исход дела. Судья оказал предпочтение правилу М'нотена, и присяжные дали штату
то, чего он хотел, - смертный приговор.
Пятница, 13 мая - первая дата, на которую назначили казнь Смита и Хикока, -
миновала безболезненно. Верховный суд штата Канзас предоставил им отсрочку в
ожидании результатов прошения о пересмотре дела, поданного их адвокатами. В то
же самое время в том же суде пересматривался приговор Эндрюсу.
Камера Перри примыкала к камере Дика; хотя они не могли друг друга видеть, они
легко могли переговариваться, и все же Перри редко говорил с Диком, и не из-за
того, что между ними была какая-то вражда (после обмена несколькими прохладными
упреками между ними установились отношения взаимной терпимости; взаимоприятие
сиамских близнецов). Это происходило потому, что Перри, как всегда осторожный,
скрытный и подозрительный, ненавидел, когда подслушивают его частные разговоры -
особенно Эндрюс, или Энди, как его звали собратья по несчастью. Грамотная речь
Эндрюса и внешнее впечатление от его отточенного учением интеллекта были
анафемой Перри, который, хоть и не продвинулся дальше третьего класса, воображал
себя более образованным, чем большинство его знакомых, и любил поправлять их,
особенно грамматику и произношение. Но внезапно нашелся человек - "просто
мальчишка!" - который то и дело поправлял его самого. Удивительно ли, что он
никогда не раскрывал рта? Лучше держать рот на замке, чем услышать от какого-то
сопливого студента заявление типа: "Не надо говорить безынтересный. Ты имел в
виду - неинтересный". Эндрюс говорил это из лучших побуждений, безо всякого
злого умысла, но Перри готов был сварить его в масле, и все же он никогда бы в
этом не признался, никогда бы не позволил никому строить предположения о том,
почему после одного из таких оскорбительных инцидентов он сидел и дулся,
отказывался от еды, которую приносили три раза в день. В начале июня он вообще
перестал есть, сказал Дику: "Ты можешь дожидаться веревки. А я не таков", и с
этого момента отказался прикасаться к пище и воде или разговаривать с кем бы то
ни было.
Прошло пять дней, прежде чем начальник принял это всерьез. На шестой день он
приказал перевести Смита в тюремную больницу, но это не уменьшило решимости
Перри; когда его пытались кормить силой, он сопротивлялся, мотал головой и
сжимал челюсти, так что они делались тверже подковы. В конце концов его пришлось
связать и кормить внутривенно или через трубку, вставленную в ноздрю. Даже при
этом за следующие девять недель вес его упал со 168 фунтов до 115, и начальник
тюрьмы был поставлен в известность, что одним принудительным кормлением жизнь
пациента не удастся поддерживать долго.
Дик хотя и отдавал должное силе воли Перри, не верил, что его цель самоубийство;
даже когда он услышал, что Перри лежит в коме, он сказал Эндрюсу, с которым они
подружились, что его прежний сообщник притворяется. "Он просто хочет, чтобы его
считали за психа".
Эндрюс, маниакальный обжора (он заполнил альбом для вырезок картинками с едой,
начиная от земляничного торта и заканчивая жареным поросенком), сказал:
- Возможно, он и есть псих. Так морить себя голодом...
- Он просто хочет отсюда выйти. Все это притворство. Ради того, чтобы подумали,
что он псих, и положили его в психушку.
Дик позже любил цитировать ответ Эндрюса, потому что он казался ему прекрасным
образцом "забавного мышления" мальчика, его "неземного" самодовольства.
- Что ж, - будто бы сказал Эндрюс, - мне это совершенно непонятно. Морить себя
голодом. Ведь рано или поздно мы все отсюда выйдем. Либо выйдем сами - либо нас
вынесут в гробу. Мне лично все равно, выйду ли я или меня вынесут. В конце
концов, это одно и то же.
Дик сказал:
- Твоя беда в том, Энди, что ты не испытываешь никакого уважения к человеческой
жизни. Включая свою собственную.
Эндрюс согласился.
- И, - сказал он, - я тебе больше скажу. Если я когда-нибудь выйду отсюда живым,
я имею в виду, выйду на волю, - возможно, никто не будет знать, куда Энди
направился, но все будут точно знать, где Энди успел побывать.
Все лето Перри колебался между полусознательным оцепенением и болезненным,
пропитанным потом сном. В голове его ревели голоса; один голос постоянно
спрашивал его: "Где Иисус? Где?" И однажды он проснулся с криком: "Птица Иисус!
Птица Иисус!" Его любимая старая театральная фантазия, та, в которой он был
"Перри О'Парсон, человек-оркестр", возвращалась в дымке непрекращающегося сна.
Во сне дело происходило в ночном клубе в Лас-Вегасе, где он в белом цилиндре и
белом смокинге прохаживался по освещенной цветными прожекторами сцене и по
очереди играл на губной гармонике, гитаре, банджо, барабанах, пел "Ты мое
солнце" и отбивал чечетку на короткой лесенке с позолоченными ступенями; на
самой верхней ступеньке он останавливался и кланялся. Не было никаких
аплодисментов, ни одного хлопка, и все же тысячи зрителей заполняли огромную и
безвкусно обставленную комнату - странная аудитория, главным образом мужчины и
главным образом негры. Глядя на них, взмокший артист наконец понял их молчание,
внезапно догадавшись, что они фантомы, призраки законно уничтоженных,
повешенных, удушенных газом, казненных на электрическом стуле, - и в тот же
самый момент он понял, что должен присоединиться к ним, что позолоченные ступени
вели на эшафот и что верхняя, на которой он стоял, проваливается под ним.
Цилиндр его слетает; мочась и испражняясь, Перри О'Парсон падает в вечность.
Однажды в полдень он убежал от сна и, очнувшись, увидел возле своей постели
начальника тюрьмы. Начальник сказал:
- Кажется, тебе приснился кошмар? - Но Перри ему не ответил, и начальник,
который несколько раз приходил в больницу и пытался убедить заключенного
прекратить голодовку, сказал: - У меня для тебя кое-что есть. От твоего отца. Я
подумал, что ты захочешь это увидеть.
Перри, глаза которого лихорадочно блестели на почти фосфоресцирующе бледном
лице, смотрел в потолок; непрошеный посетитель положил открытку на столик у
кровати пациента и вышел.
В ту ночь Перри посмотрел открытку. Она была адресована начальнику тюрьмы, и на
ней был штемпель Блу-Лэйка, штат Калифорния; в строках, написанных знакомым
убористым почерком, говорилось: "Уважаемый господин, я так понимаю, что мой
мальчик Перри снова у вас. Напишите мне, пожалуйста, что он натворил и могу ли я
его увидеть, если приеду. У меня все хорошо, чего и вам желаю. Текс Дж. Смит".
Перри разорвал открытку, но она сохранилась в его мозгу, ибо эти незамысловатые
строки возродили его эмоции, вернули любовь и ненависть и напомнили ему, что он
все еще тот, кем изо всех сил старается не быть - живой человек. "И тогда я
решил, - писал он позже другу, - что должен оставаться живым. Всякий, кто
захочет отнять у меня жизнь, больше от меня помощи не получит. Ему придется со
мной побороться".
На следующее утро он попросил стакан молока, первый хлеб насущный, который он
захотел вкусить за четырнадцать недель. Постепенно, на диете из гоголь-моголя и
апельсинового сока, он восстановил вес; к октябрю тюремный врач, доктор Роберт
Мур, счел его достаточно сильным, чтобы он мог вернуться в камеру. Когда его
привели, Дик засмеялся и сказал: "Добро пожаловать домой, дружок".
Прошло два года.
С уходом Уилсона и Спенсера Смит, Хикок и Эндрюс остались одни среди закрытых
окон и постоянно горящих ламп. Привилегии, предоставлявшиеся обычным
заключенным, были им недоступны; ни радио, ни карт, ни даже прогулок - им
никогда не позволяли выходить из камер, кроме как в душ по субботам, когда
выдавали чистую одежду; единственными исключениями были редкие и краткие минуты
посещений адвокатов или родственников. Миссис Хикок приезжала раз в месяц; ее
муж умер, она потеряла ферму и, как она сказала Дику, жила теперь то у одних
родственников, то у других.
Перри казалось, будто он живет глубоко под водой, - возможно потому, что в
камере обычно было так же серо и тихо, как в океанских глубинах, и, кроме храпа,
кашля, шарканья тапочек и хлопанья крыльев вспугнутых голубей, не было никаких
звуков. Но не всегда. "Иногда, - писал Дик своей матери, - здесь невозможно
расслышать собственные мысли. В камеры на нижнем этаже, который называют Дырой,
приводят новеньких, и многие из них дерутся как ненормальные и орут. Сплошные
вопли и ругательства. Это невыносимо, и все начинают вопить, чтобы они
заткнулись. Хорошо бы ты мне прислала затычки в уши. Только мне бы их все равно
не дали. Злодею покой не полагается".
Маленькому зданию было уже за сто лет, и сезонные изменения выявляли различные
признаки его древности: зимой каменные стены пропитывал холод, а летом, когда
температура часто поднималась выше ста градусов по Фаренгейту, старые камеры
превращались в зловонные котлы. "Так жарко, что вся кожа горит, - писал Дик в
письме, датированном 5 июля 1961 года. - Стараюсь поменьше двигаться. Просто
сижу на полу. Моя кровать вся пропиталась потом и воняет так, что меня тошнит,
из-за того, что моемся мы раз в неделю и всегда ходим в одной и той же одежде.
Никакой вентиляции нет и в помине, а от лампочки кажется, что еще жарче. Жуки
все время бьются о стены".
В отличие от обычных заключенных, осужденные на смерть не должны работать; они
могут располагать своим временем как им вздумается - спать день напролет, как
часто делал Перри ("я притворяюсь, что я маленький-маленький младенец, который
не может лежать с открытыми глазами"); или, как Эндрюс, читать всю ночь. Эндрюс
прочитывал в среднем от пятнадцати до двадцати книг в неделю; он любил и
барахло, и высокую поэзию, особенно Роберта Фроста; но он также восхищался
Уитменом, Эмили Дикинсон и комическими поэмами Огдена Нэша. Хотя его неугасимая
литературная жажда скоро исчерпала полки тюремной библиотеки, тюремный священник
и другие сочувствующие снабжали Эндрюса посылками из публичной библиотеки
Канзас-Сити.
Дик тоже заделался книжным червем; но его интерес был ограничен двумя темами -
секс, как в романах Харолда Роббинса и Ирвинга Уоллеса (Перри, после того как
Дик дал ему одну такую книгу, вернул ее с возмущенной пометкой: "дегенеративная
грязь для грязных дегенератов!"), и юридическая литература. Он часами штудировал
книги по праву, накапливая знания, которые, как он надеялся, помогут изменить
его приговор. Также для этой цели он обстреливал залпами писем такие
организации, как Американский союз гражданских свобод и Канзасская ассоциация
юристов, - письмами, где он клеймил суд как "пародию на справедливый процесс" и
убеждал получателей помочь ему добиться пересмотра дела. Ему удалось склонить
Перри к написанию подобных прошений, но когда Дик предложил Энди последовать их
примеру и заявить протест, Эндрюс ответил: "Заботься о своей шее, а о своей я и
сам позабочусь" (на самом деле из всех частей тела Дика больше всего волновала
не шея. "Волосы лезут пучками, - жаловался он матери в другом письме. - Я в
ужасе. В нашей семье, насколько я помню, никто лысым не был, и мысль о том, что
я становлюсь старым лысым уродом, приводит меня в ужас").
Двое ночных охранников, придя на работу осенним вечером 1961 года, принесли
новость.
- Ну, - объявил один из них, - похоже, мальчики, скоро у вас появится
компания. - Значение этой фразы заключенным было ясно: имелось в виду, что два
молодых солдата, которых судили за убийство канзасского железнодорожника,
получили смертный приговор. - Да, сэр, - подтвердил охранник, - им назначили
смертную казнь.
Дик сказал:
- Не сомневался в этом. В Канзасе такое наказание очень популярно. Присяжные
раздают смертные приговоры словно леденцы на палочке.
Одному из солдат, Джорджу Рональду Йорку, было восемнадцать; его товарищ, Джеймс
Дуглас Латам, был на год старше. Оба были исключительно красивы, чем объясняется
тот факт, что на суд пришли толпы девиц подросткового возраста. Хотя осудили их
за одно убийство, они заявили, что во время своего веселого турне по стране
убили семерых.
Ронни Йорк, голубоглазый блондин, родился и вырос во Флориде, где его отец был
известным, хорошо оплачиваемым глубоководным водолазом. Йорки вели приятную и
уютную жизнь, которая вся была сосредоточена вокруг Ронни, обожаемого и
захваливаемого родителями и младшей сестрой. Жизнь Латама была, напротив, такой
же суровой и полной лишений, как у Перри Смита. Он родился в Техасе и был самым
младшим ребенком плодовитых, безденежных, вечно скандалящих родителей, которые,
когда наконец разошлись, бросили своих отпрысков на произвол судьбы, свободных и
никому не нужных, словно попрошайничающее перекати-поле. В семнадцать лет Латам
поступил на военную службу, чтобы иметь кров над головой; через два года за
самовольную отлучку он был посажен в лагерь в Форт-Худе, штат Техас. Там он
познакомился с Ронни Йорком, который тоже сидел за самоволку. Хотя они были
очень разные - даже физически, Йорк был высокий и флегматичный, а техасец был
маленького роста, с лисьими карими глазами, оживляющими симпатичное маленькое
личико, - в одном они сошлись полностью: мир мерзок, и всем, кто в нем живет,
лучше умереть. "Этот мир прогнил, - сказал Латам, - и на это можно ответить
только подлостью. Все понимают только одно - подлость. Спали человеку сарай - он
это поймет. Отрави его собаку. Убей его".
Ронни сказал, что Латам прав на все сто, и добавил: "В любом случае, если ты
кого убьешь, ты тому окажешь большую услугу".
Первыми, кому они решили оказать услугу, были две женщины из Джорджии,
респектабельные домохозяйки, которые на свою беду повстречались на пути Йорку и
Латаму вскоре после того, как смертоносная пара убежала из лагеря в Форт-Худе,
украла пикап и отправилась в Джэксонвилл, родной город Йорка. Столкновение
произошло на автозаправке в темных предместьях Джэксонвилла в ночь 29 мая 1961
года. Сначала дезертиры собирались посетить семью Йорка; но по приезде в город
Йорк решил, что было бы неблагоразумно обращаться к родителям, потому что отец
его порой проявлял весьма жесткий характер. Друзья обсудили это и, остановившись
на заправке, пришли к мысли поехать в Новый Орлеан. Рядом с ними заправлялся
другой автомобиль; две пышнотелых будущих жертвы, проведя весь день в магазинах
Джэксонвилла, возвращались домой в маленький городок на границе между Флоридой и
Джорджией. Увы, они сбились с дороги. Йорк, которого они спросили, как им ехать,
был сама любезность: "Вы просто следуйте за нами. Мы вас выведем на верную
дорогу". Но дорога, к которой он их вывел, на самом деле была далеко не верной:
узкая просека, ведущая в болото. Однако леди простодушно следовали за ведущим
автомобилем и вдруг увидели в свете фар, что любезные молодые люди приближаются
к ним пешком, а потом, слишком поздно, разглядели, что в руках у них черные
пастушьи бичи. Бичи принадлежали законному хозяину угнанного грузовика, пастуху;
это Латаму пришла в голову мысль использовать их в качестве удавки - что они и
сделали, предварительно ограбив женщин. В Новом Орлеане мальчики купили пистолет
и поставили на рукоятке две метки.
В течение следующих десяти дней к этим меткам прибавились новые. В Таллахоме,
штат Теннесси, они приобрели новенький красный "додж", застрелив его владельца,
коммивояжера; а в Иллинойсе, пригороде Сент-Луиса, убили еще двоих человек.
Канзасской жертвой, которая следовала за пятью предыдущими, был дед; его звали
Отто Зиглер. Это был шестидесятидвухлетний здоровый, приветливый старик... из тех,
что не проедут мимо застрявших на дороге автомобилистов, а обязательно предложат
свою помощь. Одним прекрасным июньским утром мистер Зиглер, проезжая по шоссе,
заметил на обочине красный "додж
...Закладка в соц.сетях
