Жанр: Драма
Хладнокровное убийство
...она сразу начала плакать и сказала мужу: "Любимый, у
меня нет денег". Он ласково погладил ее по руке и сказал: "Ну, не плачь,
дорогая. Ничего страшного. Просто я дал этим людям все деньги, которые у меня
были, но им нужно больше. Они думали, что у нас в доме есть сейф. Я им объяснил,
что нет". Дик поднял руку, словно собирался ударить его по губам, и сказал:
"Тебе было велено молчать!" Миссис Клаттер сказала: "Но мой муж говорит вам
святую правду. У нас нет сейфа". Дик огрызнулся: "Я отлично знаю, что есть. И я
не уйду, пока его не найду". Потом он спросил, где ее кошелек. Кошелек лежал в
ящике бюро. Дик вывернул его наизнанку. Там оказалась какая-то мелочь и пара
долларов. Я поманил Дика в коридор: хотел обсудить ситуацию. Как только мы
вышли, я сказал... Дунц перебил его и спросил, могли ли мистер и миссис Клаттер
подслушать их разговор.
- Нет. Мы не отходили далеко, чтобы не спускать с них глаз, но говорили шепотом.
Я сказал Дику: "Эти люди говорят правду. А врет как раз твой дружок Флойд Уэллс.
Нет здесь никакого сейфа, так что надо мотать отсюда". Но Дику было стыдно
признать свое поражение. Он сказал, что не успокоится, пока не обыщет весь дом.
Он сказал, что надо всех связать, и тогда у нас будет время на поиски. Спорить с
ним было невозможно, так он разгорячился. Он упивался тем, что все зависят от
его милости. Рядом с комнатой миссис Клаттер была ванная. Мы придумали запереть
родителей в ванной, потом разбудить детей, тоже запихнуть их сюда, а затем
выпускать их по одному и привязывать в разных частях дома. А когда мы найдем
сейф, сказал Дик, мы перережем им глотки. Стрелять нельзя, сказал он: слишком
много шума.
Перри нахмурился и потер колени.
- Дайте-ка вспомнить. После этого все как-то усложнилось. Сейчас я вспомню. Да.
Да, я взял стул из коридора и поставил его в ванной. Чтобы миссис Клаттер могла
сесть. Нам ведь сказали, что она инвалид. Когда мы их там запирали, миссис
Клаттер плакала и просила нас: "Пожалуйста, не причиняйте никому вреда.
Пожалуйста, не обижайте моих детей". А ее муж обнимал ее за плечи и говорил:
"Дорогая, эти парни не собираются никого обижать. Им просто нужны деньги".
Мы пошли в комнату мальчика. Он не спал и лежал так тихо, словно боялся
пошевелиться. Дик велел ему встать, но он замешкался, тогда Дик ударил его,
вытащил из кровати, и я сказал: "Не бей его, Дик". А мальчику - он был в одной
футболке - велел надеть штаны. Он надел синие джинсы, и как только мы заперли
его в ванной, из своей комнаты вышла девочка. Она была полностью одета, словно
проснулась уже давно. То есть на ней были носки, тапочки, кимоно, а волосы были
убраны под платок. Она пыталась улыбаться. Она сказала: "Господи, что это такое?
Какая-то шутка?" Но не думаю, что она приняла нас за шутников, особенно после
того, как Дик открыл дверь в ванную и затолкал ее туда...
Дьюи представил себе всю картину: члены семьи, кроткие и испуганные, но не
подозревающие о том, какая их ждет участь. Если бы Герб хотя бы на мгновение
заподозрил, что задумали эти грабители, он бы сопротивлялся. Он был человек
мягкий, но сильный и отнюдь не трус. Элвин Дьюи был его другом и точно знал, что
Герб дрался бы насмерть, защищая жизнь Бонни и своих детей.
- Дик остался караулить у двери ванной, а я пошел на разведку. Я обшарил комнату
девочки и нашел маленький кошелек, похожий на кукольный. Внутри лежал серебряный
доллар. Как-то так вышло, что я его уронил, он покатился по полу и закатился под
стул. Мне пришлось опуститься на колени. И в этот момент я как будто увидел себя
со стороны. Словно в каком-то психованном фильме. Меня чуть не стошнило. Я
почувствовал отвращение. Дик-то все болтал о сейфе богатого человека, а я здесь
ползаю на брюхе, чтобы украсть у ребенка серебряный доллар. Один доллар. И ради
него я ползаю на брюхе.
Перри стискивает колени, просит у детективов аспирин, благодарит Дунца за
таблетку, прожевывает ее и говорит:
- Но что поделаешь. Не стоит пренебрегать никакой добычей. Я обшарил комнату
мальчика. Там не было ни цента. Зато я вспомнил про бинокль, который видел в
кабинете мистера Клаттера. Я спустился за ним на первый этаж, потом отнес
бинокль и радио в машину. Снаружи было холодно и ветрено, и от этого мне стало
полегче. Луна светила так ярко, что видно было на много миль вокруг. И я
подумал: может, уйти отсюда к чертовой матери? Дойти до шоссе, поймать попутку.
Мне совсем не хотелось возвращаться в дом. И все же - как бы вам объяснить? - я
не мог собой распоряжаться. Как будто я читал какой-то рассказ. И должен бы
узнать, что будет дальше, чем все закончится. В общем, я снова поднялся наверх.
А потом... Что же было дальше? Ага, вот тогда-то мы их и связали. Первым - мистера
Клаттера. Мы вызвали его из ванной, я связал ему руки и отвел в подвал...
Дьюи перебил:
- Один и без оружия?
- У меня был нож.
- Но Хикок остался сторожить наверху? - уточнил Дьюи.
- Правильно, чтобы они не подняли шума. Но все равно, помощь мне была не нужна.
С веревкой я обращаться умею. Всю жизнь узлы вязал.
Дьюи спросил:
- Ты зажег фонарь или включил свет в подвале?
- Включил свет. Подвал был разделен на две части. В одной, судя по всему, была
комната для игр. Я отвел Клаттера в другую половину, там стоял котел. Я увидел у
стены большую картонную коробку. Коробку из-под матраца. Мне было неловко
просить его ложиться на холодный пол, поэтому я бросил на пол коробку, смял ее и
велел ему лечь на нее.
Водитель сквозь зеркальце заднего вида бросил на своего напарника
многозначительный взгляд, и Дунц легонько кивнул, признавая свое поражение. До
сих пор никто не разделял мнения Дьюи о том, что коробка от матраца была
положена на пол ради удобства мистера Клаттера, и на основании подобных намеков
и других мимолетных признаков нелогичного, эксцентричного сострадания детектив
пришел к выводу, что по крайней мере один из убийц не был совершенно лишен
сердца.
- Я связал ему ноги, потом привязал к ним его руки и спросил, не режут ли ему
веревки. Он сказал, что не слишком, но попросил не трогать его жену. Мол, не
нужно ее связывать - она не начнет кричать и не станет пытаться выбежать из
дома. Он сказал, что она много лет проболела и только-только начала
поправляться, а такой инцидент может замедлить ее выздоровление. Я знаю, что
ничего смешного в этом нет, но не мог удержаться от смеха - он еще говорил о
"замедлении".
Затем я привел вниз мальчишку. Сначала в ту же комнату, где был его отец.
Привязал его за руки к верхней паровой трубе. Но потом я подумал, что это
небезопасно. Он мог как-нибудь освободиться и развязать своего старика, или
наоборот. Поэтому я перерезал шнур и отвел мальчика в игровую, где стояла
удобная с виду кушетка. Я привязал его ноги к ножке кушетки, связал ему руки, а
потом сделал петлю вокруг его шеи так, чтобы, если он начнет вырываться, он стал
сам себя душить. Пока я колдовал над ним, я положил нож на такой... ну, что-то
типа сундука из кедра; он был только что покрыт лаком, и весь подвал им пропах.
Так он попросил, чтобы я не клал туда нож. Сундук он мастерил кому-то в подарок.
Кажется, он сказал, на свадьбу сестре. Когда я от него отошел, мальчик
раскашлялся, и тогда я подложил ему под голову подушку. Потом я выключил свет...
Дьюи спросил:
- Но рот им ты не заклеил?
- Нет. Рты мы стали заклеивать позже, после того, как я связал обеих женщин в
спальнях. Миссис Клаттер все еще плакала, но в то же время она попросила меня
проследить за Диком. Она не доверяла ему, а про меня сказала, что я приличный
молодой человек. Я в этом уверена, сказала она, и заставила мне ей пообещать,
что я не дам Дику причинить кому-нибудь вред. Я думаю, что на самом деле она
имела в виду дочку. Я и сам за нее волновался. Я подозревал, что Дик кое-что
замышляет, а мне это было не по душе. Когда я связал миссис Клаттер, само собой,
оказалось, что Дик уже притащил девочку в спальню. Она лежала в кровати, а он
сидел на краешке и с ней разговаривал. Я это дело пресек; велел ему поискать
пока сейф. После того как он ушел, я связал ей ноги вместе, а руки связал за
спиной. Потом я накрыл ее, подоткнул покрывало, так что снаружи оставалась
только голова. Возле кровати стояло небольшое мягкое кресло, и я решил немного
отдохнуть; ноги у меня горели - то по лестнице вверх-вниз, то на коленях ползай.
Я спросил Нэнси, есть ли у нее друг. Она сказала: да, есть. Она изо всех сил
старалась держаться раскованно и дружелюбно. Она мне очень понравилась. Милая
девочка, очень красивая и никакая не испорченная, ничего такого. Она мне о себе
довольно много успела рассказать. О школе, о том, что она собирается поступить в
университет изучать музыку и искусство. О лошадях. Сказала, что после танцев
больше всего любит скакать на лошади, и я ей рассказал, что моя мать была
чемпионкой родео.
Еще мы говорили о Дике; понимаете, любопытно мне стало, что он ей нарассказывал.
Кажется, она его спросила, почему он занимается такими делами. Грабит людей. Ха,
он ей наплел какую-то душещипательную муть - якобы он сирота и рос в приюте, и
никто его никогда не любил, и из родни у него была только сестра, которая жила с
мужчинами, а они не брали ее замуж. Все время, пока мы говорили, до нас
доносилась сумасшедшая беготня снизу. Дик искал сейф. Заглядывал за картины.
Простукивал стены. Тук-тук-тук. Словно какой-то психованный дятел. Когда он
вернулся, я, просто чтоб уж совсем его опустить, спросил, нашел ли он сейф.
Ясное дело, ничего он не нашел, но сказал, что в кухне нашел еще один кошелек. С
семью долларами.
Дунц спросил:
- Сколько вы к этому моменту уже находились в доме?
- Около часа.
- А когда вы заклеили жертвам рты?
- Сразу после этого. Начали с миссис Клаттер. Я заставил Дика мне помогать -
потому что не хотел оставлять его наедине с девочкой. Я нарезал пластырь
длинными полосами, а Дик обмотал ими голову миссис Клаттер, словно мумию. Он
спросил ее: "Чего вы все плачете? Вас же никто не трогает", - потом выключил
лампу возле ее кровати и сказал: "Спокойной ночи, миссис Клаттер. Спите". Потом,
когда мы шли по коридору в комнату Нэнси, он мне сказал: "Сейчас я откупорю эту
малышку". А я сказал: "Ага. Только сначала тебе придется меня убить". Кажется,
он даже подумал, что ему послышалось. Он сказал: "А тебе-то что? Черт, ну
хочешь, тоже вставишь ей потом". Я таких просто презираю - кто не умеет своими
сексуальными желаниями управлять. Господи, как я ненавижу такие вещи. Я ему
сказал прямо: "Оставь ее в покое, а не то я разбушуюсь". Ух, как ему это не
понравилось, но он понял, что сейчас нет времени устраивать тут кровавую драку.
Так что он сказал: "Ладно, дружок. Раз тебе не нравится, не будем". В итоге мы
так ей рот и не заклеили. Мы погасили свет в коридоре и спустились в подвал.
Перри колеблется. Он задает вопрос, но высказывает его в форме утверждения:
"Держу пари, он ни слова не сказал о том, что хотел изнасиловать девочку".
Дьюи подтверждает, что он прав, но добавляет, что если не считать явно
скорректированного описания собственного поведения, история Хикока совпадает с
тем, что говорит Смит. Детали отличаются, диалоги не идентичны, но в главном оба
рассказа - по крайней мере до сих пор - подтверждают друг друга.
- Возможно. Но я знал, что он не скажет про девочку. Готов был поставить
последнюю рубашку.
Дунц сказал:
- Перри, я вел счет лампам. По моим подсчетам, после того как вы погасили свет
наверху, дом оказался в темноте.
- Правильно. И больше мы свет не зажигали. Только фонарь. Дик нес фонарик, когда
мы пошли заклеивать рот мистеру Клаттеру и мальчишке. Прямо перед тем, как я
залепил ему рот, мистер Клаттер меня спросил - и это были его последние слова, -
как там его жена, все ли с ней в порядке, и я ему сказал, что с ней все
прекрасно, она легла спать, и еще сказал, что уже недалеко утро, их обязательно
кто-нибудь найдет, и тогда все это: мы с Диком и все остальное - покажется им
далеким сном. Я не заговаривал ему зубы. Я на самом деле не хотел причинять ему
никакого зла. По-моему, он был очень славным джентльменом. Спокойным, вежливым.
Так я думал вплоть до той секунды, когда перерезал ему горло.
Погодите. Я опять забегаю вперед. - Перри хмурится. Он начинает растирать
колени; раздается лязг наручников. - Потом, то есть после того, как мы им
заклеили рты, мы с Диком отошли в угол обсудить наше положение. Помните, мы же
вроде как повздорили. В тот момент меня чуть не тошнило, когда я думал, что
когда-то восхищался им, упивался его хвастовством. Я ему сказал: "Ну что, Дик?
Колеблешься?" Он не ответил. Я сказал: "Если оставить их в живых, маленьким
сроком мы не отделаемся. Десять лет, самое меньшее". Он по-прежнему молчал. В
руках у него был нож. Я попросил у него этот нож и сказал: "Ну хорошо, Дик. Пора
приступать". Но я не собирался этого делать. Я хотел вызвать его на блеф,
заставить его меня отговаривать, заставить его признать, что он притворщик и
трус. Видите ли, между нами с Диком что-то было. Я встал на колени около мистера
Клаттера, и боль в суставах напомнила мне о том чертовом долларе. Серебряный
доллар. Позор. Отвращение. И они еще мне запретили возвращаться в Канзас. Но я
не понимал, что я делаю, пока не услышал звук. Как будто кто-то тонет. Крик изпод
воды. Я вручил Дику нож и сказал: "Прикончи его. Тебе станет лучше". Дик
попытался - или притворился, что пытается. Но у этого человека сил было на
десятерых - он наполовину вырвался из веревок, руки у него уже были свободны.
Дик запаниковал. Ему хотелось побыстрее слинять. Но я не дал ему уйти. Этот
человек все равно умер бы, я знаю, но я не мог его так оставить. Я велел Дику
держать фонарь и светить мне, а сам прицелился из ружья. Комната просто
взорвалась. Стала голубого цвета. Просто вспыхнула синим. Боже, я не могу
понять, почему грохота не было слышно за двадцать миль. Этот грохот звучал в
ушах Дьюи, почти оглушал его и заслонял тихий шепчущий голос Смита. Но голос
затягивал, извергая поток звуков и образов: Хикок ищет пустую гильзу; спешка,
спешка, голова Кеньона в круге света, ропот приглушенной мольбы, потом Хикок
снова ползает в поисках стреляной гильзы; комната Нэнси. Нэнси слушает, как
сапоги скрипят по деревянной лестнице, поднимаясь к ней. Глаза Нэнси, Нэнси
видит, как свет фонарика ищет цель ("Она сказала: "О нет! Пожалуйста! Нет! Нет!
Нет! Нет! Не надо! О, пожалуйста, не надо! Пожалуйста!" Я передал ружье Дику и
сказал ему, что я свою часть сделал. Он прицелился, и она отвернула лицо к
стене"); темный коридор, убийцы спешат к последней двери. Возможно, после всего,
что она услышала, Бонни благословила их скорый подход.
- Эту последнюю гильзу мы заколебались искать. Дик нашарил ее под кроватью.
Потом мы закрыли дверь спальни миссис Клаттер и спустились в кабинет. Мы
подождали там, как и тогда, когда только вошли. Глянули сквозь жалюзи, не
шныряет ли поблизости работник или еще кто-нибудь, кто мог бы слышать выстрелы.
Но все было по-прежнему - ни звука. Только ветер - и еще Дик, который дышал так,
словно за ним волки гнались. Тут же, за несколько секунд до того, как мы
подбежали к машине и уехали, я решил, что пристрелю Дика. Он много раз повторял,
вколачивая в меня эту мысль: никаких свидетелей. И я подумал: он и есть
свидетель. Не знаю, что меня остановило. Видит Бог, надо было мне так и сделать.
Пристрелить его, сесть в машину и ехать не останавливаясь, пока не окажусь в
Мексике. Затеряться там навсегда.
Тишина. Следующие десять миль трое мужчин едут молча.
В молчании Дьюи кроются скорбь и глубокая усталость. Он стремился точно узнать,
"что произошло той ночью". Теперь он уже дважды услышал об этом, и две версии
были очень похожи, единственное серьезное несоответствие было в том, что Хикок
приписывал все четыре убийства Смиту, в то время как Смит говорил, что обеих
женщин застрелил Хикок. Но признания, хотя они давали ответы на вопросы как и
почему, напрочь разрушали его представления о четком, спланированном
преступлении. Убийства были психологическим несчастным случаем, по сути дела,
актом безличным; жертвы могли точно так же быть убиты молнией. Если бы не одно
отличие: они испытали продолжительный ужас, они страдали. И Дьюи не мог забыть
об их страданиях. Тем не менее он мог смотреть на человека, сидевшего рядом с
ним, без гнева - пожалуй, даже с некоторым сочувствием - ведь жизнь Перри Смита
вовсе не была медом, это были жалкие, уродливые и одинокие скитания от одного
миража к другому. Сочувствие Дьюи, однако, было не настолько глубоко, чтобы
допустить прощение или снисхождение. Детектив надеялся увидеть Перри и его
сообщника на виселице - повешенными спиной к спине. Дунц спросил Смита:
- Кстати, сколько денег вы нашли у Клаттеров?
- От сорока до пятидесяти долларов.
Среди животных Гарден-Сити есть два серых кота, которые всегда вместе, - тощие,
грязные существа с необычными повадками. Главный обряд дня они совершают в
сумерках. Сначала они несутся по Мэйн-стрит, останавливаясь, чтобы тщательно
обследовать передние решетки автомобилей, особенно тех, что оставлены на стоянке
перед двумя отелями, "Виндзором" и "Уорреном", поскольку именно из этих машин,
принадлежащих, как правило, приезжающим издалека, можно извлечь ворон, синиц и
воробьев, которые безрассудно перелетают дорогу перед близко идущим транспортом.
Пользуясь когтями как хирургическими инструментами, коты вытаскивают из решеток
каждую пернатую жертву. Завершив свой рейд на Мэйн-стрит, они неизменно
поворачивают на Грант-стрит и вприпрыжку мчатся к площади перед зданием суда -
еще одному из их охотничьих угодий, к тому же в среду, 6 января, весьма
многообещающему, ибо все окрестные дворы были уставлены машинами, доставившими в
город часть той толпы, что собралась на площади.
Толпа начала скапливаться к четырем, поскольку именно этот час прокурор округа
назвал как возможное время прибытия Хикока и Смита. После того, как в
воскресенье вечером по телевидению было объявлено о том, что Хикок сделал
признание, в Гарден-Сити сразу же стянулись журналисты всех мастей и
направлений: представители ведущих служб новостей, фотографы, кинохроникеры и
телеоператоры, репортеры из Миссури, Небраски, Оклахомы, Техаса и, конечно, из
самого Канзаса - всего человек двадцать - двадцать пять. Многие из них ждали уже
три дня, не имея иной работы, кроме как брать интервью у дежурного с
автозаправочной станции, Джеймса Спора, который, увидев опубликованные
фотографии обвиняемых в убийстве, опознал в них клиентов, купивших у него
горючего на три доллара и шесть центов в ночь холкомбской трагедии.
Эти профессиональные наблюдатели готовились запечатлеть возвращение в Канзас
Хикока и Смита, и капитан Джеральд Марри из дорожно-патрульной службы
зарезервировал для них вполне достаточно места перед входом в здание суда -
возле ступеней, по которым задержанные должны были подняться на пути в окружную
тюрьму, которая занимает верхний этаж четырехэтажного здания. Один из
репортеров, Ричард Парр из "Канзас-Сити стар", раздобыл копию номера "Лас-Вегас
сан", выпущенного в понедельник. Заголовок газеты вызвал взрыв смеха: СУЩЕСТВУЕТ
ОПАСНОСТЬ, ЧТО ПОДОЗРЕВАЕМЫХ В УБИЙСТВЕ ЛИНЧУЕТ ТОЛПА. Капитан Марри заметил:
"Что-то на линчевание все это не очень похоже".
Действительно, общество, собравшееся на площади, шло встречать парад или пришло
на политическое собрание. Школьники, и среди них бывшие одноклассники Нэнси и
Кеньона Клаттеров, пели гимны болельщиков, надували пузыри из жевательной
резинки, поглощали хот-доги и газировку. Матери успокаивали ревущих младенцев.
Мужчины расхаживали, посадив на плечи маленьких детей. Пришли бойскауты - целый
отряд. И немолодые члены женского клуба любительниц бриджа присутствовали в
полном составе. Мистер Дж. П. (Джеп) Адаме, глава местного ветеранского
комитета, явился вдруг в таком странном твидовом одеянии, что кто-то крикнул
ему: "Эй, Джеп! Чего это ты вырядился в женское платье?" - оказалось, что мистер
Адаме второпях, боясь опоздать к началу представления, по ошибке надел пальто
своей секретарши. Корреспондент с радио брал интервью у горожан. Он задавал всем
один и тот же вопрос; какого наказания, по их мнению, достойны те, "кто совершил
столь гнусное преступление", и большинство опрошенных говорили: "Ну вы спросите"
или: "Откуда же мне знать", один школьник ответил: "Я думаю, что нужно их
запереть в одной камере до конца жизни. Никогда не пускать никаких посетителей.
Чтоб они сидели и до конца жизни глядели только друг на друга". А коренастый,
важно расхаживающий мужчина сказал: "Я верю в высшую меру наказания. Ведь и в
Библии сказано - око за око. И при этом все равно с них взыскивается в четыре
раза меньше!"
Пока было солнце, день оставался сухим и теплым - октябрьская погода в январе.
Но когда солнце село, когда тени гигантских деревьев встретились и перемешались,
холод и темнота оглушили толпу. Оглушили и разогнали: к шести часам осталось не
больше трехсот человек. Корреспонденты, проклиная неуместную задержку,
притоптывали ногами и растирали замерзшие уши закоченевшими без перчаток руками.
Внезапно южная сторона площади затрепетала. Показались машины.
Хотя ни один из журналистов не верил в то, что в отношении подозреваемых будет
применено насилие, некоторые предрекали, что прозвучат злобные выкрики. Но когда
в толпе увидели убийц под конвоем патрульных в синей форме, люди затихли, словно
поразившись их человечьему обличью. Белолицые мужчины в наручниках стояли и
моргали, ослепленные фотовспышками и прожекторами. Операторы проследовали за
обвиняемыми и полицейскими в здание суда и, поднявшись на три лестничных
пролета, сфотографировали захлопнувшуюся за преступниками дверь окружной тюрьмы.
На площади никто не задержался, ни из журналистской братии, ни из горожан.
Теплые комнаты и горячий ужин поманили их домой, и как только все разошлись,
оставив холодную площадь двум серым котам, удивительная осень тоже ушла; пошел
первый в этом году снег.
Часть 4 ПЕРЕКЛАДИНА
На четвертом этаже здания суда округа Финней мирно уживаются строгость казенного
учреждения и домашний уют. Окружная тюрьма обеспечивает первое качество, а так
называемая резиденция шерифа, симпатичная квартирка, отделенная от тюрьмы
надежными стальными дверьми и коротким коридором, добавляет к нему второе.
В январе 1960 года шериф Эрл Робинсон в своей резиденции фактически не жил.
Квартиру занимали заместитель шерифа и его жена, Вендель и Джозефина (Джози)
Майеры. Майеры были женаты больше двадцати лет и сделались очень похожи:
высокие, обладающие солидным весом и силой, широкими ладонями и квадратными
спокойными и добродушными лицами - последнее особенно относится к миссис Майер,
прямой и практичной женщине, которая при этом кажется осиянной ореолом
мистической безмятежности. Как помощнице заместителя шерифа ей приходится много
трудиться. В промежутке между пятью утра, когда она начинает день с прочтения
главы из Библии, и десятью вечера, когда она ложится спать, Джозефина Майер
готовит и шьет для заключенных, штопает и стирает их белье, замечательно
заботится о муже и наводит порядок в их пятикомнатной квартире с дорогими ее
сердцу пухлыми подушечками, мягкими стульями и кружевными занавесками сливочного
цвета. У Майеров одна дочь, которая уже вышла замуж и живет в Канзас-Сити, так
что теперь они одни - вернее, как говорит миссис Майер, "одни, если не считать
тех, кто попадает в женскую камеру".
Всего в тюрьме шесть камер; шестая, предназначенная для заключенных женского
пола, располагается отдельно от прочих прямо в самой резиденции шерифа -
примыкает к кухне Майеров.
- Но, - говорит Джози Майер, - это меня не беспокоит. Я люблю компанию. Люблю,
когда есть с кем поговорить, пока хлопочешь на кухне. Обычно этих женщин можно
только пожалеть. Случайно влипли, бедняжки, и только. Иное дело Хикок и Смит.
Насколько я знаю, Перри Смит был первым мужчиной, которого поместили в женскую
камеру. Дело в том, что шериф хотел до окончания суда держать их с Хикоком
порознь. В тот день, когда их привезли, я готовила шесть пирогов с яблоками и
пекла хлеб, а сама все время поглядывала на площадь. Кухонное окно выходит прямо
на нее, и все, что там делалось, было видно как на ладони. Я не подсчитывала, но
на вид там была толпа в несколько сотен человек. Они все ждали, когда привезут
парней, убивших семью Клаттеров. Я ни с кем из Клаттеров не встречалась, но судя
по тому, что о них говорят, это были прекрасные люди. То, что с ними произошло,
трудно простить, и Вендель опасался, что толпа, увидев Хикока и Смита, чтонибудь
над ними учинит. Он боялся, что их попытаются прикончить. Поэтому сердце
у меня забилось, когда я увидела, как подъехали машины и разные фоторепортеры с
газетчиками засуетились и стали пробиваться вперед; но к тому времени уже было
темно, часов шесть вечера, и холодно - больше половины народу сдалось и ушло
домой. Те, кто остался, даже слова не проронили. Только глазели.
Позже, когда парней привели наверх, я увидела сначала Хикока. Он был в легких
летних штанах и старой байковой рубашке. Удивляюсь, как он в такой мороз не
схватил воспаление легких. Но вид у него был болезненный. Он казался белым как
привидение. Наверное, это жуткое ощущение - идти сквозь толпу незнакомых людей,
которые знают, кто ты такой и что совершил. Потом привели Смита. У меня был
готов для них ужин: горячий суп, кофе с бутербродами и пирог. Обычно у нас
кормят только два раза в день. Завтрак в семь тридцать, основная еда в четыре
тридцать. Но я не хотела, чтобы эти друзья легли спать на голодный желудок; я
думаю, они и без того неважно себя чувствовали. Но когда я принесла Смиту на
подносе ужин, он сказал, что не хочет есть. Он стоял ко мне спиной и глядел в
окно. Из этого окна вид такой же, как и из моего кухонного: деревья, площадь и
крыши домов. Я ему говорю: "Вы бы хоть попробовали суп, он овощной, и не из
консервов. Я его сама
...Закладка в соц.сетях
