Жанр: Драма
Арбат, режимная улица
...ороду, ибо какой же это водовоз без бороды!
Вот и сейчас перед Дыхесом стоял мальчик со скрипкой. Вокруг него вертелись папа
и мама, и бабушка, и дедушка! Мама советовала, как выставить ножку, папа
показывал, как держать головку, бабушка натирала смычок канифолью, а дедушка
учил, как водить смычком. Но вот мальчик взял в руки скрипку, тронул ее смычком,
будто спросил ее о чем-то, и вдруг заплакал, и скрипка тоже заплакала, А.
мальчик водил по ней смычком: "Плачь, плачь!" И уже никто не знал, кто это
плачет: мальчик или скрипка. И мама, и папа, и бабушка, и дедушка тоже плакали,
и теперь было ясно видно, что совсем не знают они, как надо выставить ножку, как
держать голову, как водить смычком, - зря они советовали, и если бы их сейчас
спросить, они бы сами сказали, что зря. Все плакали, один Дыхес не моргнул даже
глазом. Он долго смотрел на мальчика и вдруг сказал: "Зуб у него как-то не так!"
- и отвернулся.
Тут тетка придвинула меня вплотную к господину Дыхесу и сказала:
- Вот золотой мальчик!
Господин Дыхес взглянул на меня и пощупал голову с таким видом, будто хотел
осведомиться, что в ней: мозги или солома. И все хотели, чтобы Дыхес сказал:
"Солома!" Но он сказал: "Мозги! - хоть с гримасой и с поправкой. - Мозги,
которые еще надо вправлять и вкручивать, чтобы они сидели на месте".
Господин Прозументнк выставил старшего Прозументика, чтобы Дыхес пощупал и его
голову и задал обязательно такой вопрос, на который он может умно ответить, и
даже советовал Дыхесу: "Спросите, как зовут его папу..."
Господин Дыхес взял толстую русскую книгу в бархатном переплете, с серебряными
застежками и, раскрыв ее, стал перелистывать и все хмыкал: "Какая, мол, умная
книга".
Остановившись на какой-то странице, он положил книгу передо мной; она лежала
так, как держал ее господин Дыхес - ногами вверх. Но когда я посмотрел в лицо
ему и хотел перевернуть книгу, тетка так меня ущипнула, что я понял: правильно
лежит книга, всегда так лежала, с тех пор как люди стали читать.
И так, вглядываясь в опрокинутые буквы, я стал читать, а он, улыбаясь, водил
пальцем по строчкам, нараспев повторяя то, что я читал, и лицо его было такое
довольное, точно это он написал книгу. Буквы, как муравьи, разбегались в разные
стороны, а потом сбегались и танцевали в воздухе: вдруг какая-нибудь буква
кувыркнется и улетит, а вслед за ней и другие буквы. И я бросил вглядываться в
них и стал выдумывать свое и про свое, а господин Дыхес водил пальцем по
строчкам а нараспев повторял все, что я выдумывал. При этом он оглядывал всех с
улыбкой: "Какая умная книга!" А господин Прозументик говорил, что такому
мальчику нельзя давать такую умную книгу; надо ее отдать Прозументикам, и тогда
- сколько в книге ума, они прибавят еще свой ум, и выйдет так умно, что никто и
понять не сумеет.
- Скажи а-а-а! - сказал вдруг господин Дыхес и поднял палец.
- А-а-а!
- А ну, а ну повтори! - воскликнул он, держа палец наподобие камертона и
прислушиваясь.
- А-а-а!
- Нет, певец из него не выйдет, - объявил господин Дыхес. - Это же смешно -
представить его в опере! Правда, смешно?
И папы в котелках, и мамы в кружевах, и интеллигентные бабушки, и розовые
дедушки сказали:
- Конечно смешно!
- Он лентяй! - сказала неизвестно откуда взявшаяся госпожа Гулька и наставила на
меня клюку.
- Заразный! - воскликнула мадам Канарейка.
- Вор! - сказал "Диамант и братья".
- Чем же он может быть? - стали думать они.
- Пусть он тряпки собирает, - предложил маленький мальчик в матроске, и все
тотчас же закричали, какой он умный мальчик, и спрашивали, кто его папа.
Предлагали отдать меня собачнику, в баню веники делать, ведра выносить, мух
отгонять, хрен натирать.
А тетка моя все толковала, что я - певец и такого певца еще не было и не будет.
- Когда он пел на свадьбе, ангелы на седьмом небе радовались, - говорила она. -
Вы хотите быть на седьмом небе?
Господин Дыхес хотел быть на седьмом небе.
Он сел в мягкое кресло, заложив ножку на ножку, взял с вазы конфетку, икнул и
стал сосать конфетку и слушать, то ковыряя в зубах, то дрыгая ножкой, особенно
на переливах. И все ахали: как чувствует пение, какой знаток!
Я заливаюсь, а господин Дыхес сосет конфетку и то чавкает, то языком
прищелкивает. Но вдруг он, пригнув голову, затих и даже конфетку перестал
сосать, не шелохнется, не икнет и даже выпучил глаза. Тетка, сложив ручки в
умилении, стояла и слушала и все оглядывалась: все ли сложили ручки в умилении?
Вдруг господин Дыхес закричал:
- Ай-яй-яй!
Тотчас все забеспокоились. "Слишком громкая нота!" - сказали одни. "Наоборот,
слишком слабая", - сказали другие.
- Ай-яй-яй! - повторил господин Дыхес и, показывая на пятку, засмеялся.
Выяснилось, что у господина Дыхеса щекотнуло в пятке.
- Я все прислушивался, защекочет или не защекочет, - рассказывал Дыхес,
необычайно возбужденный.
А они уже обсуждали, какое это предзнаменование, и рассказывали друг другу
разные исторические случаи щекотания в пятках.
Заиграла музыка, заорали граммофоны, раскрылись двери, и торжествующая стряпуха
внесла фаршированную щуку, которая была приветствуема одобрительным шепотом
гостей.
- Гости! - грубым голосом сказал Дыхес. - Я уже вижу, вам хочется до щуки?
- Щука их уже волнует, - сказала мадам Канарейка и посмотрела сквозь стеклышко,
желая разглядеть волнение.
Гости застенчиво улыбнулись, как бы хотели сказать, что это, может, и
неприлично, и слабость характера, но щука их действительно волнует.
Дыхес выставил ножку, подхватил мадам Канарейку, которая уже стояла возле него,
зная, что он сейчас кого-нибудь подхватит, и двинулся к щуке. А за ним и мосье
Франсуа, как бы неся шлейф мадам Канарейки, Глюк и Цалюк, мадам Пури и мадам
Тури, дама в тюрбане и дама в бурнусе, и член правления банка, все держа палец у
виска.
С шумом рассаживались гости, улыбаясь щуке.
- Когда я сажусь за стол, - сказал господин Дыхес, завязывая белую салфетку, - я
люблю, чтобы все, что стоит на столе, было красно, как оскобленная собака, и
жирно, как свинья. - И концы салфетки зашевелились по бокам его розового лица,
как два свиных уха.
Господин Дыхес выпил перцовой водки и, покрутив головой, посмотрел на гостей:
"У-у-у, горько!" - и закусил медвяным тортом; потом налил лимонной водки и,
выпив, тоже покрутил головой и опять взглянул на гостей: "Кисло" - и закусил уже
миндалем; тут он придвинул графинчик с малиновой и, поглядев на гостей, грубо
спросил:
- А что, гости, я думаю, вам тоже хочется? Гости задрожали.
- К счастью! - крикнул господин Дыхес, выпивая рюмку малиновой и закусив
потрохами, приговаривая: - Люблю потроха!
- К счастью! - закричали гости, выпивая, кто - перцовую, кто - лимонную, а кто -
малиновую, закусывая медвяным тортом, или миндалем, или потрохами, приговаривая:
- Хороши у Дыхеса потроха!
- Слава тому, кто дал нам счастье дожить до этого дня! - воскликнул со слезами
на глазах господин с брюхом и усами, намекая на Бога, но глядя на Дыхеса, и пока
остальные выпили по рюмке перцовой, лимонной или малиновой, он выпил три раза -
и перцовой, и лимонной, и малиновой.
Стали делить рыбу.
Тут вскочил Кукла в своей соломенной панамке язакричал торжественно:
- Господину Дыхесу голову, потому что он - голова!
- Господину Дыхесу голову, - повторило несколько голосов, и Рацеле улыбнулась
голове, как бы надеясь, что голова передаст Дыхесу, что Рацеле ей улыбнулась.
- А господину Меньке хвост, потому что он - хвост! - прокричал ехидным голосом
Кукла.
- Господину Меньке хвост! - закричали все, ликуя оттого, что он - хвост, а не
они.
- А мне все остальное, - сказал Кукла, - потому что я люблю все остальное.
Все засмеялись, но забрали все остальное и оставили Кукле самый скверный кусок,
ближайший к хвосту. А служке, который только что объяснял, что щука над всеми
рыбами рыба, не дали ни куска, и меламеду Алеф-Бейз, сколько ни произносил он
"э", тоже не дали ни куска, и он глядел на пустое блюдо с разинутым ртом,
произносящим "э"; а Цацель, не посмевший даже сесть за стол, ходил на цыпочках,
все боясь, как бы не сказали, что он мешает есть щуку.
В это время раздались крики, и в залу, где ели и пили, ворвались косматые
женщины с мыловаренного завода. Гости закривили носами, некоторые даже икнули, а
мосье Франсуа тотчас замахал розовым платочком, и запахло фиалкой, ландышем и
кипарисом.
- Я спрашиваю, зачем они пришли? - закричал Дыхес. - Что, я замков уже не имею
на своих дверях, вышибал я не имею, скотов я не имею? - закричал он, с
ненавистью глядя на красную рожу, стоявшую на пороге с поленом в руке. - Я рюмку
водки спокойно выпить не могу? И вторую рюмку, и третью рюмку!...
- Не кричите, господин Дыхес, - сказала одна из женщин, - выслушайте евреев.
- Что, пахнет там плохо? - спросил он таким тоном, что ясно было - он уже знает
заранее, зачем они пришли.
- Собачьим салом пахнет,- заплакала женщина с ребенком на руках. - Уже даже от
ребенка пахнет собачьим салом, от бублика его пахнет.
- А что, духи, наверное, лучше пахнут? - снова спросил Дыхес.
- Лучше, господин Дыхес, лучше, - утирая слезы, ответила женщина.
- Ну, так если бы там пахло духами, я бы сам пошел туда понюхать, и все мои
гости пошли бы. Правда, гости?
И гости засмеялись и сказали: да, они пошли бы.
- Кровью харкаем, кровью дышим, - шептала женщина.
Но ее не слушали, гости смеялись, запивая смех водкой и заедая щукой и мясом,
густо намазывая горчицей, прибавляя еще хрен и рассол.
- Думаете, я не знаю, кто вам кусок красного мяса показал? Я знаю этого
каторжника, уже Бульба за ним сегодня придет.
- Вы не поймаете Самсона! - закричали женщины...
Непонятный мне человек однажды появился у нас во дворе, в широкополой шляпе,
какие у нас в местечке никто и не носил, в клетчатой куртке и неслыханно высоких
ботинках, шнурованных до колен, длинноволосый, как поп; я даже пуговицу
отстегнул, подумав, что это поп.
Чижик со своей голубятни сразу же стал рассматривать его шляпу, Юкинбом вышел и
разглядывал клетчатую куртку, а Ерахмиель, высунув в окошко патлатую свою
бороду, изучал его ботинки с интересом сапожника. Это был Самсон - сын соседки
нашей, бабушки Менихи.
Самсон весь день ходил по местечку в своих неслыханных ботинках: то я видел его
на гребле беседующим с мужиками, приехавшими на ярмарку, то у мельницы среди
грузчиков, белых от муки, то среди краснокожих биндюжников, грубыми голосами
расспрашивающих его, как и что; то в кузне Давида, молчаливо наблюдающим за
огнем, как бы что-то вспоминая, то у ворот, среди женщин, мечтающих о курице на
субботу.
Иногда сын бабушки Менихи уходил из города с мешком на спине, где был утюг,
большие портняжные ножницы, мотки черных и белых ниток: все, что нужно для
бродячего портного, которых много в те годы ходило по шляхам Украины от села к
селу. Там в крестьянских хатах пели они песни еврейских портных, накладывая
заплаты на свитки и шубы.
Я обычно провожал его в эти путешествия за город.
Приличный мальчик Котя предлагал мне пупочек из бульона, лишь бы я сказал, куда
я ходил, но я молчал. Тогда он вынимал из кармана серебряный грецкий орех, в
котором, казалось, заключено было все счастье мира, но я со слезами на глазах
молчал, потому что Самсон велел молчать.
Возвращался он из путешествий, но мотки черных и белых ниток были целы.
- Я вышиваю красными нитками, - говорил он. Котя вертелся вокруг, выглядывая:
целы ли мотки ниток, но вместо мотков я показывал ему фигу, а Котя, плача, бежал
к маме и говорил, что я его ударил. Странные слухи передавались с уха на ухо.
- Он хочет царя сбросить и сесть на его место, - говорили одни.
- Он звездочет, - говорили другие...
- Он бомбист, он бомбы делает! - кричал сейчас Дыхес. - Кто хочет надбавки, со
мной не имеет дела. Ша! Идите домой, ложитесь животом на печку, и пусть вам наш
великий Бог даст надбавку. Что вы хотите - мои кишки вырвать? - заревел он вдруг
и запрыгал на стуле. - Садитесь, пейте, грызите, рвите с Дыхеса.
- Ты хоть помри, - закричала на него женщина, и ребенок ее заплакал. - Но мы
тоже кушать хотим. И мы выйдем через парадный ход и выломаем все двери!...
Господин Дыхес даже подпрыгнул от удивления.
- Вы, хозяева, вы - злодеи, - сказала женщина. - В ваших стаканах не вино - наша
кровь, посмотрите, какая она красная и сладкая. Вы пьете и еще смеетесь - вам
сладко? Вы думаете - всегда война, и всегда ваше счастье, и всегда вы будете
спать на мягких перинах?
- Хозяин! - закричали все женщины. - Мы выжжем серной кислотой твои рыжие глаза.
- Ой, люди, - закричал Дыхес, - у меня уже нет глаз!
- Ой, у нас уже нет глаз, - повторили гости.
- Кто обижает моих гостей? Где мое вино? Где моя водка? - заревел Дыхес, когда
женщин выгнали.
Из погреба точно из-под земли выкатили бочонок водки; свистком она свистела,
кипятком она кипела.
Десять стряпух, с отблеском печей на лицах, внесли на вытянутых руках большие
блюда дымящегося мяса, еврейского мяса, залитого огненными соусами, то круто
заперченного, то заслащенного изюмом.
Как лебеди плыли гуси.
- Гости, будем кушать, будем пить! - закричал Дыхес, как труба.
Запрокинув головы, гости выливали соус в глотку и сообщали друг другу - кисло
это или сладко. Они как бы невзначай выуживали крылышки, а некоторые, заметив
пупок, расправляли усы и ртом вылавливали пупок и, съев его, смотрели на хозяина
с благодарностью.
- Жрите, гости! - говорил Дыхес.
Телячьи грудки, копченые языки, паштеты, шпинаты, форшмаки, нашпигованное и
рубленое, мучное и овощное, мясо, печенное на углях, и мясо, сваренное на пару.
Господин с брюхом и усами, который советовал пробовать сначала на один зуб, жрал
сразу всеми зубами. В руках он держал баранью ногу и ел ее с увлечением, два
раза он уже подавился.
Соседи стучали кулаками по его спине, и, отдышавшись, он снова брался за баранью
ногу. Я смотрел на него, а он все ел, прогоняя меня глазами. Покончив с бараньей
ногой и вздохнув, он взялся за бараний бок.
Приказчики вежливо сидели за столом, и, пока хозяин смотрел на них, они, как
птицы, клевали ягодки и орешки, но когда хозяин опускал глаза в тарелку, брались
за самые жирные куски и закладывали за одну щеку и за другую; если же хозяин
вдруг взглянет, делали вид, что клюют ягодки и орешки. И они уже дважды снимали
котелки и вытирали с лысенок пот.
А гостей обносили холодным и горячим, заливным и подливным. Была уж челюстям
работа, чреву забота, когда дело дошло до гуся со сладкими орехами и они
захрустели на зубах, гости не могли нарадоваться и говорили: "Вот это гусь, гусь
из гусей!" А некоторые даже кричали: "Спасибо Дыхесу за гуся!"
Подали кугель из лапши с изюмом, и кугель из лапши с медом, и кугель из лапши с
творогом, и кугель мучной с вареньем, и мучной с салом, и медвяные торты, и
яичные торты, и миндальные торты, и струдели с изюмом, и струдели с виноградом,
и струдели с маком. И все это съели.
Мадам Канарейка, осторожно поедавшая какую-то корочку, глядела на нас, стоявших
в углу, говорила:
- Как они хотят кушать, эти нищие! Как они смотрят на стол! Они бы нас съели.
Как по-вашему, если бы мы пустили их, они бы нас съели?
И госпожа Прозументиха, и мадам Пури, и мадам Тури, и дама в тюрбане, и дама в
бурнусе - все, кого подпускала к себе мадам Канарейка, - ответили: съели бы, и
Рацеле в розовом платье, которую не подпускала к себе мадам Канарейка, тоже
сказала: "Конечно съели бы!"
Музыканты, икнув в последний раз, взяли в руки трубы, и гости запели, застучали
блюдами; закричали, засопели гундосые; взвизгнули бабы у дверей. И все
закружилось, понеслось, захлопало фалдами, погналось за счастьем.
Господин Глюк с цилиндром в руке, мадам Канарейка с шалью над головой, мадам
Пури и мадам Тури, дама в тюрбане, и дама в бурнусе, и дама с голубым пером;
когда она подскакивала, и перо подскакивало, когда она приседала, то и перо
приседало, даже на улице говорили: "Присела!" За ними господин Прозументик -
пальцы в проймах жилетки; хлюст в бархатных штанах; и Колокольчик и Кухарчик, по
дороге предлагая друг другу партию присыпки для младенцев, которую перекупили у
Дыхеса; и Рацеле, раздувшись в газовом платье, широко улыбаясь, приглашая всех в
гости на чай с вареньем; и ягненок с тросточкой, изображая тросточкой состояние
своей души; приподняв котелки, фирма "Файвиш и Зускинд" шла навстречу фирме
"Юкинтон и Юкилзон"; и вдруг между фирмами вынырнул Менька со своим извещающим
лицом и красным платочком и затанцевал, улыбаясь тем и другим. Но они и не
посмотрели на него, а пошли в обход, только выше поднимая ноги. А Менька один
остался со своим красным платочком и вздорным носом, икая от сладкой водки,
чихая от крепкого табака, в упоении рассказывая новости, не замечая, что - один,
что все его забыли и смотреть на него не хотят.
Сводня с улыбкой шла навстречу пекарше, но пекарша отвернулась и с улыбкой пошла
навстречу кондитерше, но кондитерша отвернулась и с улыбкой - навстречу
музыкантше, музыкантша отвернулась, но никому не улыбнулась, и так вертелся
круг.
Кланяясь друг другу, хвастаясь друг перед другом, идя друг на друга на каблуках
и уходя друг от друга на носках, капризничая друг перед другом, шипя друг на
друга, вертясь друг перед другом колесом, волчком, ползком, на карачках,- все
кричали: а-а-а! Музыканты - потому, что они музыканты, сумасшедший - потому, что
он сумасшедший. Глюк - потому, что он богат, а Менька - потому, что ему хотелось
покричать возле богатого. А господин Дыхес стоял в середине, огненный от
выпитого и съеденного, и только шевелил пузом вверх и вниз, точно говорил: "С
меня и этого достаточно".
Вечером
Давно уже луна заглядывала в окна господина Дыхеса, спрашивая, когда все это
кончится. А они все неслись, притоптывая каблуками, прищелкивая языками, сопя
носами, выкручивая ногами вензеля, туда и сюда.
Трубачи надували щеки, держась за сердце, барабанщик бил в барабан, и скрипач
плакал над своею скрипкой.
Я потерял тетку и еле выбрался.
У парадного входа извозчики - в рваных архалуках, подпоясанные красными
кушаками, старые - бородатые и молодые - усатые - пили водку и, насосавшись,
падали тут же, храпя и яростно покрикивая во сне на лошадей.
Со двора донеслись крики нищих и калек, которым черным ходом выносили угощенье,
пусть помнят Дыхеса! Они стучали костылями и требовали еще: "Дыхес, хозяин, ты
мало награбил!" Две старухи подрались из-за кости и кричали: "Там мозг, там
мозг, в этой кости".
Я пошел по улице.
У фонаря сидел слепой, подвернувший под себя ноги в тряпье, чтобы казалось, что
и ног у него нет. И когда я подошел поближе посмотреть - есть ли у него ноги,
он, приоткрыв один глаз, закричал: ему показалось, что и я хочу сесть рядом с
ним и то, что должно упасть в его кружку, зазвенит в моей. Как тень, ходил по
улице странный человек в дырявом котелке, с мешком за спиной и, заходя во дворы,
разрывал железной палкой мусорные кучи, молчаливо вытаскивая тряпки и
вскрикивая, если находил бутылку с этикеткой; я пошел за ним, но он погрозил мне
палкой, боясь, чтобы и я не нашел бутылку с этикеткой. У булочной стоял франт с
бантиком на шее и, умиляясь, смотрел на крендель, выставленный в окне, но,
заметив, что и я смотрю на крендель и сосу палец, он прогнал меня и сам стал
сосать палец; а крендель был из глины - я сам видел, как Яков Гончар лепил его и
черными точками рассыпал по нему мак.
Сонный шел я по главной улице, которая была похожа на дорогу, проложенную луной
на земле.
Они сидели на балконах в тени дикого винограда, образующего как бы беседки, у
больших зеленых или красных ламп. Они пили чай с молоком и вареньем, рассказывая
разные истории или басни; и если были гости, гости смеялись и, хихикая, как бы
между делом, просили еще одну чашку чая, закусывая коржиками, если любили
коржики, или же крендельками, если с детства предпочитали крендельки.
Увидев меня, они подзывали и спрашивали: кто я такой? Из каких это ангелов? Не
из тех ли, что в Иерусалимке! И, узнав, что из тех, пересчитывали ложечки на
столе и чашки и смотрели, целы ли китайцы на чашках.
Кто- то дал мне грош и посоветовал пойти в лавочку за юшкой и узнать, почем там
лихо и где Кузькина мать.
- Ты хочешь знать, где Кузькина мать? - хрипя, спросил рыжий лавочник, толстым
пальцем щелкая меня по носу.
И я сразу узнал, сколько стоит юшка, почем лихо и где Кузькина мать. Увидев
юшку, хлынувшую из моего носа, он дал мне печатный пряник и посоветовал скорее
бежать домой.
Я побежал.
Увидев меня бегущего, кишечник закричал, что это я, наверное, утащил у него
вывеску, где были нарисованы кишки; злая старуха с помойным ведром набросилась
на меня: не я ли в прошлом году ее обмочил, - что-то очень похожий мальчик!
Господин Окс стоял на крыльце, страдая отрыжкой, и погрозил мне пальцем;
мальчики в бархатных курточках свистели мне вслед, девочки в кружевных
панталончиках, похожие на бабочек, удирали от меня. "Подкидыш из Иерусалимки!
Подкидыш!" - закричала одна девочка. Я поймал ее за косички и стал царапать, и
вся улица закричала, будто я всю улицу царапал. Выбежали папы и мамы и объявили,
что девочка Китти красавица, а теперь уже неизвестно, что будет с девочкой
Китти; Китти - припарки, Китти - компрессы, Китти - банты, шоколадки и
мармеладки.
С главной улицы, над которой кукарекал петух мадам Канарейки, свернул в грязные
переулки. Беременные еврейки тихонько привлекали меня к себе и почему-то плакали
надо мной, роженицы улыбались мне, пьяные клялись в верности и заплетающимся
языком чего-то требовали от меня.
Здесь нигде не зажигали огней: при свете луны молились, играли в карты, ели
фаршированную рыбу, целовались, бились головой о стену, и только, освещая
покойника на столе, горели две бледные свечи.
Я заглядывал в окна домов: кто-то, ударив картами по столу, взглянул на меня
сверкнувшими глазами, кто-то плачущий, увидев, что я смотрю, плюнул на меня
через окно, кто-то ругавшийся изругал и меня; вор, укравший подсвечник, заметив,
что я подсмотрел, погнался за мной. Я попался им на глаза, когда они плакали и
вспоминали свои обиды, во время голода их и злобы их.
И пока я дошел до Иерусалимки, меня тысячу раз обидели, заплевали, защелкали лоб
до черноты.
Здесь встретил меня старый Бенцион, сгорбленный так, будто нес на своих плечах
горе всех евреев, в картузе и кафтане, таких же старых, как и он сам, с мешком
пуха на спине. Утром он вышел с этим мешком, весь день с ним простоял и сейчас
возвращался домой с этим же мешком пуха; весь в пуху, и пух слезами приклеен к
лицу, и даже конфетка, которую он протянул мне, тоже была в пуху. Старый Бенцион
взял меня за руку и повел домой. Что шепчет, что высчитывает он, идя дорогой
луны, о перьях каких птиц мечтает старый Бенцион?
Шли маляры с голубыми и красными кистями, с кистями всех цветов, в которые они
красили этот мир; еле переставляя тяжелые ноги, плелись грузчики с согнутыми
спинами, будто все, что они перенесли, еще лежало на их плечах; кровельщики уже
не летали как птицы, а еле сползали с голубых лунных крыш, и их раскачивало на
ветру; трубочист вытащил из трубы в туче сажи мальчика, обвешанного метелками, и
мальчик посмотрел на луну, как будто в первый раз видел ее.
Переругиваясь, катили свои тележки толстые базарные стряпухи; несли остывшие
жаровни продавцы каленых каштанов, и старый шарманщик тащил на плече свою
шарманку; облезлый попугай, весь день вытаскивавший конверты с судьбою, смотрел
на луну и кричал: "Судьба!"
И вдруг из тишины возник стук бондаря.
Открылась наша улица вся в огнях, настежь были распахнуты двери пекарен, и у
больших печей, точно черти, прыгали пекари с длинными лопатами и вытаскивали
сладкие яичные булки. На горе пылала кузня. Под горой, как и утром, тарахтела
крупорушка, будто уезжала куда-то по шоссе, и та же замученная лошадь ходила по
кругу. Я пожалел ее, и, очевидно, почувствовав это, лошадь остановилась и
посмотрела на меня, как человек.
Те же швеи сидели у окон, но уже не пели, а молчаливо шили при бледном свете
луны, и казалось, не венчальные платья, а саваны они шьют.
Вот и дом наш. Парижский портной Юкинбом, в жилетке, с сантиметром через плечо,
сидел на столе, подвернув под себя ноги, и метал швы: "Есть игла, нет иглы, я
шью с большим почетом!" В мастерской "Новый свет" Ерахмиель, согнувшись, с
деревянными гвоздиками в зубах пел песню сапожника: "мм-ммм" и, когда вынимал
изо рта гвоздики, говорил: "дирл-бом" и ударял молотком по подошве, а сидевшие
вокруг него на полу маленькие Ерахмиельчики, когда отец говорил "дирл-бом",
хором отвечали ему: "бим-бом!" На балконе мальчик Котя, сладко улыбаясь, спал на
пуховичке. И вдруг он что-то забормотал и заплакал: ему, наверно, приснилась
яичница-глазунья, которую он не любил больше всего на свете.
У ворот сидели женщины, держа на руках детей, убаюканных светом месяца.
- Ну, - встретили они меня, - что же ты теперь будешь делать?
В это время из ворот вышел и сел на лавочку Урия - еврей с самой большой в мире
бородой, и все, глядя на бороду его, подумали, что он-то знает ответы на все
вопросы.
- Вы спрашиваете меня, что этому мальчику делать? - спросил Урия и взялся за
бороду, как бы переуступая ей этот вопрос. - Я расскажу вам историю. Большую
историю, и в ней несколько маленьких, таких маленьких, что вы и не заметите и
подумаете: это одна большая история об одном еврее, который жил и молился Богу,
как все евреи, и Бог его тоже слушал, как слушает всех евреев.
Тут Урия провел по бороде сверху донизу, будто свою историю вытягивал из нее.
Рассказ Урии
Америка! Америка! Там едят белую булку круглый год и пекут сахарные бублики на
весь свет! И еврей мой уже чувствовал их запах, они уже таяли во рту, когда он
высадился в Америке с такими же, как и он, евреями, которые тоже глотали
бублики, которых еще не ели.
Все евреи - родственники. И он пошел к рыжему Миклу.
Но Микл уже не Микл, а Мориц, а жена его Яхне - Иохаведа, и сало не сало, и
масло не масло.
- Кто вы такой? - сп
...Закладка в соц.сетях
