Жанр: Драма
За рекой, в тени деревьев
... жизнь со смертью в минуту высокого блаженства. Но что же такое, черт
побери, это блаженство, каково его звание и к какой оно приписано части? И не
раздражает ли ей кожу черный свитер? И откуда взялись вся эта мягкость, и
прелесть, и удивительное достоинство, и жертвенность, и ребячья мудрость? Да, ты
мог узнать блаженство, а вместо этого вытянул пиковую даму.
"Но смерть - дерьмо, - думал он. - Смерть приходит к тебе мелкими осколками
снаряда, снаружи даже не видно, где она вошла. Иногда она ужасна. Она может
прийти с некипяченой водой, с плохо натянутым противомоскитным сапогом или с
грохотом добела раскаленного железа, который никогда не смолкал. Она приходит с
негромким потрескиванием, предвещающим очередь из автомата. Она приходит с
дымящейся параболой летящей гранаты и с резким ударом мины.
Я видел, как она падает, оторвавшись от бомбодержателя, и описывает в воздухе
причудливую дугу. Она приходит с оглушительным скрежетом металла, когда ломается
машина или когда просто отказывает управление на скользкой дороге.
Но я знаю, что ко многим она приходит в постели как оборотная сторона любви. Я
прожил с ней по соседству почти всю жизнь и отмеривал ее другим - в этом было
мое ремесло. Но что же мне рассказать моей девушке в это холодное ветреное утро,
здесь, в "Гритти-палас"?"
- О чем бы тебе рассказать, дочка? - спросил он ее.
- Обо всем.
- Ладно, - сказал полковник. - Тогда слушай.
ГЛАВА 29
Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, на приятной, жестковатой, только что
постеленной кровати; она положила ему голову на грудь, и волосы ее рассыпались
по его старой, жилистой шее. Он начал рассказывать.
- Мы высадились, но не встретили серьезного сопротивления. Настоящую встречу нам
готовили в другом месте. Затем мы соединились с воздушным десантом, заняли и
закрепили за собой несколько городов и наконец захватили Шербур. Это было
нелегко, операцию пришлось провести очень быстро; командовал ею генерал по
прозвищу Молниеносный Джо, о котором ты, верно, никогда и не слыхала. Хороший
генерал.
- Пожалуйста, дальше. Про Молниеносного Джо ты мне уже говорил.
- После Шербура у нас всего было вдоволь. Себе я не взял ничего, кроме
адмиральского компаса, - у меня тогда была моторка на Чизапском заливе. Нам
достался весь коньяк германского интендантства, а кое-кто из офицеров
прикарманил миллионов по шести французских франков, которые печатали фрицы. Их
принимали до прошлого года; за доллар давали пятьдесят франков, и те, кто
ухитрился переслать франки домой - через любовниц или адъютантов, - неплохо на
этом нажились.
Я-то ничего не украл, кроме компаса, - мне казалось, что зря красть на войне не
стоит: это приносит несчастье. Но коньяк я пил и в свободные минуты учился
читать этот сложный компас. Компас был моим единственным другом, а телефон
поглощал всю жизнь. Проводов у нас было больше, чем... в Техасе.
- Пожалуйста, рассказывай, но, если можешь, говори поменьше грубых слов. Этого
слова я не понимаю и не желаю его понимать.
- Техас - большой штат, - сказал полковник. - Вот почему я привел в пример его
женское население. Я же не мог привести в пример Вайоминг - народу там не больше
тридцати, ну от силы пятидесяти тысяч, а проводов была уйма, их то и дело
приходилось тянуть, свертывать, а потом тянуть снова.
- Дальше.
- Перейдем сразу к прорыву, - сказал полковник. - Но скажи, тебе не скучно?
- Нет.
- Так вот, об этом сволочном прорыве, - сказал полковник, повернув к ней голову.
Теперь он уже не рассказывал, а, скорее, исповедовался. - В первый же день
появилась их авиация и сбросила такие игрушки, которые сбивают с толку радар, и
наше наступление отменили. Мы были готовы, но его отменили. Начальству, конечно,
виднее. Ох, до чего же я люблю начальство, прямо как горькую редьку.
- Рассказывай и не злись.
- Условия, видите ли, благоприятствовали, - сказал полковник. - Ну, на другой
день мы все-таки бросили вызов врагу, как говорят наши двоюродные братья
англичане, которые не в состоянии прорвать даже мокрое полотенце; вот тут над
нами и стали парить наши короли воздуха. Когда мы увидели первые самолеты,
остальные еще только поднимались с насиженных мест на поросшем зеленой травкой
авианосце, который зовется Англией. Они так и сияли, светлые, красивые, - и к
тому времени защитную окраску первых дней вторжения уже соскоблили, может, ее и
раньше не было. Точно не помню.
Так или иначе, дочка, вереница самолетов тянулась на восток, насколько хватал
глаз. Похоже было на бесконечно длинный поезд. Они летели высоко в небе,
красота, да и только! Я еще сказал своему начальнику разведки, что этот поезд
можно окрестить "Валгалла". Тебе не надоело слушать?
- Нет. Я так и вижу этот экспресс "Валгалла". У нас тут никогда не было столько
самолетов. Но вообще самолеты мы видели. Даже часто.
- Мы находились в двух тысячах ярдов от исходного рубежа. А ты знаешь, дочка,
что такое две тысячи ярдов перед атакой?
- Нет. Откуда мне знать.
- Тут головная часть экспресса "Валгалла" сбросила дымовые бомбы, развернулась и
пошла домой. Бомбы были сброшены точно, они ясно указали цель - позиции фрицев.
Хорошие у них были позиции, ничего не скажешь: пожалуй, мы бы их оттуда не
выбили, если бы не весь тот пышный аттракцион, который мы тогда наблюдали.
Ну а потом чего только не сбросил экспресс "Валгалла" на фрицев - туда, где они
засели и где пытались нас задержать.
Позднее там все выглядело, как после землетрясения, а пленные, которых мы брали,
дрожали, словно в лихорадке. Это были храбрые парни из Шестой парашютной
дивизии, но их трясло, и они никак не могли взять себя в руки.
Сама видишь, бомбежка была что надо. Как раз то, о чем можно мечтать, если
хочешь повергнуть противника в страх и трепет.
Короче говоря, дочка, ветер подул с востока, и дым стало относить назад, прямо
на нас. Тяжелые бомбардировщики бомбили линию дымовой завесы, а она висела
теперь над нами. Вот авиация и принялась нас бомбить так же усердно, как раньше
фрицев. Сперва это были тяжелые бомбардировщики, и тому, кто там побывал, уже
нечего бояться ада. Потом, чтобы подготовить прорыв получше и оставить как можно
меньше людей с обеих сторон, налетели средние бомбардировщики и принялись за
тех, кто был еще жив. Ну а потом, как только экспресс Валгалла" повернул домой,
растянувшись во всей своей красе и величии от французского побережья через всю
Англию, мы пошли на прорыв.
"Если у человека есть совесть, - сказал себе полковник, - ему иногда не мешает
подумать, что такое военная авиация".
- Дай-ка мне бокал вальполичеллы, - сказал полковник и чуть не забыл добавить
"пожалуйста". - Извини, - сказал он. - Пожалуйста, ляг поудобней, киса. Ты ведь
сама просила, чтобы я тебе рассказал.
- Я не киса. Ты меня, наверно, с кем-нибудь спутал.
- Правильно. Ты моя последняя, настоящая и единственная любовь. Так? Но ты сама
просила меня рассказывать.
- Пожалуйста, рассказывай, - сказала девушка. - Я бы хотела быть твоей кисой, но
не знаю, что для этого нужно. Я ведь всего-навсего девушка из Венеции и люблю
тебя.
- Так и запишем, - сказал полковник. - И я тебя люблю; а это словечко я,
кажется, подцепил на Филиппинах.
- Может быть. Но мне бы хотелось быть просто твоей девушкой.
- Ты и есть моя девушка, - сказал полковник. - Вся, целиком, со всеми потрохами.
- Пожалуйста, не говори грубостей, - сказала она. - Пожалуйста, люби меня и
расскажи все, как было, но только не расстраивайся.
- Я расскажу тебе все, как было, - сказал он. - Во всяком случае, постараюсь, и
будь что будет. Если уж ты этим интересуешься, лучше тебе все узнать от меня,
чем прочесть в какой-нибудь дерьмовой книжке.
- Пожалуйста, не надо быть грубым. Ты просто расскажи мне все, как было, и
обними меня покрепче, но рассказывай по порядку, чтобы у тебя на душе стало
легче. Если тебе это удастся.
- Мне не от чего облегчать душу, - сказал он. - Разве что от воспоминаний о том,
как тяжелые бомбардировщики действуют в тактических целях. Я ничего против их не
имею, если они действуют правильно, - пусть даже тебе грозит смерть. Но для
поддержки наземных сил мне подавай кого-нибудь вроде Кесады. Вот кто влепит им
пинка в задницу.
- Пожалуйста, не надо...
- Если ты хочешь бросить такую старую клячу, как я, этот парень всегда окажет
тебе поддержку.
- Ты вовсе не старая кляча, что бы это ни значило, и я тебя люблю.
- Пожалуйста, дай мне две таблетки вон из той бутылочки и налей бокал
вальполичеллы, который ты так и не налила, а я расскажу тебе еще кое-что.
- Не надо. Не надо больше рассказывать, я теперь знаю, что тебе это вредно.
Особенно - про тот день, когда появился экспресс "Валгалла". Я не инквизиторша,
или как там называют инквизиторов женского рода. Давай полежим тихо и поглядим в
окно, что творится у нас на Большом канале.
- Пожалуй, это и в самом деле лучше. Да и кому какое дело до этой проклятой
войны?
- Разве что нам с тобой, - сказала она и погладила его по голове. - Вот тебе две
таблетки из квадратной бутылочки. Вот бокал вина. Надо мне в самом деле прислать
тебе вина из нашего имения. Давай немножко поспим. Только будь хорошим, и давай
просто полежим. Положи, пожалуйста, сюда свою руку.
- Здоровую или раненую?
- Раненую, - сказала девушка. - Ту, которую я люблю и не могу забыть всю неделю.
Я же не могу взять ее на память, как ты взял камни.
- Они лежат в сейфе, - сказал полковник. - Положены на твое имя, - добавил он.
- Давай просто поспим и не будем больше говорить ни о камнях, ни о грустном.
- К черту грустить, - сказал полковник, лежа с закрытыми глазами и положив
голову на черный свитер, который был ему дороже родины.
"Надо же иметь настоящую родину, - подумал он. - Моя - вот она".
- Жаль, что ты не президент, - сказала девушка. - Ты был бы замечательным
президентом.
- Президентом? Когда мне было шестнадцать, я записался в национальную гвардию
штата Монтана. Но я никогда в жизни не носил галстука-бабочки и никогда не был
прогоревшим галантерейщиком. Нет у меня данных, чтобы стать президентом. Я даже
оппозиции не мог бы возглавить, ведь мне не приходится подкладывать под зад
телефонные справочники, когда меня фотографируют. И я не из тех генералов,
которые пороха не нюхали. Какого черта, меня даже к Верховному союзному
командованию не прикомандировали! И убеленным сединами сенатором мне тоже не
быть. Для этого я недостаточно стар. Теперь ведь нами правят подонки. Муть,
вроде той, что мотается на дне пивной кружки, куда проститутки накидали окурков.
А помещение еще не проветрено, и на разбитом рояле бренчит тапер-любитель.
- Я не все поняла, ведь я так плохо понимаю по-американски. Но это звучит
ужасно. А ты все равно не сердись. Лучше я буду сердиться.
- Ты знаешь, что такое прогоревший галантерейщик?
- Нет.
- Само по себе это еще не позор. У нас в Америке их видимо-невидимо. По крайней
мере, по одному на каждый город. Но я-то, дочка, всего лишь старый солдат, самый
последний человек на свете. Кандидат в Арлингтон, если тело будет возвращено
семье. Выбор кладбища остается за семьей.
- Арлингтон красивое место?
- Не знаю, - сказал полковник. - Меня там пока не похоронили.
- А где бы ты хотел, чтобы тебя похоронили?
- Высоко в горах, - сказал он, мгновенно приняв решение. - На любой высоте, где
мы били противника.
- Тогда тебя надо похоронить на Граппе.
- В каком-нибудь уголке, на любом изрытом снарядами склоне, лишь бы летом надо
мной пасли скот.
- А там пасут скот?
- Конечно. Скот пасут летом повсюду, где трава густая. А девушки из горных
поселков, крепко сбитые девушки из крепко сбитых домов, которым не страшны
снежные вьюги, загнав осенью скот, ставят капканы на лис.
- И тебе не нравится Арлингтон, или Пер-Лашез, или то, что здесь у нас?
- Эта ваша гнусная свалка?
- Да, хуже, чем это кладбище, у нас в городе нет ничего. Но я постараюсь, чтобы
ты лежал там, где тебе нравится, а если хочешь, сама лягу рядом.
- Нет. Это делают всегда в одиночку. Ведь не ходят же вдвоем в сортир!
- Не говори грубых слов, пожалуйста.
- Я хотел сказать, что мне было бы хорошо рядом с тобой. Но смерть - дело сугубо
личное и довольно противное. - Он остановился, подумал и неожиданно сказал: -
Нет. Выходи замуж, роди пятерых сыновей и всех назови Ричардами.
- Львиное сердце, - без запинки сказала девушка, вступив в игру и положив карты
на стол.
- Паршивое сердце, - сказал полковник. - Сердце несправедливого, желчного
придиры, который хулит все на свете.
- Пожалуйста, не смей так себя называть, - сказала девушка. - Ты ведь хуже всего
говоришь о себе самом. Обними меня покрепче, и давай ни о чем не думать.
Он обнял ее крепко, как только мог, и попытался ни о чем не думать.
Полковник и девушка лежали молча, и полковник старался ни о чем не думать, как
это часто с ним бывало в разное время и в разных местах. Но сейчас у него ничего
не выходило. Не выходило потому, что времени осталось так мало.
Слава богу, они не Отелло и Дездемона, хотя дело происходит в том же городе и
девушка куда красивее, чем та, у Шекспира, а полковник повоевал ничуть не
меньше, а то и больше, чем болтливый мавр.
"Они отличные солдаты, - подумал он, - эти проклятые мавры. Но сколько же мы их
истребили на моем веку! Кажется, больше целого поколения, если считать последнюю
марокканскую кампанию против Абдэль-Керима. А ведь каждого из них приходилось
убивать отдельно. Никто никогда не истреблял их скопом, как мы истребляли
фрицев, пока они не получили свое Einheit51".
- Дочка, - спросил он, - ты в самом деле хочешь, чтобы я все тебе рассказал,
лишь бы не рассказывал слишком грубо?
- Хочу больше всего на свете. Тогда мы сможем делиться хоть воспоминаниями.
- Стоит ли ими делиться, - сказал полковник. - Бери себе все, дочка. Но это
будут только самые яркие эпизоды. Тебе не понять всех военных тонкостей
кампании, да и мало кто их понимал. Может быть, Роммель. Правда, во Франции он
не вылезал из "котлов", да к тому же мы уничтожили его коммуникации. Это сделали
военно-воздушные силы - наши и английские. Но с ним я бы не прочь кое-что
обсудить. С ним и с Эрнстом Удетом.
- Рассказывай все, что хочешь, и выпей бокал вальполичеллы; но если тебе будет
тяжело, замолчи. Или вообще ничего не рассказывай.
- Вначале я был полковником резерва. Их держат, чтобы затыкать дыры: командиры
дивизий заменяют ими тех, кого убили или разжаловали, - добросовестно принялся
объяснять полковник. - Убивают редко, а разжалуют многих. Хорошие получают
повышение. И довольно быстро, когда все кругом горит.
- Говори, говори. А тебе не пора принять лекарство?
- А будь оно проклято, это лекарство! И Верховное командование союзными
экспедиционными силами.
- Это ты мне уже объяснял, - сказала девушка.
- Жаль, черт возьми, что ты не солдат: ты так здорово соображаешь, и память у
тебя прекрасная.
- Я бы хотела быть солдатом, если бы ты был моим командиром.
- Только не вздумай воевать под моим началом, - сказал полковник. - Я свое дело
знаю. Но мне не везет. Наполеон подбирал командиров, которым везло, и он был
прав.
- Но нам ведь с тобой везло.
- Да, - сказал полковник. - Как когда.
- Все равно это было везенье.
- Ну да, - сказал полковник. - Но на войне теперь одного везенья мало. Хотя и
без него не обойтись. Те, кто выезжал на одном везенье, пали на поле брани, как
наполеоновская кавалерия.
- Отчего ты так ненавидишь кавалерию? Почти все мои знакомые молодые люди из
хороших семей служили в трех хороших кавалерийских полках или на флоте.
- Никого я не ненавижу, дочка, - сказал полковник и отпил глоток легкого сухого
красного вина, душевного, как дом брата, если вы с братом живете душа в душу. -
Просто у меня своя точка зрения, я долго размышлял и понял, на что она годится,
эта кавалерия.
- И она действительно так уж плоха?
- Никуда не годится, - сказал полковник. Потом, вспомнив о своем намерении быть
добрым, добавил: - В наше время.
- Каждый день теряешь какую-нибудь иллюзию.
- Нет. Каждый день - это новая, прекрасная иллюзия. Но все, что в ней есть
фальшивого, надо отрезать, как бритвой.
- Пожалуйста, только не отрезай меня.
- Тебя не возьмет никакая бритва.
- Поцелуй меня и обними покрепче, и давай смотреть на Большой канал, - он сейчас
так красиво освещен, - и рассказывай дальше.
Они посмотрели на Большой канал, который и в самом деле был красиво освещен, и
полковник продолжал:
- Я получил полк потому, что командующий сместил одного паренька, которого я
знал еще тогда, когда ему было восемнадцать. Понятно, пареньком он уже не был.
Полк оказался ему не по плечу, но для меня этот полк был пределом мечтаний, пока
я его не потерял. - Он добавил: - Разумеется, по приказу начальства.
- А как люди теряют полк?
- Ты бьешься, чтобы занять выгодные позиции, и вот тебе остается только послать
парламентера, чтобы противник обдумал свое положение и, если ты прав, сдался.
Профессиональные военные - люди разумные, а эти фрицы были профессионалы, а не
фанатики. Но тут трещит телефон, говорит кто-нибудь из штаба корпуса и передает
приказ из штаба армии или, может, армейской группы, а то и приказ самого
Верховного командования; дело в том, что там вычитали в какой-то газетной
заметке, присланной, скажем, из Спа, название этого города и отдали приказ взять
город штурмом. Город, видите ли, очень важный - не зря ведь попал в газету. И ты
должен штурмовать.
Вот и кладешь целый батальон на мосту. Один батальон теряешь целиком, да и от
трех других мало что остается. Танки выходят из строя, едва они успели двинуться
с места, а двигаются они быстро и вперед и назад.
Подбит первый танк, за ним второй, третий, четвертый, пятый.
Из пяти человек, сидящих в танке, обычно вылезают трое: они пускаются наутек,
как участники кросса, отстаивающие честь Миннесоты в соревновании с городом
Белуа, штат Висконсин. Я тебе еще не надоел?
- Нет. Я не поняла, что ты сказал про эти американские города. Но ты сможешь мне
потом объяснить, когда захочешь. Пожалуйста, продолжай.
- Ты врываешься в город, и тут какой-то штабной ферт бросает на тебя авиацию.
Может быть, налет был назначен заранее, и его просто забыли отменить. Не будем
никого судить слишком строго. Я рассказываю в общих чертах. Уточнять ни к чему,
да штатский все равно и не поймет. Даже ты. От этого воздушного налета не бог
весть какая польза, дочка. В городе, пожалуй, тебе все равно не удержаться -
слишком мало у тебя осталось людей, а теперь еще надо кого-то выкапывать из-под
развалин. Или, наоборот, там и бросить - на этот счет существуют две разные
теории. А тебе приказывают штурмовать. Приказывают снова.
Приказ категорически подтвердил некий политик в мундире, который за свою жизнь
ни разу не был ранен и никого никогда не убил, разве что по телефону или на
бумаге. Если хочешь, вообрази его нашим будущим президентом. Или кем угодно. Но
все-таки вообрази и его, и весь штат, вообрази себе эту огромную контору,
расположенную так далеко в тылу, что с нею было бы проще всего сноситься
голубиной почтой. Только вот при тех мерах предосторожности, которые они
соблюдали для защиты своей персоны, зенитки наверняка сбили бы голубей. Если бы
смогли в них попасть.
Вот ты и пошел опять на штурм. Теперь я расскажу тебе, на что это похоже.
Полковник вглядывался в игру света на потолке. Там отражалась поверхность
канала. Что-то причудливо дрожало и переливалось, как ручей, где ловят форель,
двигалось вместе с солнцем, и все лилось куда-то, но никуда не уходило.
Потом он посмотрел на девушку, на ее прекрасное смуглое лицо взрослого ребенка,
всякий раз, как он глядел на это лицо, у него сжималось сердце; ему надо с ней
расстаться в тринадцать тридцать пять, и тут уже ничего не поделаешь. Он сказал:
- Давай не будем больше говорить о войне, дочка.
- Нет, - сказала она. - Поговорим еще. Тогда мне хватит этого на всю неделю.
- Неделя - короткий срок. Если речь идет о тюремном заключении.
- Ты не знаешь, какая неделя длинная, когда тебе девятнадцать.
- Мне не раз приходилось чувствовать, каким длинным бывает час, - сказал
полковник. - Я бы мог тебе рассказать, как бесконечно тянутся две с половиной
минуты.
- Пожалуйста, расскажи.
- Я проводил двухдневный отпуск в Париже после боев у Шнее-Эйфель и по
знакомству удостоился чести попасть на совещание, куда были допущены только
избранные и где генерал Уолтер Беделл Смит объяснил нам, какой легкой будет
операция, получившая позднее название "операции Хертгенского леса". Название,
собственно, неточное. Хертгенский лес был только небольшим участком фронта. Вся
местность называлась Штадтсвальд; там немецкое верховное командование и решило
дать нам сражение, после того как мы взяли Аахен и проложили себе дорогу в
Германию. Я тебе еще не надоел?
- Ты не можешь мне надоесть. И о войне ничего не может мне надоесть, кроме лжи.
- Странная ты девушка.
- Да, - сказала она. - Это я и сама давно знаю.
- Ты действительно хотела бы пойти на войну?
- Не знаю, смогла бы я или нет. Но я бы попробовала, если бы ты меня научил.
- Ни за что не буду тебя учить. Я только рассказываю тебе забавные истории.
- Предания о смерти королей.
- Нет. У нас их называли Джи-Ай. Господи, как я ненавижу эту кличку и как ее
затрепали! Особенно любители комиксов. Те, кого так звали, пришли из самых
разных мест. Большинство поневоле. Не все. Но все читали газету "Старс энд
страйпс", и непременно нужно было, чтобы там упомянули часть, которой ты
командуешь, иначе тебя считали неудачником. Обычно я и был неудачником. Я
пытался дружить с корреспондентами, и на том совещании, о котором я говорю, было
несколько очень хороших. Не стану называть их фамилий, не то еще пропущу когонибудь,
а это было бы несправедливо. Всех хороших корреспондентов я не запомнил.
Но были среди них и такие, которые увиливали от военной службы; были жулики,
которые вопили, что ранены, когда их задевал рикошетом осколок железа, и носили
нашивки за ранение, если попадали в автомобильную аварию; были пролазы, трусы,
вруны, мародеры и карьеристы. На совещании не присутствовали только убитые.
Среди них тоже были свои убитые. Немалый процент. Но убитые, как я уже сказал,
не пришли, зато там были женщины в потрясающих мундирах.
- Как же ты все-таки женился на одной из них?
- Я ведь объяснял - по ошибке.
- Рассказывай дальше.
- В комнате висело больше карт, чем сам господь бог мог бы изучить за рабочий
день, даже если бы он был в ударе, - продолжал полковник. - Большие карты,
средние карты и гигантские карты. Все эти люди прикидывались, будто запросто в
них разбираются, как, впрочем, и штабисты с указками в руках, - указка - это
нечто вроде бильярдного кия с куцым задом.
- Не говори грубых слов. Я не знаю, что такое куцый зад.
- Обрубленный или укороченный на скорую руку, - объяснил полковник. - Никчемный
инструмент или никчемная личность. Это старинное выражение. Его, наверно, можно
найти даже в санскрите.
- Ладно, рассказывай.
- А зачем? Разве позор заклеймишь словами?
- Если хочешь, я все запишу. Я умею точно записывать все, что слышу и о чем
думаю. Конечно, иногда я делаю ошибки.
- Ну, ты просто счастливица, если умеешь точно записывать все, что слышишь или о
чем думаешь. Но не смей ничего записывать из того, что я рассказываю.
Он продолжал:
- Комната была набита корреспондентами, одетыми как бог на душу положит. Одни
скалят зубы, другие полны рвения. Чтобы пасти это стадо, тут же толпится,
размахивая указками, кучка пистолетных фертиков. Так мы зовем тыловых крыс,
выряженных в мундиры, как на маскараде; пистолетный фертик возбуждается всякий
раз, когда кобура бьет его по ляжкам. Между прочим, дочка, наш пистолет, в
отличие от доброго старого револьвера, дает промах в бою чаще всякого другого
оружия. Не бери в подарок пистолета, разве что захочешь стукнуть им кого-нибудь
по голове у "Гарри".
- Мне никогда никого не хотелось стукнуть, кроме, пожалуй, Андреа.
- Если вздумаешь когда-нибудь стукнуть Андреа, бей его дулом, а не рукояткой.
Рукояткой бить неудобно и легко промазать, а если попадешь, у тебя все руки в
крови, когда прячешь пистолет. А вообще бить Андреа не надо - он мой друг. И не
думаю, что ударить его будет так просто.
- Да, я тоже не думаю. Пожалуйста, рассказывай дальше об этом совещании. Мне
кажется, я бы теперь могла узнать пистолетного фертика сразу. Но, конечно, лучше
сначала потренироваться.
- Так вот, пистолетные фертики, гордые собой и своими пистолетами, ожидали
появления великого полководца, который должен был объяснить предстоящую
операцию. Корреспонденты ворчали, хихикали, а те, кто был поумнее, либо сидели
насупившись, либо на все плевали. У каждого был складной стульчик, как летом в
университете в Чаутокве. Прости, что я употребляю американские словечки, но без
этого у нас, американцев, не обойдешься.
И вот вошел генерал. Это тебе не пистолетный фертик, он крупный делец, знает
толк в политике, привык ворочать большими делами. А сейчас армия - самое большое
предприятие в мире. Он берет в руки указку с куцым задом и уверенно, не чуя
беды, объясняет, как пойдет наступление, зачем мы его затеяли и как все это
легко. Проще простого.
- Дальше, - сказала девушка. - Дай я долью тебе вина, и, пожалуйста, посмотри,
как играет свет на потолке.
- Долей, а я посмотрю на свет и буду рассказывать дальше.
- Затем этот ловкий деляга - я говорю без всякой насмешки, отдавая должное его
талантам, - сообщил, что у нас будет все необходимое. Всего будет вдоволь.
Организация, которую именовали Верховным командованием союзными экспедиционными
силами, размещалась тогда в городе Версале, возле Парижа. Нам предстояло
наступать к востоку от Аахена, примерно в трехстах восьмидесяти километрах от
этой резиденции. Как бы армия ни была велика, штабу все же можно подтянуться
поближе к фронту. В конце концов они перебрались в Реймс, который находился
всего в двухстах сорока киломе
...Закладка в соц.сетях
