Жанр: Драма
За рекой, в тени деревьев
... за собой ветер и непогоду.
- Добрый вечер, графиня. Добрый вечер, полковник! Сегодня, кажется, очень
холодно? - сказал портье.
- Да, - ответил полковник и не сдобрил ответа грубоватой шуточкой насчет того,
как именно холодно или с какой силой дует ветер, что обычно доставляло им такое
удовольствие, когда они бывали одни.
Они вошли в коридор, который вел к главной лестнице и лифту, справа находились
вход в бар, выход на Большой канал и дверь в ресторан; из бара вышел Gran
Maestro.
На нем был белый смокинг; он улыбнулся и поздоровался с ними.
- Добрый вечер, графиня. Добрый вечер, полковник.
- Здравствуйте, Gran Maestro, - ответил полковник. Gran Maestro улыбнулся и, еще
раз поклонившись, сказал:
- У нас ужинают в баре, в самом конце. Зимой тут почти никого не бывает, и
ресторан слишком велик. Я оставил вам столик. Если хотите, на закуску можно
подать хорошего омара.
- А он свежий?
- Я видел его утром, когда его принесли в корзинке с базара. Он был еще живой,
темно-зеленый и смотрел на меня очень недружелюбно.
- Хочешь на закуску омара, дочка?
Полковник поймал себя на том, что назвал ее дочкой. Это заметил и Gran Maestro,
и сама девушка. Но для каждого из них слово это прозвучало по-разному.
- Я решил придержать его для вас, на случай, если придут pescecani. Они сейчас
играют на Лидо. Не думайте, что я хочу его вам сбыть.
- С удовольствием съем омара, - сказала девушка. - Холодного, с майонезом.
Майонез, пожалуйста, поострее. - Она сказала это по-итальянски. - А омар - это
не очень дорого? - озабоченно спросила она полковника.
- Ay, hija mia!34 - Потрогай, что у тебя в правом кармане? - сказала она.
- Я позабочусь, чтобы он не стоил слишком дорого, - сказал Gran Maestro. - А
могу и сам за него заплатить. Недельного жалованья хватит с избытком.
- Нет, он уже продан Тресту, - сказал полковник; слово "трест" означало в
военном коде войска, оккупирующие Триест. - Мне на это хватит денежного
жалованья.
- Сунь руку в правый карман, и ты почувствуешь, какой ты богатый, - сказала
девушка.
Gran Maestro сразу понял, что эта шутка не предназначена для чужих ушей, и молча
удалился. Он радовался за девушку, которую уважал, и радовался за своего
полковника.
- Я очень богатый, - сказал полковник, - но если ты будешь меня ими дразнить, я
их тебе отдам, тут же, на глазах у всех, возьму и положу прямо на скатерть.
Теперь он дразнил ее сам, опрометью кинувшись в контратаку.
- Нет, не отдашь, - сказала она. - Ты уже их полюбил.
- Мало ли что! Я могу кинуть все, что люблю, с самого высокого утеса, какой
только есть на свете, и уйду, даже не обернувшись.
- Нет, не можешь, - сказала девушка. - Ты меня не кинешь с высокого утеса.
- Не кину, - признался полковник. - И прости мне эти злые слова.
- Слова были не такие уж злые, да и потом, я тебе не поверила, - сказала
девушка. - Ты мне лучше скажи, куда мне пойти причесаться - в дамскую комнату
или к тебе?
- Куда хочешь.
- Конечно, к тебе, я хочу посмотреть, как ты живешь и как там все устроено.
- А что скажут в гостинице?
- В Венеции и так все всё знают. Но они знают, что я из хорошей семьи и девушка
порядочная. И что ты - это ты, а я - это я. Мы у них еще пользуемся доверием.
- Ладно, - сказал полковник. - Пешком или на лифте?
- На лифте, - ответила она, и он заметил, что голос у нее дрогнул. - Позови
лифтера, а если хочешь, давай поедем сами.
- Поедем сами, - сказал полковник. - Я давно научился управлять лифтом.
Поездка прошла благополучно, если не считать небольшого толчка вначале и того,
что лифт чуть-чуть не дотянул до площадки; полковник подумал: "Ничего себе,
научился! Лучше подучись еще!" Коридор казался ему сейчас не только красивым, но
и каким-то таинственным, а ключ он поворачивал в замке так, словно совершал
обряд.
- Ну вот, - сказал полковник, распахивая дверь. - Вот и все, что я могу тебе
предложить.
- Очень мило, - сказала девушка. - Но ужасно холодно - у тебя открыты окна.
- Сейчас закрою.
- Не надо. Пусть будут открыты, если тебе так лучше. Полковник поцеловал ее и
всем телом почувствовал ее длинное, молодое, гибкое, крепко сбитое тело; сам он
был еще сильный и мускулистый, но его здорово покалечило; целуя ее, он ни о чем
не думал.
Поцелуй был долгим; они стояли, прижавшись друг к другу, а из открытых окон,
выходивших на Большой канал, тянуло холодом.
- Ох! - вздохнула она. А потом снова: - Ох!
- Не охай. На что тебе жаловаться? - сказал полковник. - Не на что!
- Ты на мне женишься, и мы родим пятерых сыновей?
- Да! Да!
- Но ты этого хочешь?
- Конечно, хочу.
- Поцелуй меня еще раз, чтобы пуговицы на твоей куртке сделали мне больно.
Только не очень больно.
Так они стояли и целовались.
- Ричард, знаешь, я должна тебя огорчить... - сказала она. Она сказала это просто,
напрямик.
- Обидно?
- Да.
- Ну, что поделаешь, доченька!
Теперь в этом слове больше не было другого, тайного смысла - она и в самом деле
была ему дочкой, он нежно любил ее и жалел.
- Ничего, - сказал он. - Ничего. Причешись, намажь губы и все такое прочее, а
потом пойдем и хорошенько поужинаем.
- Нет, сначала повтори, что ты меня любишь, и прижми ко мне покрепче свои
пуговицы.
- Я люблю вас, - церемонно сказал ей полковник.
А потом он прошептал ей на ухо так тихо, как он, бывало, шептал, когда до врага
оставалось всего семь шагов, а сам он был молоденьким лейтенантом в патруле:
- Я люблю тебя, моя единственная, моя самая лучшая, самая последняя и настоящая
любовь.
- Хорошо, - сказала она и поцеловала его так крепко, что он почувствовал
приторно-соленый вкус крови на десне.
"Да, хорошо!" - подумал он.
- Ну а теперь я причешусь, намажу губы, а ты на меня не смотри.
- Хочешь, я закрою окна?
- Нет. Мы можем побыть с тобой и на холоде.
- Кого ты любишь?
- Тебя, - сказала она. - А ведь нам с тобой не очень-то везет?
- Не знаю, - сказал полковник. - Ладно, причесывайся!
Полковник пошел в ванную, чтобы умыться перед ужином. Ванная была единственным
неудобством его номера. "Гритти" был когда-то дворцом, а в ту пору, когда его
строили, особых мест для ванных не отводили, их пристроили потом в конце
коридора, и если ты хотел помыться, надо было предупреждать заранее: тогда грели
воду и вешали чистые полотенца.
Его ванна была выгорожена из угла какой-то комнаты и казалась полковнику скорее
оборонительной, чем наступательной позицией. Умываясь, он заглянул в зеркало,
чтобы проверить, не выпачкан ли он губной помадой, и увидел там свое лицо.
"У этого лица такой вид, будто его высек из дерева бездарный ремесленник", -
подумал он.
Он стал рассматривать рубцы и шрамы, оставшиеся еще с тех времен, когда не умели
делать пластических операций, и незаметные для постороннего глаза следы отличных
пластических операций после ранения в голову.
"Ну что же, вот и все, что я могу вам предложить в качестве "gueule"35 или
"facade"36, - думал он. - Жалкий подарок. Одно утешение - загар, он прячет мое
безобразие. Но боже ты мой, какой урод!"
Он не замечал, что глаза у него серые, как старый боевой клинок, от уголков глаз
сбегают тоненькие морщинки - следы улыбок, а сломанный нос - как у гладиатора на
какой-нибудь древней скульптуре. Не замечал он и доброго от природы рта, который
умел порою быть беспощадным.
"Ах, будь ты проклят, - сказал он себе в зеркало. - Злосчастный ты калека. Ну
что ж, вернемся к нашим дамам".
Он вошел в комнату и сразу стал молодым, как во времена своей первой атаки. Все,
что у него было никудышного, осталось там, в ванной. "Правильно, - подумал он. -
Там ему и место".
"Оu sont les neiges d'antan? Ou sont les neides d'autrefois? Dans Ie pissoir
toute la chose comme ca".37
Девушка, которую звали Ренатой, распахнула дверцы высокого гардероба. Внутри
были вставлены зеркала, и она расчесывала волосы.
Расчесывала она их не из кокетства и не для того, чтобы понравиться полковнику,
хотя и знала, как это ему нравится. Она расчесывала их с трудом и без всякой
жалости, а так как волосы были густые и непокорные, словно у крестьянок или
великосветских красавиц, гребенке трудно было с ними справиться.
- Ветер их ужасно спутал, - сказала она. - Ты меня еще любишь?
- Да. Можно я тебе помогу?
- Нет. Я всегда причесываюсь сама.
- Ты могла бы повернуться в профиль?
- Нет. Это все - для наших пятерых сыновей и для того, чтобы тебе было куда
положить голову.
- Я думал только о лице, - сказал полковник. - Но спасибо, что ты напомнила.
Какой я стал рассеянный!
- А я, наверно, слишком смелая.
- Нет, - сказал полковник. - В Америке эти штуки делают из проволоки и губчатой
резины, как сиденья танков. И никогда не узнаешь, где свое, а где чужое, если
только ты не такой нахал, как я.
- У нас не так, - сказала она и гребнем перекинула уже разделенные пробором
волосы; прикрыв ей щеку, они спустились на шею и плечо. - Ты любишь, когда они
гладко причесаны?
- Ну, не такие уж они и гладкие, но зато дьявольски красивые.
- Я могла бы поднять их вверх, если тебе нравится гладкая прическа. Но я всегда
теряю шпильки, и возиться с ними ужасно глупо.
Голос был такой красивый и так напоминал ему виолончель Пабло Казальса, что
внутри у него невыносимо ныло, как от раны. "Но вынести можно все", - подумал
он.
- Я тебя люблю такой, какая ты есть, - сказал полковник. - Ты самая красивая
женщина, каких я знал или видел - даже на картинах старых мастеров.
- Не понимаю, почему они до сих пор не прислали портрета.
- За портрет большое спасибо, - сказал полковник и вдруг добавил совсем погенеральски:
- Но это все равно, что шкура с дохлого коня.
- Пожалуйста, не будь таким грубым. Сегодня мне не хочется, чтобы ты был грубым.
- Я нечаянно вспомнил язык своего sale metier.38
- Не надо, - сказала девушка. - Пожалуйста, обними меня. Нежно, но покрепче.
Пожалуйста. И ремесло твое совсем не грязное.
Это самое древнее и самое лучшее ремесло, хотя большинство тех, кто им
занимается, - ничтожные люди.
Он прижал ее к себе изо всех сил, стараясь не причинить ей боли, и она сказала:
- Я бы не хотела, чтобы ты был адвокатом или священником. Или чем-нибудь
торговал. Или чем-нибудь прославился. Мне нравится, что ты занимаешься твоим
ремеслом, и я тебя люблю. Если хочешь, можешь мне шепнуть на ухо что-нибудь
хорошее.
Полковник зашептал, крепко прижав ее к себе, и в этом прерывистом шепоте,
который едва можно было расслышать, как тихий посвист собаке возле самого ее
уха, звучала безысходность:
- Я люблю тебя, ты, проклятая! Но ты ведь мне и дочка тоже. И что мне все наши
потери, если нам светит луна, наша мать и отец наш? Ну а теперь пойдем ужинать.
Он прошептал ей это так тихо, что тот, кто не любит, никогда бы не услышал.
- Хорошо, - сказала девушка. - Хорошо. Но сначала поцелуй.
ГЛАВА 12
Они сидели за столиком в самой глубине бара, где у полковника были прикрыты оба
фланга, а угол зала надежно защищал тылы. Gran Maestro это понимал, недаром он
когда-то был превосходным сержантом в хорошей роте отборного пехотного полка; он
не стал бы сажать своего полковника посреди зала, как сам никогда бы не занял
невыгодную оборонительную позицию.
- Омар, - объявил Gran Maestro.
Омар был внушительный. Он был вдвое больше обычного омара, а его недружелюбие
выварилось в кипятке, и теперь, со своими выпученными глазами и длинными чуткими
щупальцами, которые рассказывали ему о том, чего не видели глупые глаза, он был
похож на памятник самому себе.
"Омар немножко напоминает Джорджи Паттона, - подумал полковник. - Но омар-то
небось не плакал, когда бывал растроган".
- Как ты думаешь, он не жестковат? - спросил полковник девушку по-итальянски.
- Нет, - заверил их Gran Maestro, застывший в поклоне с омаром в руках. - Он
совсем не жесткий. Он просто крупный, вот и все. Вы же знаете, какие они бывают.
- Ладно, - сказал полковник. - Давайте его сюда.
- А что вы будете пить?
- Ты что хочешь, дочка?
- А ты?
- "Капри бьянка", - сказал полковник. - Сухое. И заморозьте его как следует.
- Уже готово, - сказал Gran Maestro.
- Как нам весело, - сказала девушка. - Видишь, нам опять весело и ничуть не
грустно. А омар очень внушительный, правда?
- Очень, - сказал полковник. - Но пусть этот черт только попробует быть жестким!
- Он не будет жестким, - сказала девушка. - Gran Maestro не лжет. Как хорошо,
что есть люди, которые не лгут.
- Замечательно, но они встречаются очень редко, - сказал полковник. - Я как раз
думал о человеке по имени Джорджи Паттон, который, вероятно, ни разу в жизни не
сказал правды.
- А ты когда-нибудь говоришь неправду?
- Я врал четыре раза в жизни. Всякий раз - когда уставал до смерти. Но и это не
оправдание, - добавил он.
- Я очень много врала, когда была маленькая. Хотя чаще выдумывала всякие
истории. Фантазировала. Я никогда не врала с корыстной целью. Этим я себя
утешаю.
- А я врал, - сказал полковник. - Четыре раза.
- А ты бы стал генералом, если бы не врал?
- Если бы я врал, как другие, у меня было бы уже три генеральских звезды.
- А ты был бы счастливее, если бы у тебя было три звезды?
- Нет, - сказал полковник. - Ничуть.
- Положи в карман свою правую руку, ту самую руку, и скажи, что ты чувствуешь.
Полковник послушался.
- Здорово! - сказал он. - Но знаешь, я должен буду их тебе вернуть.
- Пожалуйста, не надо.
- Ладно, давай сейчас этого не обсуждать.
Тут подали разделанного омара.
Он был нежный, с какой-то особенной, тающей прелестью двигательных мышц, то есть
хвоста, да и клешни были превосходные - не слишком тощие, но и не слишком
мясистые.
- Омар отъедается в полнолуние, - сказал полковник. - Когда луны нет, его не
стоит заказывать.
- Я этого не знала.
- Это, наверно, потому, что в полнолуние он может есть всю ночь. Или в
полнолуние пищи больше.
- Их, кажется, привозят с берегов Далмации?
- Да, - подтвердил полковник. - Это у вас тут самые рыбные места. Пожалуй, я мог
бы сказать - у нас.
- Вот и скажи, - сказала девушка. - Ты и представить себе не можешь, как иногда
важно что-то высказать.
- Да, но куда важнее написать это на бумаге.
- Нет, - сказала девушка. - Неправда. Разве бумага поможет, если слова не идут
от сердца?
- А что, если у тебя нет сердца или сердце твое подлое?
- У тебя есть сердце, и оно совсем не подлое. "Эх, с каким бы удовольствием я
променял бы его на новое, - подумал полковник. - И зачем только из всех моих
мышц сдает именно эта?" Но вслух полковник ничего не сказал и сунул руку в
карман.
- На ощупь они чудные, - сказал он. - И ты у меня просто чудо.
- Спасибо, - сказала она. - Я буду вспоминать это всю неделю.
- Тебе достаточно взглянуть в зеркало.
- Терпеть не могу смотреться в зеркало, - сказала она. - Красить губы и
облизывать их, чтобы помада легла ровнее, расчесывать такую копну волос - разве
это жизнь для женщины или для влюбленной девушки? Не так уж весело смотреться в
зеркало и тратить время на женские уловки, когда тебе хочется быть луной и
самыми разными звездами и жить со своим мужем и родить ему пятерых сыновей!
- Тогда давай поженимся.
- Нет, - сказала она. - Мне пришлось принять на этот счет решение. Как и насчет
всего остального. У меня ведь целая неделя, чтобы принимать решения.
- Я тоже принимаю решения, - сказал полковник. - Но твое решение меня просто
убивает.
- Давай тогда не будем о нем говорить. А то и у меня вот здесь немножко ноет.
Давай лучше узнаем, что еще нам подаст Gran Maestro. Пожалуйста, пей вино. Ты
его даже не попробовал.
- Сейчас попробую, - сказал полковник. Он выпил глоток, вино было холодное и
прозрачное, как вина Греции, но не терпкое, а запах был таким же свежим и
ароматным, как у Ренаты.
- Оно похоже на тебя.
- Да. Знаю. Поэтому я и хотела, чтобы ты его попробовал.
- Я пью, - сказал полковник. - И выпью весь бокал.
- Ты хороший.
- Спасибо, - сказал полковник. - Я это буду вспоминать всю неделю и постараюсь
быть хорошим. - Потом он позвал Gran Maestro.
Gran Maestro подошел к ним с видом заговорщика, совсем позабыв о своей язве.
- Что вы предложите нам еще? - спросил полковник.
- Надо подумать, - сказал Gran Maestro. - Сейчас узнаю. Ваш земляк сел тут
рядом, ему все слышно. Он отказался сесть в дальний угол.
- Ладно, - сказал полковник, - мы уж позаботимся, чтобы ему было о чем писать.
- Знаете, он ведь пишет каждую ночь! Мне рассказывал мой товарищ из той
гостиницы.
- Отлично, - сказал полковник. - Это показывает, что он человек прилежный, даже
если он уже исписался.
- Все мы люди прилежные, - сказал Gran Maestro.
- Кто в чем.
- Пойду выясню, что у нас сегодня из мясного.
- Выясните как следует.
- Я человек прилежный.
- И к тому же чертовски рассудительный. Когда Gran Maestro отошел, девушка
сказала:
- Он прекрасный человек, я рада, что он тебя любит.
- Мы с ним друзья, - сказал полковник. - Надеюсь, у него найдется для тебя
хороший бифштекс.
- Есть один отличный бифштекс, - сообщил, возвратившись, Gran Maestro.
- Возьми его, дочка. Меня все время кормят бифштексами в офицерской столовой.
Хочешь с кровью?
- Да, пожалуйста, с кровью.
- Al sangue,39 - заявил полковник. - Как говорил Джон, объясняясь с официантом
по-французски: crudo40, blue41, а проще говоря - с кровью.
- Значит, с кровью, - повторил Gran Maestro. - А вам, полковник?
- Эскалоп в сладком винном соусе и цветную капусту в масле. Если найдется, дайте
еще артишок с уксусом. Тебе что к мясу, дочка?
- Картофельное пюре и салат.
- Не забывай, что ты еще растешь.
- Да, но я не хочу расти слишком или не там, где надо.
- Тогда все, - сказал полковник. - Как насчет fiasco42 вальполичеллы?
- Мы не держим вина в fiasco. У нас ведь первоклассная гостиница. Вино мы
получаем в бутылках.
- Совсем забыл, - сказал полковник. - А помните, оно стоило тридцать чентезимо
литр?
- А помните, как на станциях мы швыряли из эшелонов пустыми бутылями в
жандармов?
- А возвращаясь с Граппы, побросали под гору оставшиеся гранаты!
- И те, кто видел взрывы, решили, что австрийцы прорвали фронт, и как вы
перестали бриться, и мы носили fiamme nere43 на серых тужурках, а под тужуркой
серый свитер.
- И как я напивался до того, что даже вкуса вина не различал! Ну и бедовые же мы
были ребята, - сказал полковник.
- Еще какие бедовые, - сказал Gran Maestro. - Просто головорезы, а вы были из
нас самый отпетый.
- Да, - сказал полковник. - Это верно, мы были головорезы. Ты уж нас прости,
дочка, ладно?
- А у тебя не осталось фотографии тех лет?
- Нет. Мы тогда не снимались, кроме того раза, с господином д'Аннунцио. К тому
же большинство из нас плохо кончили.
- Кроме нас двоих, - сказал Gran Maestro. - Ладно, пойду присмотрю за
бифштексом.
Полковник задумался - теперь он снова был младшим лейтенантом и ехал на
грузовике, весь в пыли, на лице его были видны только стальные глаза, веки были
красные, воспаленные.
"Три ключевые позиции, - вспомнил он. - Массив Граппы с Ассалоне и Пертикой и
высотой справа, названия которой не помню. Вот где я повзрослел, каждую ночь
просыпаясь в холодном поту, - мне все снилось, будто я не могу заставить своих
солдат вылезти из машины. И зря они вылезли, как потом оказалось. Ну и ремесло!"
- В нашей армии, - сказал он девушке, - ни один генерал, в сущности, никогда не
воевал. Для них это занятие непривычное, поэтому наверху у нас не любят тех, кто
воевал.
- А генералы вообще воюют?
- Ну да, пока они еще капитаны или лейтенанты. Потом это выглядело бы просто
глупо. Разве что отступаешь, тогда волей-неволей приходится драться.
- А тебе много пришлось воевать? Я знаю, что много. Но ты расскажи.
- Достаточно, чтобы наши мудрецы причислили меня к разряду дураков.
- Расскажи.
- Когда я был мальчишкой, я дрался против Эрвина Роммеля на полпути между
Кортиной и Граппой, которую мы тогда удерживали. Он был еще капитаном, а я
исполнял обязанности капитана, хоть и числился всего младшим лейтенантом.
- Ты его знал?
- Нет. Я познакомился с ним только после войны, когда нам можно было поговорить.
Он оказался человеком приятным, мне он понравился. Мы вместе ходили на лыжах.
- А ты много знал немцев, которые тебе нравились?
- Очень много. Больше всех мне нравился Эрнст Удет.
- Но ведь они так подло поступали!
- Конечно. А разве мы всегда поступали благородно?
- Я не могу относиться к ним так терпимо, как ты, - ведь это они убили моего
отца и сожгли нашу виллу на Бренте! Мне они никогда не нравились. Особенно с
того дня, как немецкий офицер у меня на глазах стрелял из дробовика по голубям
на площади Святого Марка.
- Я тебя понимаю, - сказал полковник. - Но, пожалуйста, дочка, пойми и ты меня.
Когда убьешь так много врагов, можно позволить себе быть снисходительнее.
- А сколько ты убил?
- Сто двадцать два верных. Не считая сомнительных.
- И совесть тебя не мучит?
- Никогда.
- И дурные сны не снятся?
- Нет, дурные не снятся. Странные снятся все время. После боя я всегда дерусь во
сне. Чаще всего вижу какую-нибудь местность. Ведь для нашего брата главное -
какой попадется рельеф. Вот об этом и думаешь во сне.
- А меня ты никогда не видишь во сне?
- Стараюсь. Но не могу!
- Надеюсь, портрет тебе поможет.
- Будем надеяться, - сказал полковник. - Напомни мне, чтобы я вернул тебе камни.
- Ты нарочно хочешь меня огорчить?
- У меня есть свои скромные правила чести, и они мне так же дороги, как нам
обоим наша любовь. И одно не может существовать без другого.
- Но ты бы мог мне иногда уступать.
- А я тебе и уступаю, - сказал полковник. - Ведь камни пока у меня в кармане.
К ним подошел Gran Maestro, сопровождая бифштекс, эскалоп и овощи. Их нес
парнишка с гладко прилизанными волосами, он плевал на всех и на все, но из кожи
лез вон, чтобы стать хорошим младшим официантом. Его уже приняли в члены Ордена.
Gran Maestro ловко разложил еду, с уважением и к ней самой, и к тем, кто ее
будет есть.
- На здоровье, - сказал он. - Открой-ка эту бутылку вальполичеллы, - обратился
он к парнишке, который поглядывал на них глазами недоверчивого спаниеля.
- А за что вы взъелись на этого типа? - спросил полковник, кивая на своего
рябого земляка, который шумно жевал; его пожилая спутница ела с жеманством
провинциалки.
- Скорее я должен вас об этом спросить. А не вы меня.
- Я его никогда раньше не видел, - сказал полковник. - Но он портит мне аппетит.
- Он смотрит на меня сверху вниз. Упорно не желает говорить со мной поанглийски,
а по-итальянски двух слов связать не может. Осматривает все подряд по
Бедекеру, ест и пьет что попало. Женщина симпатичная. Кажется, это его тетка. Но
точно не знаю.
- Мы бы вполне могли без него обойтись.
- Я тоже так думаю. Скрепя сердце.
- Он о нас расспрашивал?
- Спросил, кто вы такие. Имя графини он слышал - в путеводителе указаны дворцы,
которые принадлежали ее роду. Ваше имя, сударыня, произвело на него впечатление,
я для этого вас и назвал.
- Как вы думаете, он нас опишет в какой-нибудь книге?
- Не сомневаюсь. Он описывает все подряд.
- Мы должны попасть в какую-нибудь книгу, - сказал полковник. - Ты, дочка, не
возражаешь?
- Конечно, нет, - сказала девушка. - Но лучше бы ее написал Данте.
- Что-то давно его не видно, этого Данте, - сказал полковник.
- Расскажи мне что-нибудь о войне, - попросила девушка. - Из того, что мне можно
знать.
- Пожалуйста. Все, что хочешь.
- Что за человек генерал Эйзенхауэр?
- Само благонравие. Хотя я к нему, видно, несправедлив. Да он и не всегда сам
себе хозяин. Отличный политик. Политический генерал. Это он умеет.
- А другие ваши полководцы?
- Лучше о них не говорить. Они достаточно говорят о себе сами в своих мемуарах.
Почти все они и в самом деле смахивают на полководцев и состоят в "Ротариклубе",
о котором ты и не слыхала. Члены этого клуба носят эмалированный жетон
со своим именем, там штрафуют, если назовешь кого-нибудь по фамилии. Воевать им,
правда, не приходилось. Никогда.
- Неужели среди них нет хороших военных?
- Нет, почему же. Школьный учитель Брэдли, да и многие другие. Вот хотя бы
Молниеносный Джо. Он парень славный. Очень славный.
- А кем он был?
- Командовал седьмым корпусом, куда входила моя часть. Умен как бес. Быстро
принимает решения. Точен. Теперь он начальник штаба.
- Ну а великие полководцы, о которых мы столько слышим, вроде генералов
Монтгомери и Паттона?
- Забудь о них, дочка. Монти - это такой тип, которому нужен пятнадцатикратный
перевес над противником, да и тогда он никак не решается выступить.
- А я всегда считала его великим полководцем!
- Никогда он им не был, - сказал полковник. - И хуже всего, что он это знает
сам. Как-то при мне он приехал в гостиницу, снял военный мундир и напялил
юбочку, чтобы поднять дух населения.
- Ты его не любишь?
- Почему? Просто он типичный английский генерал, отсюда все его качества. Так
что ты насчет великих полководцев помалкивай.
- Но он ведь разбил генерала Роммеля.
- А ты думаешь, там, против Роммеля никого не было? Да и кто не победит, имея
пятнадцатикратный перевес? Когда мы тут воевали мальчишками, Gran Maestro и я,
мы побеждали целый год, побеждали в каждом бою при их перевесе в три или четыре
к одному. Выдержали три тяжелых сражения. Вот почему мы не прочь подшутить над
собой и не пыжимся, как индюки. В тот год мы потеряли больше ста сорока тысяч
убитыми. Вот почему мы умеем подурачиться и нет в нас никакого чванства.
- Какая страшная наука, если только это вообще наука, - сказала девушка. -
Терпеть не могу военные памятники при всем моем уважении к погибшим.
- Да я и сам их не люблю. Как и дела, во славу которых их воздвигали. Ты когданибудь
над этим думала?
- Нет. Но я хотела бы об этом знать.
- Лучше не знать, - сказал полковник. - Ешь бифштекс, пока он не остыл, и
прости, что я заговорил о своем ремесле.
- Я его ненавижу. И люблю.
- Видно, мы смотрим на вещи одинаково, - сказал полковник. - Но о чем сейчас
размышляет там, через два столика от нас, мой рябой земляк?
- О своей новой книге или о том, что написано
...Закладка в соц.сетях
