Жанр: Драма
За рекой, в тени деревьев
...и тем суждено просить милостыню гденибудь
на окраине до конца своих дней".
- Это Шекспир, - объяснил он портрету. - Победитель и по сей день неоспоримый
чемпион.
Кто-нибудь, может, и одолеет его в случайной схватке. Но лично я могу
преклоняться только перед ним. Ты когда-нибудь читала "Короля Лира", дочка?
Мистер Джин Тэнней прочел и стал чемпионом мира по боксу. Я эту пьесу тоже
читал. Военные, как ни странно, любят мистера Шекспира.
Что ты можешь сказать в свое оправдание? Ну, закинь хотя бы голову назад! -
сказал он портрету. - Хочешь, я тебе еще расскажу про Шекспира?
Глупости, оправдываться тебе не в чем. Отдыхай, а там будь что будет! Все равно
дело наше дрянь. Сколько бы мы с тобой ни оправдывались, ни черта у нас не
выйдет. Но кто же заставлял тебя совать голову в петлю, как мы с тобой это
делаем?
- Никто, - ответил он себе и портрету. - И, уж во всяком случае, не я.
Он протянул здоровую руку и обнаружил, что коридорный поставил рядом с бутылкой
вальполичеллы еще одну, запасную.
"Если ты любишь какую-нибудь страну, - думал полковник, - не бойся в этом
признаться! Признавайся.
Я любил три страны и трижды их терял. Ну зачем же так? Это несправедливо. Две из
них мы взяли назад.
И возьмем третью, слышишь, ты, толстозадый генерал Франко? Ты сидишь на
охотничьем стульчике и с разрешения придворного врача постреливаешь в домашних
уток под прикрытием мавританской кавалерии".
- Да, - тихонько говорил он девушке; ее ясные глаза глядели на него в раннем
свете дня.
- Мы возьмем ее снова и повесим вас всех вниз головой возле заправочных станций.
Имейте в виду, мы вас честно предупредили, - добавил он.
- Портрет, - сказал он, - ну почему бы тебе не лечь рядом со мной, вместо того
чтобы прятаться за восемнадцать кварталов отсюда? А может, и еще дальше. Я ведь
теперь не так быстро считаю.
- Портрет, - сказал он и самой девушке, и портрету; но девушки не было, а
портрет оставался таким, каким его нарисовали.
- Эй, портрет, а ну-ка подними повыше подбородок, чтобы совсем меня погубить!
"И все-таки это прекрасный подарок", - думал полковник.
- А маневрировать ты умеешь? - спросил он у портрета. - Быстро, не мешкая?
Портрет молчал, и полковник ответил: сам знаешь, что умеет. Какого же черта
спрашивать? Она обойдет тебя запросто в твой самый удачливый день, займет рубеж
и будет драться, а ты только слюни распустишь.
- Портрет, - сказал он, - дочка, сынок, или моя единственная настоящая любовь,
или кто бы ты ни был. Ты ведь сам знаешь, кто ты.
Но портрет опять ничего не ответил. А полковник теперь снова был генералом и
ранним утром, да еще с помощью вальполичеллы, знал все насквозь, он знал, словно
трижды проверил по Вассерману, что в портрете нет никакой подлости, и стыдился,
что нагрубил ему.
- Слышишь, портрет, я сегодня постараюсь быть таким хорошим, каких ты, черт
побери, еще не видел. Можешь сообщить об этом своей хозяйке.
Но портрет, по своему обыкновению, молчал.
"Небось с кавалеристом она держалась бы иначе", - думал генерал. Теперь у него
уже было две звезды, они давили ему на плечи и белели на мутно-красной потертой
дощечке, прибитой к капоту его "Виллиса". Он никогда не пользовался ни штабными
машинами, ни бронированными автомобилями, обложенными изнутри мешками с песком.
- Ну тебя к черту, портрет! И пусть тебе отпустит грехи вселенский поп, мастер
по всем религиям сразу.
- Поди к черту сам, - сказал ему портрет, не разжимая губ. - Солдатское отребье!
- Что правда, то правда, - сказал полковник, который снова стал полковником,
отказавшись от былых чинов и званий. - Я очень тебя люблю за твою красоту. Но
девушку я люблю больше, в миллион раз больше.
Девушка на полотне не откликнулась, и эта игра ему надоела.
- Ты скован по рукам и по ногам, портрет. Даже если бы тебя вынули из рамы. А я
еще буду маневрировать.
Портрет молчал так же, как и тогда, когда его принес портье и, с помощью второго
официанта, показывал полковнику и девушке. Полковник посмотрел на него, и
теперь, когда в комнате стало совсем или почти совсем светло, увидел, как он
беззащитен.
Он увидел, что это портрет его единственной настоящей любви, и сказал:
- Прости меня за все глупости, которые я тебе наговорил. Мне ведь и самому не
хочется быть хамом. Давай попробуем немножко поспать, вдруг нам это удастся, а
там, глядишь, и твоя хозяйка позвонит нам по телефону.
"Может, она наконец позвонит", - думал он.
ГЛАВА 18
Посыльный просунул под дверь "Gazzetino", и полковник бесшумно поднял ее, как
только она проскользнула в щель.
Он взял газету чуть ли не из рук посыльного. Он не выносил этого посыльного с
тех пор, как, случайно вернувшись в номер, застал его за обыском своего
чемодана. Полковник забыл бутылочку с лекарством и возвратился с полпути, а
посыльный шарил у него в чемодане.
- В такой гостинице как-то неловко говорить: "Руки вверх!" - сказал полковник. -
Но вы, ей-богу, позорите свой город!
Человек в полосатом жилете с мордой фашиста только отмалчивался, и полковник его
подзадорил:
- Валяй, уж досматривай до конца. Но военных тайн я в мыльнице не ношу.
С тех пор они друг друга недолюбливали, и полковнику нравилось выхватывать
утреннюю газету чуть ли не из рук человека в полосатом жилете - бесшумно, как
только он замечал, что газета появляется под дверью.
- Ладно, сегодня твоя взяла, хлюст ты этакий, - произнес он на отличном
венецианском диалекте, что было ему совсем не легко в столь ранний час. - Чтоб
тебе удавиться!
"Но такие не давятся. Они знай себе суют под дверь газеты людям, которые уже не
чувствуют к ним ненависти. Да, бывший фашист - это нелегкое ремесло. А может, он
и не бывший, а настоящий? Почем ты знаешь?"
"Мне нельзя ненавидеть фашистов, - думал он. - И фрицев тоже, потому что, к
несчастью, я военный".
- Послушай, портрет, - сказал он. - Разве я должен ненавидеть фрицев за то, что
мы их убиваем? Разве я должен их ненавидеть и как полковник, и как человек? Помоему,
это уже больно простое решение вопроса.
- Ладно, портрет. Не думай об этом. Брось! Ты еще слишком молод, чтобы в этом
разбираться. Ты на два года моложе той девушки, с которой тебя писали, а она и
моложе и древнее самой преисподней - хотя у этого местечка большое прошлое.
- Послушай, портрет, - сказал он и, говоря это, знал, что теперь у него до самой
смерти будет с кем поговорить по утрам, когда проснешься.
- Слушай, что я тебе говорю, портрет. К черту, ты ведь до этого еще не дорос.
Такие мысли нельзя произносить вслух, как бы верны они ни были. Многого я так и
не смогу тебе сказать, и, может, для меня это к лучшему. Пора, чтобы и мне хоть
немножко было лучше. А как ты думаешь, портрет, для меня ведь так будет лучше?
- Чего же ты приумолк, портрет? - спросил он. - Проголодался? Я-то, кажется,
проголодался.
И он позвонил коридорному, который приносил ему завтрак.
Он знал, что, хотя уже светло и на Большом канале видна каждая свинцовая и
выпуклая от ветра волна, а прилив нагнал много воды к причалу Дворца прямо
против окон его комнаты, - телефонного звонка он долго не услышит.
"Молодые спят крепко, - думал он. - Им так и полагается".
- Почему мы стареем? - спросил он коридорного со стеклянным глазом, который
подал ему меню.
- Откуда я знаю, полковник? Наверно, это закон природы.
- Да. И я так подозреваю. Глазунью, чай и поджаренный хлеб.
- А из американских блюд ничего не хотите?
- К чертовой матери все американское, кроме меня самого. A Gran Maestro уже
пришел?
- Он достал для вас вальполичеллу в больших оплетенных флягах по два литра; вот
я принес вам графин.
- Ну и человек, - сказал полковник. - Господи Иисусе, как бы я хотел дать ему
полк.
- Вряд ли он возьмет.
- Да, - сказал полковник. - Мне и самому он совсем ни к чему.
Полковник позавтракал неторопливо, как боксер, который после зверского удара
слышит счет "четыре" и умеет за оставшиеся пять секунд дать отдых мышцам.
- Портрет, - сказал он, - тебе бы тоже не мешало дать отдых мышцам. Боюсь
только, что вот как раз это тебе и не удастся. Мы тут ограничены тем, что зовут
статическим началом в живописи. Понимаешь, портрет, почти ни в одной картине - я
говорю о живописи - нет движения; только некоторые художники это умеют. Очень
немногие.
Я бы очень хотел, чтобы твоя хозяйка была здесь и принесла с собой движение.
Откуда девушки, вроде тебя или нее, так много знают с самых ранних лет и почему
вы такие красивые?
У нас в Америке, если девушка хороша, она наверняка из Техаса и, если тебе
повезет, знает, какой нынче месяц. Но вот считают они все хорошо.
Их учат считать, держать коленки вместе и накручивать локоны на бигуди. За свои
грехи, если у тебя есть грехи, - попробуй как-нибудь, портрет, поспать в одной
постели с девушкой, которая закрутила волосы на бигуди, чтобы завтра быть
покрасивее! Не сегодня, а именно завтра. Сегодня они никогда не стараются быть
красивыми. А вот завтра - другое дело. Завтра надо выдержать конкуренцию.
А Рената - то есть ты сама - спит, не думая о своих волосах. Они разметались по
подушке, эти темные шелковистые волосы - для нее всего-навсего надоедливая
обуза, - их вечно забываешь расчесывать, несмотря на причитания гувернантки.
Я так и вижу, как она идет по улице, легким, размашистым шагом, ветер треплет ее
волосы, как хочет, а грудь приподнимает свитер, и потом я вижу ночи в Техасе,
тягостные, словно натянутые на металлические бигуди.
- Не коли меня этими железками, любимая, - сказал он портрету, - а я уж тебе
отплачу круглыми, полновесными серебряными долларами или чем-нибудь еще.
"Опять грубишь", - подумал он.
И вдруг сказал уже совсем по-свойски:
- Ты так чертовски красива, что даже тошно. И к тому же с тобой непременно
угодишь в тюрьму за растление малолетних. Рената все же старше тебя на два года.
А тебе нет и семнадцати.
Почему она не может быть моей, почему я не могу любить ее и тешить, быть всегда
добрым и ласковым, родить с ней пятерых сыновей, а потом разослать их во все
пять концов света, где бы эти концы ни были? Не понимаю. Такая уж, видно, мне
выпала карта. А ты не пересдашь ли мне, банкомет?
Нет. Карты сдают только раз, а ты их берешь и начинаешь играть.
И я бы мог выиграть, если бы вытянул хоть что-нибудь подходящее, - сказал он
портрету, но тот не выказал никакого сочувствия.
- Портрет, - сказал он, - отвернись-ка лучше, будь поскромнее.
Я сейчас приму душ и побреюсь - тебе-то никогда не приходится бриться, - а потом
надену военную форму и пойду пройдусь по городу, хотя сейчас еще очень рано.
И он вылез из кровати, осторожно ступив на раненую ногу, которая всегда у него
болела. Он выключил раненой рукой настольную лампу.
В комнате было достаточно светло, и он уже целый час зря жег электричество.
Он пожалел об этом - полковник всегда жалел о своих промахах.
Он обошел портрет, мельком взглянул на него и стал рассматривать себя в зеркало.
Скинув пижаму, он стал разглядывать себя критически и непредвзято.
- Ах ты искореженный старый хрыч, - сказал он зеркалу. - Портрет - прошлое.
Настоящее - сегодняшний день.
"Брюхо не торчит, - сказал он мысленно. - Грудь тоже в порядке, если не считать
больной мышцы внутри. Ну что ж, кого на казнь ведут, того и повесят, а уж на
радость это или на горе - там видно будет.
Тебе уже полста лет, старый хрыч! Ступай-ка прими душ, хорошенько потрись
мочалкой, а потом надень свою военную форму. Тебе ведь отпущен еще денек".
Полковник подошел к конторке в вестибюле, но портье еще не было на месте.
Дежурил ночной швейцар.
- Вы можете запереть одну мою вещь в сейф?
- Не могу, господин полковник. Никто не имеет права открывать сейф, пока не
придет помощник управляющего или портье. Но у себя спрячу все, что хотите.
- Спасибо. Не стоит, - сказал тот и положил адресованный на свое имя конверт со
штампом "Гритти", где лежали камни, во внутренний левый карман мундира.
- У нас тут настоящего воровства не бывает, - сказал ночной швейцар. Ночь была
долгая, и он был рад случаю перекинуться словом. - Да никогда и не было. Вот
только убеждения бывают разные, и политика тоже.
- А как у вас насчет политики? - спросил полковник; он тоже устал от
одиночества.
- Да сами знаете - ни шатко ни валко.
- Понятно. А ваши дела как идут?
- По-моему, хорошо. Может, не так хорошо, как в прошлом году. Но все же вполне
прилично. Нас побили на выборах, и теперь надо немножко выждать.
- Но вы-то сами что-нибудь делаете?
- Как вам сказать. Политика ведь у меня скорее для души. То есть умом я тоже в
нее верю, да вот больно плохо развит.
- А ведь слишком большое развитие тоже вредно - души не останется.
- Может, и так. А у вас в армии политикой занимаются?
- Еще как, - сказал полковник. - Но не в том смысле, в каком вы думаете.
- Ну, тогда нам лучше этого не касаться. Я вас выспрашивать не хотел.
- Да ведь это я у вас первый спросил, я сам начал разговор. Мы просто болтаем.
Никто друг у друга ничего не выспрашивает.
- Конечно. Вы, полковник, на инквизитора не похожи. Я знаю про ваш Орден, хоть в
нем и не состою.
- Вы можете стать членом-соревнователем. Я поговорю с Gran Maestro.
- Мы с ним из одного города, но из разных районов.
- Город у вас хороший.
- Понимаете, полковник, я политически так плохо развит, что считаю всех
порядочных людей порядочными.
- Ну, это у вас пройдет, - заверил его полковник. - Не беспокойтесь. Партия ваша
молодая. Не удивительно, что вы впадаете в ошибки.
- Прошу вас, не надо так говорить.
- Рано утром можно и пошутить.
- Скажите откровенно, полковник, что вы думаете о Тито?
- Разное. Но он мой ближайший сосед. Я не привык сплетничать о соседях.
- А мне хотелось бы знать...
- Узнаете на собственной шкуре. Разве вы не понимаете, что на такие вопросы не
отвечают?
- А я надеялся, что отвечают.
- Зря, - сказал полковник. - Во всяком случае, в моем положении. Могу вам только
сказать: забот у мистера Тито немало.
- Ну, это я уже понял, - сказал ночной швейцар. Он и в самом деле был еще
мальчишка.
- Еще бы, - сказал полковник. - Мудрости тут особой не нужно. Ну, пока, мне надо
пройтись - для пищеварения и вообще.
- До свидания, полковник. Fa brutto tempo.45
- Bruttissimo46, - сказал полковник; затянув потуже пояс плаща, расправив плечи
и обдернув полы, он переступил порог и вышел на улицу, где гулял ветер.
Полковник спустился в гондолу, которая за десять чентезимо перевозила пассажиров
через канал, Заплатил грязной ассигнацией сколько положено и встал в толпу
людей, осужденных всю жизнь подниматься чуть свет.
Он оглянулся на гостиницу "Гритти" и увидел окна своей комнаты; они все еще были
открыты настежь. Дождем не пахло, но дул тот же резкий, порывистый ветер с гор.
Люди в гондоле посинели, и полковник подумал:
"Вот бы выдать всем по такому ветронепроницаемому дождевику, как у меня.
Господи, любой офицер, носивший такой дождевик, знает, что от дождя он не
спасает; любопытно, кто на этом наживается?
Настоящий дождевик вода не проймет. А наши протекают вовсю, зато какой-нибудь
ловкач, наверно, пристроил сынишку в Гротон, а может, в Кентербери, где учатся
отпрыски крупных военных поставщиков.
Кому из моих собратьев-офицеров он сунул в лапу? Кто у нас в армии берет взятки?
Наверно, - подумал полковник, - не один. Наверно, их очень много. Ты, кажется,
еще не проснулся как следует, уж больно ты разоткровенничался. Но от ветра они
все-таки защищают. Дождевики! Дождевики, держи карман шире!"
Гондола подошла к причалу на другой стороне канала, и полковник стал наблюдать,
как одетые в черное люди выбираются из черной плавучей колымаги. "Разве же это
колымага? - подумал он. - У колымаги должны быть колеса или, на худой конец,
гусеницы.
Какая ерунда лезет в голову, - думал он. - Особенно сегодня утром. Но помню, и у
меня бывали здравые мысли, когда игра шла ва-банк".
Он попал в дальнюю часть города, которая прилегала к Адриатике, - эти кварталы
он любил больше всего. Шагая по узенькой улочке, он решил не считать, сколько
пересек переулков и мостов, а потом сориентироваться и выйти прямо к рынку, не
попав ни разу в тупик.
Это была такая же игра, как для других людей пасьянс. Но она имела то
преимущество, что, играя в нее, вы двигаетесь и любуетесь домами, городским
пейзажем, лавками, тратториями и старыми дворцами Венеции.
Если любишь Венецию, это отличная игра.
Да, это своего рода solitaire ambulante,47 а выигрываешь радость для глаз и для
сердца. Если доберешься в этой части города до рынка, ни разу не сбившись с
пути, игра твоя. Но нельзя облегчать себе задачу и вести счет переулкам и
мостам.
По другую сторону канала игра заключалась в том, чтобы, выйдя из дверей
"Гритти", попасть, не заблудившись, прямо на Риальто через Fondamente Nuove.
Оттуда можно было подняться на мост, перейти через него и спуститься к другому
рынку. Рынки полковник любил больше всего. В каждом городе он первым делом
осматривал рынки.
Тут он услышал, как двое юнцов прохаживаются на его счет у него за спиной. Он
определил их возраст по голосу и не оглянулся, но старался на слух сохранить
дистанцию, ожидая поворота, чтобы обернуться и посмотреть, что это за птицы.
"Они идут на работу, - решил он. - Может, это бывшие фашисты, а может, ктонибудь
еще, а может, просто любители почесать язык. Но они говорят обо мне
обидно. И дело вовсе не в том, что я американец, - им не нравлюсь я сам, моя
седина, то, что я прихрамываю, мои походные сапоги. (Молодчикам такого сорта
удобные походные сапоги не нравились. Они любили сапоги с подковками, которые
гулко стучали по плитам мостовой и блестели как зеркало.)
Вот и мой плащ на их взгляд мешковат. А теперь они толкуют о том, почему это я
вышел в такую рань, и готовы голову прозакладывать, что я уже не мужчина".
Дойдя до угла, он круто свернул налево, посмотрел, с кем ему предстоит иметь
дело, смерил разделяющее их расстояние, и когда юнцы обогнули угол, образуемый
апсидой церкви Фрари, полковника не было и в помине. Он стоял в мертвом
пространстве за апсидою старинной церкви, а услышав, что они подошли вплотную,
выступил вперед, засунув кулаки в карманы дождевика, и повернулся к ним - он
сам, и дождевик, и два кулака в карманах.
Они остановились, и он поглядел им обоим в глаза, и его улыбка была похожа на
оскал мертвеца - старый, испытанный прием. Потом он посмотрел им на ноги - таким
типам всегда смотришь на ноги, ведь они носят слишком узкие ботинки, и если их
снять, увидишь одни мозоли. Не говоря ни слова, полковник сплюнул.
Оба молодчика - да они и в самом деле были фашисты - смотрели на него с
ненавистью и еще с каким-то чувством. Затем они снялись с места, как болотные
птицы, вскидывая ноги, будто цапли, и в то же время напоминая чем-то ибисов в
полете; они то и дело злобно оглядывались, надеясь оставить за собой последнее
слово, когда отойдут достаточно далеко.
"Жаль, что их не было десять на одного, - подумал полковник. - Тогда они,
пожалуй, и решились бы на драку. Впрочем, что их винить, ведь они побежденные.
Но вели они себя совсем неподобающе с человеком моего звания и возраста. И
потом, глупо думать, что ни один полковник пятидесяти лет от роду не поймет их
языка. И еще глупее думать, что старый пехотинец не захочет драться рано утром
при таком небольшом перевесе у противника, как два к одному.
Мне было бы неприятно драться в этом городе, ведь я так люблю здешний народ. Я
бы этого не хотел. Но разве не могли эти дурно воспитанные юнцы сообразить, на
кого они нарвались? Разве они не знают, откуда у человека берется хромота? Разве
они не могли разглядеть признаки, по которым узнаешь старых фронтовиков так же
безошибочно, как рыбака - по шрамам на ладонях, которые прорезала бечева с
большой рыбой?
Правда, они видели только мою спину, мою задницу, ноги и сапоги. Но они могли
узнать меня по походке. Или, может, походка у меня изменилась? Впрочем, когда я
посмотрел на них и подумал - конец вам обоим! - они меня как будто поняли.
Поняли как нельзя лучше.
Чего стоит человеческая жизнь? У нас в армии - десять тысяч долларов, если ты
застрахован. К чему это я? Ах да, я как раз думал об этом, когда появились эти
хлюсты; я думал о том, сколько денег сберег на своем веку моему правительству,
пока всякое жулье опустошало казенную кормушку.
Да, - сказал он себе, - а сколько ты пустил по ветру в тот раз у Шато, считая по
десять косых за голову? Ну, никто этого, кажется, так и не понял, кроме меня
самого. А сейчас незачем им и объяснять. Начальство любит все сваливать на
военную удачу. В армии знают, что на войне бывает всякое. Поступай, как
приказано, не считаясь с потерями, - вот ты и герой.
Господи, - подумал он, - посылать людей на убой мне совсем не по нутру. Но когда
получаешь приказ, приходится его выполнять. Ошибки - вот что не дает тебе потом
покоя. Но какого черта о них вспоминать! От этого никому еще легче не было. Да
только иной раз мысли к тебе как привяжутся... Привяжутся так, что не отвяжешься.
"Гляди веселей! - подумал он. - Не забудь, какой при тебе капитал, а ты чуть
было не впутался в драку. Если бы тебе попало, они бы непременно обшарили твои
карманы. Ты уже не можешь бить наповал этими руками, а оружия при тебе нет.
Вот и нечего напускать на себя меланхолию, малый. Малый, или старый, или
полковник, или неудавшийся генерал. Мы уже почти дошли до рынка, а ты и не
заметил.
Плохо не замечать, что вокруг тебя делается", - добавил он про себя.
Он любил этот рынок. Здесь негде было яблоку упасть, люди теснились в соседних
улочках, а давка стояла такая, что трудно было не толкнуть кого-нибудь
ненароком, и всякий раз, как ты останавливался поглазеть, купить или просто
прицениться, ты создавал Hot de resistance48 перед фронтом утренней атаки
покупателей.
Полковник любил разглядывать огромные, высоченные груды сыра и больших колбас.
"У нас в Америке воображают, будто mortadella - это сосиски", - подумал он.
Он сказал женщине в платке:
- Дайте мне, пожалуйста, попробовать кусочек этой колбасы. Совсем маленький.
Она сердито и вместе с тем любовно отрезала ему тонкий, как бумага, ломтик, и
когда полковник его попробовал, он почувствовал отдающий дымком вкус
проперченной свинины; этих кабанов откармливали в горных лесах желудями.
- Я возьму двести пятьдесят граммов.
Завтраки, которыми барон кормил охотников, были спартанскими, и полковник уважал
этот обычай, зная, что на охоте наедаться не следует. Но он решил, что все же
может добавить к завтраку эту колбасу и поделиться ею с лодочником и егерем.
Гончая Бобби тоже получит свой ломтик - зря, что ли, ей мокнуть до костей, ведь,
даже дрожа от холода, она работает на совесть.
- А лучше колбасы у вас нет? - спросил он у женщины. - Какой-нибудь еще, из тех,
что держите под прилавком для постоянных покупателей?
- Лучше этой не бывает. Другая есть, сами видите. Но эта лучше всех.
- Дайте мне еще полтораста граммов пожирнее и без перца.
- Это можно, - сказала она. - Еще не вылежалась как следует, но как раз то, что
вам нужно. Эта колбаса предназначалась для Бобби.
В Италии, где худшее преступление - прослыть дураком и где столько людей
недоедает, лучше и не заикаться, что вы покупаете колбасу для собаки. Можно
скормить ей кусок дорогой колбасы на глазах у рабочего человека, который знает,
почем фунт лиха и каково собаке в воде зимой. Но никто не объявляет во
всеуслышание, для чего покупается эта колбаса. Кроме дураков или миллионеров,
нажившихся на войне и послевоенных трудностях.
Полковник расплатился и продолжил свой путь через рынок, вдыхая аромат жареного
кофе и разглядывая залитые жиром туши в мясном ряду, словно наслаждался
полотнами фламандских мастеров - их имен никто не помнит, но они с
непревзойденной точностью изобразили в красках все, что можно застрелить или
съесть.
"Рынок сродни хорошему музею, вроде Прадо или Академии", - подумал полковник.
Переулком он вышел в рыбные ряды.
Здесь прямо на осклизлых каменных плитах или в корзинах и ящиках с веревочными
ручками лежали тяжелые зеленовато-серые омары с темнокирпичным отливом,
предвещавшим близкую смерть в кипятке. "Всех их изловили предательским
способом, - подумал полковник, вот и клешни им даже связали".
Были здесь небольшие камбалы, несколько тунцов и пеламиды. Эти большеглазые рыбы
морских глубин сохраняют достоинство даже в смерти; они похожи на торпеды,
подумал полковник.
Их бы никогда не поймали, не будь они такими прожорливыми. Несчастные камбалы
для того и живут на мелководье, чтобы кормить человека. Но эти блуждающие
торпеды держатся в глубине синих вод и большими стаями странствуют по морям и
океанам.
"Чего только не приходит в голову, - подумал он. - Но посмотрим, что тут еще
есть".
Было здесь великое множество угрей, еще живых, хоть они и потеряли всякую веру в
свое первородство. Были здесь и сочные рачки, из которых готовят scampi
brochetto (они с шипением жарятся на остром вертеле вроде рапиры, который в
Бруклине пригодился бы для колки льда). Были тут небольшие креветки, серые, с
молочным отливом, - они тоже ждали своей очереди, чтобы попасть в кипяток и
обрести бессмертие; их легкую скорлупу понесет отлив по Большому каналу.
"Проворная креветка, чьи щупальца длиннее усов того старого японского адмирала,
приходит сюда, чтобы отдать нам свою жизнь, - подумал полковник. - О
христианнейшая креветка, мастер отступления, у тебя ведь такая прекрасная
разведка - эти тоненькие антенны впереди, почему они не донесли тебе, как опасны
огни и сети?
Наверно, по недосмотру", - ответил он себе.
Он глядел на горы маленьких моллюсков с острыми, как бритва, створками
раковин, - их непременно надо есть сырыми, если у вас еще действует прививка
против брюшного тифа.
Он обошел весь ряд, остановился возле одного из продавцов и спросил, где поймали
его моллюсков. Их поймали в хорошем месте, куда не спускают сточные вод
...Закладка в соц.сетях
