Жанр: Драма
За рекой, в тени деревьев
... еще попадаются в наше
время.
- Поразительно, - сказал полковник. - Вот молодец! Портье и младший официант
держали портрет, заглядывая сбоку. Gran Maestro не скрывал своего восхищения.
Двумя столиками дальше сидел американец и пытался определить своим журналистским
глазом, кто написал этот портрет. Ко всем остальным портрет был повернут тыльной
стороной.
- Поразительно, - сказал полковник. - Но ты не можешь делать мне таких подарков.
- Я его уже тебе подарила, - сказала девушка. - Хотя я знаю, что волосы у меня
никогда не доставали до плеч.
- А мне кажется, что доставали.
- Если хочешь, я попробую их отрастить.
- Попробуй, - сказал полковник. - Ах ты, чудо мое. Я так тебя люблю. Тебя и ту,
что там, на холсте.
- Можешь сказать это громко. Я уверена, что официантов ты не удивишь.
- Отнесите холст наверх, в мой номер, - сказал полковник портье. - Большое
спасибо, что вы его нам показали. Если цена будет сходная, я его куплю.
- Цена сходная, - заметила девушка. - А может, сказать им, чтобы они пододвинули
стулья вместе с портретом к твоему земляку? Давай устроим для него специальный
просмотр. Gran Maestro сообщит ему адрес художника, и твой земляк посетит его
мастерскую.
- Это очень красивый портрет, - сказал Gran Maestro. - Но его надо отнести в
номер. Не следует давать воли шампанскому.
- Отнесите его в мой номер.
- Ты забыл сказать: "пожалуйста".
- Спасибо, что ты это заметила. Портрет меня так взволновал, что я не отвечаю за
свои слова.
- Давай не будем ни за что отвечать.
- Идет, - сказал полковник. - Пусть за все отвечает Gran Maestro. Он всегда за
все отвечал.
- Нет, - сказала девушка. - Он сказал это не только из чувства ответственности,
но и со зла. Знаешь, в каждом из нас в этом городе сидит что-то злое. Может, он
не хотел, чтобы тот человек даже краешком глаза заглянул в чужое счастье.
- Каким бы оно ни было.
- Я научилась этому выражению у тебя, а теперь ты перенял его у меня.
- Так обычно и бывает, - сказал полковник. - Что наживешь в Бостоне, потеряешь в
Чикаго.
- Не понимаю.
- Этого, пожалуй, не объяснишь, - сказал полковник. - Хотя нет, - добавил он, -
почему же? Объяснять - это главное в моем ремесле. Кто сказал, что нельзя
объяснить? Знаешь, это как в футболе. Те, что выигрывают в Милане, проигрывают в
Турине.
- Я не люблю футбола.
- Я тоже, - сказал полковник. - Особенно матчи между командами армии и флота. И
когда футбольные термины употребляют наши военные шишки. Правда, им тогда самим
легче понять, о чем они говорят.
- Сегодня нам с тобой будет хорошо. Как бы там ни было.
- Давай захватим с собой эту бутылку.
- Давай, - сказала девушка. - И бокалы побольше. Я скажу Gran Maestro. Возьмем
пальто и пойдем.
- Хорошо. Я только приму лекарство, распишусь на счете, и мы пойдем.
- Жалко, что я не могу принимать за тебя лекарство.
- Нет уж, черт возьми, лучше не надо, - сказал полковник. - Мы сами выберем
гондолу или скажем, чтобы наняли какую попало?
- Давай рискнем. Пускай выбирают они. Что мы теряем?
- Терять нам, пожалуй, нечего. Совсем, пожалуй, нечего.
ГЛАВА 13
Они вышли через боковой подъезд на imbarcadero, и в лицо им сразу ударил ветер.
Свет из окон отеля падал на черную гондолу, и вода казалась зеленой. "Она
красива, как хорошая лошадь или как летящий снаряд, - подумал полковник. -
Почему я раньше не замечал, до чего гондолы красивые? Какие нужны были руки и
глаз, чтобы создать такую соразмерность линий!" - Куда мы поедем? - спросила
девушка. Ее тоже освещали лучи, падавшие из подъезда и окон отеля; она стояла у
причала, возле черной гондолы, волосы ее развевал ветер, и она была похожа на
статую на носу галеры. "И не только лицом", - думал полковник.
- Давай прокатимся по парку, - сказал полковник. - Или через Булонский лес.
Пускай он свезет нас в Эрменонвиль.
- А мы с тобой поедем в Париж?
- Конечно! - сказал полковник. - Попроси его, чтобы он часок покатал нас там,
где полегче грести. Мне не хочется мучить его на таком ветру.
- От этого ветра вода очень поднялась, - сказала девушка. - Кое-где в наших
любимых местах нельзя будет проехать под мостами. Можно, я скажу ему, куда нас
везти?
- Конечно, дочка. Поставьте ведерко со льдом в лодку, - сказал полковник
младшему официанту, который вышел их проводить.
- Gran Maestro просил передать, что эта бутылка - вам в подарок.
- Поблагодарите его хорошенько и скажите, что это невозможно.
- Пусть сначала выгребет против ветра, а потом я знаю, куда мы поедем, - сказала
девушка.
- Gran Maestro послал вам еще это, - сказал официант.
Он подал старое армейское одеяло. Рената разговаривала с гондольером - волосы ее
трепал ветер. На гондольере был толстый синий морской свитер; голова у него тоже
была не покрыта.
- Передайте ему от меня большое спасибо, - сказал полковник.
Он сунул официанту в руки бумажку. Тот вернул деньги.
- Вы мне уже подписали чаевые на счете. Ни вы, ни я, ни Gran Maestro еще с
голоду не помираем.
- А как насчет жены и bambini?
- У меня их нету. Ваши средние бомбардировщики разбили наш дом в Тревизо.
- Обидно.
- Вы тут ни при чем, - сказал официант. - Вы были такой же пехтурой, как и я.
- И все равно обидно. Разрешите мне вам это сказать?
- Пожалуйста, - сказал официант. - Но разве это поможет? Счастливо, полковник.
Счастливо, сударыня.
Они спустились в гондолу, и сразу же началось всегдашнее волшебство: послушная
лодка вдруг качнулась у них под ногами, потом они стали усаживаться в темноте,
потом пересели, когда гондольер принялся горланить и чуть накренил лодку, чтобы
легче было править.
- Ну вот, - сказала девушка, - теперь мы дома, и я тебя люблю. Поцелуй меня,
пожалуйста, чтобы я знала, как ты меня любишь.
Полковник прижал ее к себе, она закинула голову, и он целовал ее, пока от
поцелуя не осталось ничего, кроме горечи.
- Я люблю тебя.
- Что бы это ни значило, - прервала она его.
- Я люблю тебя и знаю, что это значит. Портрет красивый. Но что же тогда ты
сама?
- Дикарка? - спросила она. - Растрепа? Неряха?
- Нет.
- Неряха - одно из первых слов, которому я выучилась от гувернантки. Так
говорят, когда плохо причешешься. А лентяйка - это когда на ночь проведешь по
волосам щеткой меньше ста раз.
- Я сейчас проведу рукой, и они растреплются еще больше.
- Раненой рукой?
- Да.
- Но мы не так сидим. А ну-ка, поменяемся местами!
- Ладно. Вот это разумный приказ, ясный и понятный.
Они очень веселились, пересаживаясь и стараясь не нарушить равновесие гондолы.
- Ну вот, - сказала она. - Но обними меня крепко другой рукой.
- Ты всегда знаешь, чего тебе хочется?
- Всегда. По-твоему, это нескромно? Слову "нескромно" меня тоже научила
гувернантка.
- Нет, это хорошо. Подтяни повыше одеяло - чувствуешь, какой ветер?
- Он дует с гор.
- Да. И откуда-то еще дальше.
Полковник слышал, как бьет волна по доскам гондолы, ощущал резкие порывы ветра и
знакомую издавна шершавость одеяла, а потом почувствовал прохладное тепло и
прелесть ее тела, и упругость груди, которой легко касалась его левая рука.
Тогда он провел искалеченной рукой по ее волосам раз, другой и третий, а потом
поцеловал ее, чувствуя, как из души его уходит даже горечь.
- Пожалуйста, - попросила она, совсем спрятавшись под одеяло, - теперь я тебя
поцелую.
- Нет, - сказал он. - Я тебя.
Ветер был ледяной и резал лицо, но под одеялом ветра не было, там не было
ничего, кроме его искалеченной руки.
- Пожалуйста, милый, - сказала девушка, - пожалуйста, не надо.
- А ты ни о чем не думай. Ни о чем на свете.
- Я не думаю. Ни о чем.
- Молчи.
- Тебе хорошо?
- Сам знаешь.
- Ты уверена?
- Молчи. Пожалуйста.
Она молчала. Молчал и он, и когда большая птица, сорвавшись, пропала вдали, за
закрытым окошком гондолы, оба не сказали ни слова. Он легонько придерживал ее
голову здоровой рукой.
- Выпей вина, - сказал полковник, ловко достав ведерко со льдом и открывая
бутылку, которую уже откупорил для них Gran Maestro, а потом заткнул
обыкновенной винной пробкой, - тебе это полезно, дочка. Это помогает от всех
наших недугов, от всех печалей и страхов.
- У меня ничего этого нет, - сказала она, старательно выговаривая слова, как
учила ее гувернантка. - Я просто женщина или девушка, не знаю, как лучше
сказать, которая делает то, что ей не следует делать. Ну что же, обними меня
опять.
- Хорошо, - сказал полковник. - Хорошо, если хочешь.
- Пожалуйста, обними меня. Я ведь тебя прошу.
"Голос у нее ласковый, как у котенка, - думал полковник, - даром что бедные
котята не умеют разговаривать". Но потом он перестал думать о чем бы то ни было
и очень долго не думал ни о чем.
Гондола шла сейчас по одному из поперечных каналов. Когда они выходили из
Большого канала, ветер так ее накренил, что гондольеру пришлось всем телом
налечь на противоположный борт, а полковник и девушка тоже были вынуждены
передвинуться под своим одеялом, и туда, под одеяло, с ожесточением ворвался
ветер.
Они долго не произносили ни слова, и полковник заметил, что, когда гондола
проходила под последним мостом, между ее верхом и пролетом моста оставалось
всего несколько дюймов.
- Ну как, дочка?
- Хорошо.
- Ты меня любишь?
- Пожалуйста, не задавай глупых вопросов.
- Вода очень высокая, мы едва прошли под последним мостом.
- Ну, я знаю, как ехать. Я здесь родилась.
- Я, бывало, совершал ошибки и в родном городе, - сказал полковник. - Родиться -
это еще не все.
- Нет, это ужасно много, - сказала девушка. - И ты это сам знаешь. Пожалуйста,
обними меня крепко-крепко, так, чтобы нас хоть минутку нельзя было оторвать друг
от друга.
- Попробуем, - сказал полковник.
- И я смогу быть тобой?
- Это очень трудно. Но мы постараемся.
- Вот теперь я - это ты, - сказала она. - Я только что взяла город Париж.
- Господи, дочка, - сказал он. - У тебя же теперь хлопот полон рот! Берегись!
Сейчас выведут на парад Двадцать восьмую дивизию!
- А мне наплевать!
- Ну а мне нет.
- Разве она такая плохая?
- Отнюдь. И командиры хорошие. Это были национальные гвардейцы, но такие
невезучие! Тридцать три несчастья, да и только! Хоть патент на невезенье
получай.
- Я в этих вещах ничего не понимаю.
- Да их и объяснять не стоит, - сказал полковник.
- А ты мне правда можешь рассказать про Париж? Я так его люблю, и когда я думаю,
что ты его брал, мне кажется, будто я еду в гондоле с самим маршалом Неем.
- Вот уж совсем не интересно, - сказал полковник. - Особенно после того, как он
выдержал столько арьергардных боев, отступая от какого-то русского города. Он
дрался по десять, двенадцать, пятнадцать раз в день, иногда еще чаще. И потом
даже людей не узнавал. Нет, и не думай кататься с ним в гондоле!
- Он всегда был одним из моих самых любимых героев.
- Еще бы. И моим тоже. До Катр-Бра. А может, это было не у Катр-Бра, а гденибудь
еще. Память у меня сдает. Давай назовем это просто Ватерлоо.
- У него там ничего не вышло?
- Ни черта, - сказал ей полковник. - Нет, ты его брось. У него было слишком
много арьергардных боев на обратном пути из Москвы.
- Но его же звали храбрейшим из храбрых.
- Ну и что? Из этого каши не сваришь. Храбрым тебе полагается быть всю жизнь. И
еще - умнейшим из умников. А ко всему этому нужно хорошее снабжение.
- Пожалуйста, расскажи мне о Париже. Я вижу, что целоваться нам больше нельзя.
- А я не вижу. Кто тебе сказал, что нельзя?
- Я сама, потому что я тебя люблю.
- Ладно. Ты сама, и ты меня любишь. Ну, нельзя так нельзя, будь оно трижды
проклято.
- А ты думаешь, можно еще немножко, если тебе это не вредно?
- Мне вредно? - спросил полковник. - К черту! Разве мне что-нибудь бывает
вредно?
- Пожалуйста, не злись, - сказала она, натягивая одеяло повыше. - Пожалуйста,
выпей со мной вина. Ты сам знаешь, что тебе вредно злиться.
- Верно. И давай об этом не вспоминать.
- Слушаюсь, - сказала она. - Это я у тебя научилась так говорить. Видишь, мы уже
больше не вспоминаем.
- Почему тебе так нравится эта рука? - спросил полковник, положив свою руку
туда, где ей хотелось лежать.
- Пожалуйста, не прикидывайся, что ты глупый, и не смей, пожалуйста, ни о чем
думать, ни о чем, ни о чем на свете!
- А я и на самом деле глупый, - сказал полковник. - Но я ни о чем не буду
думать, ни о чем, даже о том, что на свете есть ничто и брат его - завтра.
- Пожалуйста, будь хорошим. Будь добрым.
- Буду. А сейчас я открою тебе военную тайну. Совершенно секретно: я тебя люблю.
- Вот это мило, - сказала она. - И ты это очень мило сказал.
- А я вообще милый, - сказал полковник, быстро прикинул в уме высоту моста, к
которому они приближались, и рассчитал, что гондола пройдет свободно. - Это
сразу бросается людям в глаза.
- Я вечно путаю слова, - сказала девушка. - Ты меня все равно люби. Я бы очень
хотела, чтобы это я любила тебя.
- А ты разве меня не любишь?
- Люблю, - сказала она. - Всей душой. Теперь они шли по ветру. Оба устали.
- Как ты думаешь...
- А я совсем не думаю, - сказала девушка.
- А ты попробуй подумать.
- Хорошо.
- Выпей вина.
- С удовольствием. Оно очень вкусное. Вино было вкусное. Лед в ведерке еще не
растаял, вино было холодное и прозрачное.
- Можно мне остаться в "Гритти"?
- Нет.
- Почему?
- Нехорошо. Из-за них. И из-за тебя. На меня-то наплевать.
- Значит, мне идти домой?
- Да, - сказал полковник. - По логике вещей получается, что да.
- Разве можно так говорить, когда нам грустно? Ну неужели нельзя ничего
придумать?
- Нет. Я провожу тебя домой, ты хорошенько выспишься, а завтра мы с тобой
встретимся, где и когда ты захочешь.
- Можно позвонить тебе в "Гритти"?
- Конечно. Я не буду спать, когда бы ты ни позвонила. Ты позвонишь, как только
проснешься?
- Да. Но почему ты всегда встаешь так рано?
- Профессиональная привычка.
- Ах, как бы я хотела, чтобы у тебя была другая профессия, и чтобы ты не умирал!
- Я тоже. Но я бросаю свою профессию.
- Ну да, - сказала она сонно, с довольной улыбкой. - И тогда мы поедем в Рим и
закажем тебе костюм.
- И будем жить счастливо до самой смерти.
- Пожалуйста, не надо, - сказала она. - Ну пожалуйста, пожалуйста, не надо! Ты
же знаешь, что я приняла решение не плакать.
- А все равно плачешь! Какого же черта было принимать это решение?
- Проводи меня, пожалуйста, домой.
- Я и сам собирался это сделать, - сказал полковник.
- Нет, сначала докажи, что ты добрый.
- Сейчас, - сказал полковник.
После того, как они, или, вернее, полковник, расплатились с гондольером, - этот
коренастый, крепкий, надежный и знающий свое место гондольер делал вид, будто
ничего не замечает, а на самом деле все замечал, - они вышли на Пьяцетту и
пересекли огромную, холодную площадь, где гулял ветер, а древние камни под
ногами казались такими твердыми. Грустные, но счастливые, они шли, тесно
прижавшись друг к другу.
- Вот место, где немец стрелял в голубей, - сказала девушка.
- Мы его, наверно, убили, - сказал полковник. - Или его брата. А может,
повесили. Почем я знаю? Я ведь не сыщик.
- А ты меня еще любишь на этих старых, изъеденных морем, холодных камнях?
- Да. Если б я мог, я расстелил бы здесь мое солдатское одеяло и это доказал.
- Тогда ты был бы еще большим варваром, чем тот стрелок по голубям.
- А я и так варвар, - сказал полковник.
- Не всегда.
- Спасибо и за это.
- Тут нам надо свернуть.
- Кажется, я уже запомнил. Когда они наконец снесут проклятый кинотеатр и
построят здесь настоящий собор? На этом настаивает даже рядовой первого взвода
Джексон.
- Когда кто-нибудь опять привезет из Александрии святого Марка, спрятав его под
свиными тушами.
- Ну, для этого нужен парень из Торчелло.
- Ты ведь сам парень из Торчелло.
- Да. Я парень из Боссо-Пьяве, и с Граппы, и даже из Пертики. Я парень из
Пасубио, а это не шутка: там было страшнее, чем в любом другом месте, даже когда
не было боев. В нашем взводе делили гонококки - их привозили из Скио в спичечной
коробке. Делили, чтобы хоть как-нибудь сбежать, до того там было нестерпимо.
- Но ты же не сбежал?
- Конечно, нет, - сказал полковник. - Я всегда ухожу последний - из гостей,
конечно, а не с собраний. Таких, как я, зовут каменный гость.
- Пойдем?
- Но ты же, по-моему, приняла решение?
- Да. Но когда ты сказал, что ты - нежеланный гость, я перерешила.
- Нет. Раз уж решила, значит, решила.
- Я умею выдерживать характер.
- Знаю. Чего только ты не умеешь выдерживать! Но есть такие вещи, дочка, за
которые держаться не стоит. Это занятие для дураков. Иногда надо быстро
перестроиться.
- Если хочешь, я перестроюсь.
- Нет. Решение, по-моему, было здравое.
- Но ведь до завтрашнего утра так долго ждать!
- Это как повезет.
- Я-то, наверно, буду спать крепко.
- Еще бы, - сказал полковник. - Если ты, в твои годы, не будешь спать, тебя
просто надо повесить!
- Как тебе не стыдно!
- Извини, - сказал он, - я хотел сказать: расстрелять.
- Мы почти дошли до дому, и ты мог бы разговаривать со мной поласковее. - Я
такой ласковый, что просто тошнит. Пусть, уж кто-нибудь другой будет ласковей.
Они подошли к дворцу; вот он, дворец, перед ними. Оставалось только дернуть
ручку звонка или отпереть дверь ключом. "Я как-то раз даже заблудился у них
здесь, - подумал полковник, - а со мной этого никогда не случалось".
- Пожалуйста, поцелуй меня на прощание. Но только ласково.
Полковник послушался; он любил ее так, что казалось, уже не мог этого больше
вынести.
Она отперла дверь ключом, который лежал у нее в сумочке.
А потом она ушла, и полковник остался один, с ним были только истертые камни
мостовой, ветер, все еще дувший с севера, да тень, упавшая оттуда, где зажигали
свет. Он отправился домой пешком.
"Только туристы и влюбленные нанимают гондолы, - думал полковник. - И те, кому
надо переехать через канал там, где нет моста.
Пожалуй, стоило бы зайти к "Гарри" или в какой-нибудь другой кабак.
Но пойду-ка я лучше домой".
"Гритти" и в самом деле был для него домом, если только можно так называть номер
в гостинице. Пижама была разложена на кровати.
Возле настольной лампы стояла бутылка вальполичеллы, а на ночном столике -
минеральная вода во льду и бокал на серебряном подносе.
Портрет вынули из рамы и поставили на два стула, так чтобы полковник мог видеть
его лежа.
На постели, рядом с тремя подушками горкой, лежало парижское издание "Нью-Йорк
геральд трибюн". Арнальдо знал, что он кладет себе под голову три подушки, а
запасная бутылочка с лекарством - не та, что он всегда носил в кармане, - стояла
под рукой, рядом с лампой. Дверцы шкафа с зеркалами внутри были распахнуты, и он
мог видеть в них портрет сбоку. Старые шлепанцы стояли возле кровати.
- Порядок! - сказал полковник, обращаясь в самому себе, потому что, кроме
портрета, тут никого не было.
Он открыл бутылку, которая уже была откупорена, а потом старательно, любовно и
аккуратно заткнута снова, и налил себе в бокал вина - таких дорогих бокалов
обычно не подают в отеле, где стекло часто бьют.
- За твое здоровье, дочка, - сказал он. - За твою красоту, чудо ты мое! А ты
знаешь, что, кроме всего, ты еще и хорошо пахнешь? Ты замечательно пахнешь и
тогда, когда дует сильный ветер, и когда лежишь под одеялом, и когда целуешь
меня на прощанье. Ведь это так редко бывает, а ты к тому же совсем не любишь
духов.
Она поглядела на него с портрета, но ничего не сказала.
- К черту! - сказал он. - Не желаю я разговаривать с портретом!
"Почему сегодня все вышло так нескладно? - думал он. - Это я виноват. Ну что же,
завтра постараюсь вести себя хорошо; начну с самого рассвета".
- Дочка, - сказал он, обращаясь уже к ней самой, а не к ее портрету, - пойми, я
ведь тебя очень люблю, и мне правда хочется быть чутким и ласковым. И больше
никогда от меня не уходи, пожалуйста.
Но портрет на это не откликнулся.
Полковник вынул из кармана изумруды и поглядел, как они льются из его раненой
руки в здоровую, прохладные и в то же время теплые, потому что они вбирают тепло
и, как всякие хорошие камни, хранят его.
"Надо положить их в конверт и запереть, - думал он. - Но какая сволочь сохранит
их лучше, чем я? Нет, надо поскорее вернуть их тебе, дочка!
Держать их в руке приятно. Да и стоят они не больше четверти миллиона. Столько,
сколько я могу заработать за четыреста лет. Надо будет высчитать это поточнее".
Он положил камни в карман пижамы и прикрыл их сверху носовым платком. Потом
застегнул карман. "Первая предосторожность, к которой себя приучаешь, - думал
он, - это чтобы на всех твоих карманах были клапаны и пуговицы. Я, кажется,
приучился к этому даже слишком рано. Приятно, когда эти твердые и теплые камни
прикасаются к твоей сухой, жилистой, старой и теплой груди". Он поглядел, как
сильно дует ветер, еще раз взглянул на портрет, налил себе второй бокал
вальполичеллы и стал читать парижское издание "Нью-Йорк геральд трибюн".
"Надо было принять таблетки, - подумал он. - А ну их к дьяволу, эти таблетки".
Но он все-таки принял лекарство и стал читать газету дальше. Он читал Реда
Смита, как всегда, с большим удовольствием.
Полковник проснулся перед рассветом и сразу же почувствовал, что в постели он
один.
Ветер дул с прежней силой; полковник подошел к открытому окну, чтобы проверить,
какая сегодня погода. На востоке по ту сторону Большого канала еще не начинало
светать, но он все же мог разглядеть, как ветер вздымает волну. "Ну и прилив
будет сегодня, - думал он. - Наверно, зальет площадь. Вот здорово. Только не для
голубей".
Он пошел в ванную, захватив с собой "Геральд трибюн" со статьей Рида Смита и
стакан вальполичеллы. "Эх, хорошо, если Gran Maestro достанет большие fiasco, -
подумал он. - Это вино всегда дает такой осадок".
Он сидел с газетой в руках и раздумывал, что его сегодня ждет.
Сперва телефонный звонок. Правда, это может случиться поздно, ведь она будет
спать долго. Молодые рано не просыпаются, а красивые и подавно. Рано она, во
всяком случае, не позвонит, да и магазины открываются только в девять часов или
еще позже.
"Ах ты черт, - подумал он, - ведь эти проклятые камни все еще у меня в кармане!
Как можно делать такие глупости! Ты-то знаешь как, - сказал он себе,
просматривая объявления на последней странице газеты. - Достаточно: их наделал
на своем веку. У нее это не сумасбродство и не прихоть.
Просто ей этого хотелось. Хорошо еще, что она напала на меня.
Вот и все, в чем ей со мной повезло, - раздумывал он. - А впрочем, я - это я, и
ничего тут не попишешь. И кто его знает, к лучшему оно или к худшему. А как бы
вам понравилось сидеть с такими драгоценностями в солдатском сортире, как я
сидел чуть не каждое утро своей распроклятой жизни?" Вопрос его не был обращен
ни к кому персонально, разве что к потомкам вкупе.
"Сколько же раз ты сидел орлом по утрам бок о бок со всеми остальными? Это было
самое неприятное. Это да еще бриться на людях. А если отойдешь в сторонку, чтобы
побыть в одиночестве, или о чем-нибудь подумать, или ни о чем не думать, найдешь
надежное укрытие - глядь, там уже развалились двое пехотинцев или дрыхнет какойнибудь
малый.
В армии ты можешь рассчитывать на уединение не больше, чем в публичном доме.
Никогда не бывал в публичных домах, но, вероятно, там так же, как в воинской
части. Я бы мог научиться командовать публичным домом", - думал он.
"Главных завсегдатаев я бы возвел в ранг послов, а те, кто со своим делом не
справляется, могли бы в мирное время командовать армейским корпусом или военным
округом. Только не злись, дружище, - одернул он себя. - Да еще в такую рань и
когда ты не кончил всех своих дел.
А что бы ты сделал с женщинами? - спросил он у себя. - Купил бы им по шляпке или
поставил к стенке. Какая разница?"
Он посмотрел на себя в зеркало, вправленное в полуоткрытую дверь ванной комнаты.
Отражение было чуть-чуть смещено, словно снаряд, который отклонился от цели. И
промазал. "Эх ты, потасканная старая кляча, - сказал он себе. - Теперь изволь
побриться - ничего, полюбуешься на эту физиономию, не помрешь. Да и постричься
пора. Здесь, в городе, это несложно. Ты же полковник. Полковник пехоты США. Тебе
нельзя разгуливать с длинными патлами, как Жанна д'Арк или как тот красавчик
кавалерист, генерал Джордж Армстронг Кэстер. А ведь неплохо быть таким
красавчиком, иметь любящую жену и труху вместо мозгов. Но он небось усомнился,
правильно ли выбрал профессию, когда дело дошло до развязки, на той высоте у
Литл-Биг-Хорн, когда вокруг в тучах пыли, уминая копытами степной шалфей,
кружили вражеские кони, а от жизни только и осталось что знакомый, любимый запах
черного пороха да солдаты, стреляющие в себя или друг в друга, чтобы не попасть
в руки индианок.
Труп его был изуродован до неузнаваемости, как любили писать тогда в газете,
которая сейчас тут лежит. Да, на той высоте он, должно быть, понял, что совершил
большую ошибку - окончательную и непоправимую. Бедный кавалерист. Все его
надежды рухнули сразу.
Что и говорить, пехота имеет свои преимущества. В пехоте никогда ни на что не
надеешься.
Ладно, - сказал он себе, - вот мы и кончили все наши дела, а скоро будет светло,
и я как следует увижу портрет. Будь я проклят, если я его отдам. Нет, его я
оставлю себе".
- Господи, - сказал он, - хотя бы посмотреть, как она выглядит сейчас, во сне.
Но я знаю как, - сказал он себе. - Ах ты, чудо мое. Даже и не заметно, что спит.
Будто прилегла отдохнуть. Дай-то бог, чтобы она отдохнула. Отдохнула получше.
Господи, как я ее люблю и как боюсь причинить ей хоть малейшую боль.
Едва только начало светать, полковник увидел портрет. Он увидел его сразу -
всякий цивилизованный человек, привыкший просматривать и подписывать бумажки, в
которые он не верит, схватывает все с первого взгляда. "Да, - сказал он себе, -
глаза у меня еще есть и зоркость прежняя, а когда-то было и честолюбие. Недаром
я тогда повел моих чертей в бой, где им так здорово всыпали. Из двухсот
пятидесяти в живых остались только трое, да
...Закладка в соц.сетях
