Жанр: Драма
За рекой, в тени деревьев
...льше роты; тогда он разбирался в операции не хуже, чем в
сервировке маленького банкетного зала, да и большого банкетного зала тоже.
А когда полковник снова превращался в генерала и начинал орудовать понятиями,
такими же темными для метрдотеля, как интегралы для человека, знающего только
арифметику, тогда ему становилось не по себе, одиноко, ему хотелось поскорей
вернуть полковника к той поре, когда один из них был лейтенантом, а другой
сержантом.
- А как бы вы поступили с Мантуей? - спросил полковник.
- Не знаю. Я понятия не имею, с кем вы воюете, какие у них силы и какие у вас.
- Вы сами, по-моему, сказали, что мы кондотьеры. И базируемся либо здесь, в
Венеции, либо в Падуе.
- Полковник, - сказал Gran Maestro, ничуть не приукрашивая истины, - честно
говоря, я понятия не имею о кондотьерах. И о том, как они воевали. Я ведь только
пожалел, что в те времена не воевал под вашим командованием.
- Те времена ушли и не вернутся, - сказал полковник, и воздушного замка как не
бывало.
"А ну их к дьяволу, все эти воздушные замки, - думал полковник, - может, их
никогда и не было. А ну тебя самого к дьяволу, - сказал он себе. - Не валяй
дурака и будь человеком, ведь тебе уже полста".
- Еще рюмочку карпано, - предложил он.
- Вы мне позволите отказаться? У меня язва.
- Да, да, конечно. Эй, как вас там зовут, Джорджо! Еще рюмку сухого мартини.
Secco, molto secco e doppio.21
"Разрушать воздушные замки - это не мое ремесло, - думал он. - Мое ремесло -
убивать вооруженных солдат. Воздушный замок должен превратиться в крепость,
чтобы я стал его разрушать. Но мы убивали не одних только вооруженных солдат.
Ладно, разрушитель замков, заткнись".
- Gran Maestro, - сказал он. - Вы все равно Gran Maestro, и ну их к разэтакой
матери, всех этих кондотьеров.
- Они давным-давно там, Верховный Магистр.
- Так точно, - сказал полковник. Но воздушный замок все-таки рухнул.
- Увидимся за ужином, - сказал полковник. - Есть что-нибудь хорошее?
- Все, что хотите, а чего у нас нет, я достану.
- Свежая спаржа найдется?
- Вы же знаете, что сейчас для нее не сезон. Ее привозят из Бассано в апреле.
- Ладно, - сказал полковник. - Тогда придумайте что-нибудь сами. Я съем все, что
подадите.
- Вы будете один? - спросил метрдотель.
- Нас будет двое, - сказал полковник: - Когда закрывается ваш bistro22?
- Мы будем вас ждать, когда бы вы ни пришли.
- Постараюсь быть вовремя, - сказал полковник. - До свидания, Gran Maestro. - Он
улыбнулся и протянул Gran Maestro искалеченную руку.
- До свидания, Верховный Магистр, - сказал Gran Maestro, и воздушный замок вырос
снова, будто он и не был разрушен.
Но чего-то все же недоставало, и полковник это чувствовал, он подумал: "Отчего я
такой ублюдок, отчего я не могу бросить свое военное ремесло и быть добрым и
хорошим, каким мне хочется быть?
Я всегда стараюсь быть справедливым, но я резок и груб, и дело не только в том,
что я не хочу ни перед кем пресмыкаться и это служит мне защитой против
начальства и против всего света. Жить осталось немного, и мне бы следовало быть
подобрее, унять свой нрав. Попробуем сегодня вечером, - подумал он. - Да, но с
кем и где! - подумал он. - Дай только бог не сорваться!"
- Джорджо, - подозвал он бармена; лицо у Джорджо было белое, как у прокаженного,
но без бугров и без серебристого налета.
Джорджо недолюбливал полковника, а быть может, он просто был из Пьемонта и
никого не любил, - разве можно этого требовать от холодных людей из пограничной
провинции? Пограничные жители - народ недоверчивый, полковник это знал, он не
ждал от людей того, чего они не могут дать.
- Джорджо, - сказал он бледному бармену, - пожалуйста, запишите все на мой счет.
Он вышел из бара привычной походкой, шагая чуть тверже, чем надо, и, помня о
своем неуклонном стремлении вести себя любезно, скромно и добросердечно,
поздоровался со своим приятелем швейцаром и с помощником управляющего, который
был военнопленным в Кении и умел говорить на суахили; это был очень приветливый
человек, молодой, жизнерадостный, с хорошей внешностью. И хотя он еще не был
членом Ордена, горя на своем веку он уже хлебнул.
- А где же управляющий? - спросил полковник. - Где мой друг?
- Его нет, - ответил помощник управляющего. - Разумеется, в данный момент, -
добавил он.
- Передайте ему привет, - сказал полковник. - И пусть меня кто-нибудь проводит в
мой номер.
- Мы вам отвели ваш обычный номер. Он вам еще не надоел?
- Ничуть. А о сержанте позаботились?
- Да, конечно.
- Отлично, - сказал полковник. Он отправился в свой номер в сопровождении
рассыльного, который нес его чемодан.
- Прошу вас, - сказал рассыльный, когда лифт остановился, чуть-чуть не дотянув
до верхнего этажа.
- Неужели вы не можете как следует управлять лифтом? - спросил полковник.
- Не могу, полковник, - ответил рассыльный. - С током у нас неладно.
ГЛАВА 8
Полковник ничего не сказал и пошел по коридору впереди рассыльного. Коридор был
длинный, просторный, с высокими потолками и по-барски большими промежутками
между номерами, выходящими на Большой канал. И так как раньше это был дворец, из
всех номеров открывался прекрасный вид, если не считать, конечно, бывших
людских.
Путь показался полковнику длинным, хотя идти было совсем недалеко, и когда
наконец появился коридорный - низенький, черноволосый, с поблескивающим в левой
глазнице стеклянным глазом - и, сдерживая широкую улыбку, стал ворочать в
скважине большим ключом, полковник никак не мог дождаться, чтобы дверь поскорее
открылась.
- Отворяйте же, - сказал он.
- Сейчас, сейчас, - сказал коридорный. - Вы знаете, какие тут замки.
"Да, - подумал полковник, - знаю. Но я хочу, чтобы он отпер побыстрее".
- Как поживают ваши домашние? - спросил он коридорного, когда тот наконец
распахнул дверь. Полковник вошел и очутился в комнате с высоким, потемневшим, но
хорошо полированным гардеробом, двумя удобными кроватями и большой люстрой;
через еще закрытые окна была видна исхлестанная ветром вода Большого канала.
В ущербном свете зимнего дня канал был серый, как сталь, и полковник попросил:
- Арнальдо, откройте, пожалуйста, окно.
- Сегодня сильный ветер, а комната плохо натоплена - не хватает электричества.
- А для электричества не хватает дождей, - сказал полковник. - Откройте окна.
Все окна.
- Сию минуту, полковник.
Слуга растворил окна, и в комнату ворвался северный ветер.
- Будьте добры, соединитесь с портье и попросите позвонить по этому телефону.
Слуга позвонил, пока полковник был в ванной. Потом он доложил:
- Графини нет дома. Но там думают, что вы найдете ее у "Гарри".
- Чего только не найдешь у "Гарри"!
- Да, полковник, кроме счастья.
- Ну его-то я, черт возьми, тоже найду! - заверил его полковник. - Счастье, сами
знаете, понятие относительное.
- В этом вы правы. Я принес горькую настойку и бутылку джина. Смешать вам
кампари и джин с содовой?
- Вы славный малый, - сказал полковник. - Откуда вы это принесли, из бара?
- Нет. Купил, пока вас не было, чтобы вам не пришлось переплачивать в баре.
Больно уж там все дорого.
- Верно, - согласился полковник. - Зря только вы вкладывали свои деньги в такую
аферу.
- Риск - благородное дело. А мы оба рисковали не раз. Джин стоил три тысячи
двести лир, он не контрабандный. Кампари - восемьсот.
- Вы очень славный малый, - сказал полковник. - Как вам понравились утки?
- Жена до сих пор их вспоминает. Нам еще не приходилось есть диких уток - они
ведь дорого стоят, такое лакомство не для нас. Но один сосед рассказал ей, как
их готовить, а потом мы вместе с этими соседями их и съели. Ну до чего же
вкусно! В жизни не думал, что на свете бывает такая еда! Возьмешь в рот кусочек
- ну просто сердце тает!
- И для меня тоже ничего нет вкуснее этих жирных уток из-за "железного
занавеса". Они летят через громадные поля Дунайской равнины. У нас тут утки
делают короткие перелеты, но прилетают к нам всегда по одному и тому же пути, с
тех времен, когда еще и ружей не было.
- Я плохо разбираюсь в охотничьих делах, - сказал слуга. - Мы для этого слишком
бедны. Нам не до охоты.
- Но в Венето охотятся не одни только денежные люди.
- Да. Оттуда всю ночь доносится стрельба. Но мы еще беднее их. Мы беднее, чем вы
себе представляете.
- Почему же, я вполне могу себе представить.
- Не знаю, - сказал слуга. - Жена даже все перья собрала. Она просила вас
поблагодарить.
- Если послезавтра нам повезет, мы настреляем много дичи. Больших селезней с
зелеными головами. Скажите жене, что, если нам повезет, она получит очень
вкусных уток - жирных, как поросята - они здорово отъелись у русских, - и с
красивыми перьями.
- А как вы относитесь к русским, полковник, если это, конечно, не секрет?
- Говорят, это наш будущий враг. Так что мне как солдату, может, придется с ними
воевать. Но лично мне они очень нравятся, я не знаю народа благороднее, народа,
который больше похож на нас.
- Мне ни разу не посчастливилось с ними встретиться.
- Не горюйте, у вас еще все впереди. Встретитесь. Разве что почтенный Паччарди
задержит их на реке Пьяве, в которой, правда, больше не осталось воды. Ее
разбирают гидростанции. Может, господин Паччарди решит драться с ними там. Но не
думаю, чтобы бой очень затянулся.
- А я даже не знаю, кто он такой, этот господин Паччарди.
- Зато я знаю. А теперь попросите соединить вас с "Гарри" и спросите, нет ли там
графини. Если нет, позвоните еще раз домой.
Полковник проглотил смесь, приготовленную Арнальдо, коридорным со стеклянным
глазом. Пить ему не хотелось, и он знал, что это ему вредно.
Но он пил с тем упорством дикого кабана, с каким жил всю жизнь, и когда он шел к
открытому окну, движения его были по-кошачьи мягки, хотя это был уже довольно
старый кот; он поглядел на Большой канал, который серел на глазах, словно его
написал Дега в один из своих самых сереньких дней.
- Большое спасибо, Арнальдо, - сказал полковник. Тот разговаривал по телефону и
только кивнул, блеснув в улыбке стеклянным глазом.
"Жаль, что ему пришлось вставить стеклянный глаз, - думал полковник. - Жаль, -
подумал он, - что я люблю только тех, кто воевал или был искалечен.
Среди остальных тоже есть славные люди, я к ним отношусь хорошо и даже с
симпатией; однако настоящую нежность я питаю только к тем, кто был там и понес
кару, которая постигает всех, пробывших там достаточно долго.
Ну да, любой калека может меня обдурить, - думал он, допивая джин, который ему
не хотелось пить. - Любой сукин сын, если только ему как следует попало, - а
кому же не попадет из тех, кто там долго пробыл? Вот таких я люблю.
Да, - согласилась другая, лучшая сторона его натуры. - Таких ты любишь. - А
зачем мне это надо? - думал полковник. - Зачем мне кого-то любить? Лучше бы
поразвлечься напоследок. Но и поразвлечься, - говорила лучшая сторона его
натуры, - ты не сможешь, не любя.
Ладно, ладно, вот я и люблю, как последний сукин сын", - сказал себе полковник,
правда, не вслух.
А вслух он сказал:
- Ну как, дозвонились, Арнальдо?
- Чиприани еще не пришел, - сказал слуга. - Его ждут с минуты на минуту, а я не
кладу трубку на случай, если он сейчас появится.
- Дорогое удовольствие, - сказал полковник. - Ну-ка, доложите, кто там есть, и
не будем терять время попусту. Я хочу знать точно, кто там сейчас есть.
Арнальдо что-то вполголоса произнес в трубку.
Потом он прикрыл трубку рукой:
- Я разговариваю с Этторе. Он говорит, что барона Альварито еще нет. Граф Андреа
там, он довольно пьян, но, как говорит Этторе, не так пьян, чтобы вы не могли с
ним повеселиться. Там все дамы, которые обычно бывают после обеда, ваша знакомая
греческая княжна и несколько человек, с которыми вы не знакомы. И разная шушера
из американского консульства - они сидят там с полудня.
- Пусть позвонит, когда эта шушера уберется, - я тогда приду.
Арнальдо сказал что-то в трубку, а потом повернулся к полковнику, который
смотрел в окно на купол Доганы.
- Этторе говорит, что он бы их выпроводил, но боится, не рассердится ли
Чиприани.
- Скажите, чтобы он их не трогал. Раз им сегодня после обеда не нужно работать,
почему бы им не напиться, как всяким порядочным людям? Но я не хочу их видеть.
- Этторе говорит, что он позвонит. Он просит передать, что, по его мнению, они
сами сдадут позиции.
- Поблагодарите его, - сказал полковник.
Он смотрел, как гондола с трудом движется по каналу против ветра, и думал, что
если уж американцы пьют, их с места не сдвинешь. "Я ведь понимаю, им здесь
скучно. Да, здесь, в этом городе. Им тут очень тоскливо. Здесь холодно, платят
им маловато, а топливо стоит дорого. Жены их молодцы, они мужественно делают
вид, будто живут не в Венеции, а у себя в Киокаке, штат Айова, а дети уже
болтают по-итальянски, как маленькие венецианцы. Но сегодня, Джек, мне не
хочется разглядывать любительские снимки. Сегодня мы обойдемся без любительских
снимков, без полупьяных откровений, назойливых уговоров выпить и скучных
неурядиц консульского быта".
- Нет, Арнальдо, мне сегодня что-то не хочется ни второго, ни третьего, ни
четвертого вице-консулов.
- В консульстве есть очень милые люди.
- Да, - сказал полковник. - В девятьсот восемнадцатом тут был чертовски
симпатичный консул. Его все любили. Сейчас вспомню, как его фамилия.
- Вы любите уходить далеко в прошлое, полковник.
- Так дьявольски далеко, что меня это даже не веселит.
- Неужели вы помните все, что было когда-то?
- Все, - сказал полковник. - Его фамилия была Керрол.
- Я о нем слышал.
- Вас тогда еще и на свете не было.
- Неужели вы думаете, что надо вовремя родиться, чтобы знать все, что тут
происходит?
- Да, вы правы. Неужели все тут знают всё, что происходит в городе?
- Не все. Но почти все, - сказал слуга. - В конце концов, простыни есть
простыни, кто-то должен их менять, кто-то должен их стирать. Я не говорю,
конечно, о постельном белье в таком отеле, как наш.
- Мне случалось совсем неплохо обходиться и без постельного белья.
- Еще бы! Но гондольеры, хоть они и самые компанейские люди и самые, на мой
взгляд, у нас порядочные, любят поболтать.
- Я думаю!
- Потом священники. Они хоть никогда и не нарушают тайны исповеди, но тоже любят
почесать языки.
- Еще бы!
- А их домоправительницы - посплетничать друг с другом.
- Это их право.
- Теперь - официанты. Люди разговаривают за столиком так, словно официант -
глухонемой. У официанта есть правило никогда не подслушивать беседы клиентов. Но
уши-то ведь себе не заткнешь! У нас, между собой, тоже идут разговоры, -
конечно, не в таком отеле, как этот... И так далее.
- Да, теперь понятно.
- Я не говорю уже о парикмахерах!
- Какие новости на Риальто?
- Вам расскажут у "Гарри" всё, кроме того, в чем замешаны вы сами.
- А я в чем-нибудь замешан?
- Все обо всем знают.
- Ну что ж, меня это только украшает.
- Кое-кто не понимает той истории в Торчелло.
- Да будь я проклят, если я и сам что-нибудь понимаю!
- А сколько вам лет, полковник, простите за нескромность?
- Пятьдесят да еще один. Почему вы об этом не спросили портье? Я всегда заполняю
листок для квестуры23.
- Я хотел это услышать от вас самих и поздравить.
- О чем это вы? Не понимаю.
- Разрешите вас все-таки поздравить.
- Не могу, раз не знаю с чем.
- Вас очень любят у нас в городе.
- Спасибо. Вот это мне приятно слышать! В эту минуту зазвонил телефон.
- Я возьму трубку, - сказал полковник и услышал голос Этторе:
- Кто говорит?
- Полковник Кантуэлл.
- Позиция сдана, полковник.
- Куда они пошли?
- В сторону Пьяццы.
- Хорошо. Я сейчас буду.
- Приготовить вам столик?
- В углу, - сказал полковник и положил трубку. - Я пошел к "Гарри".
- Счастливой охоты.
- Охотиться я буду на уток послезавтра поутру в botte24 на болотах.
- Ну и холодно же там будет!
- Наверно, - сказал полковник, надел плащ и поглядел на себя в большое зеркало,
надвигая фуражку. - Ну и уродина! - сказал он в зеркало. - Вы когда-нибудь
видели более уродливое лицо?
- Да, - сказал Арнальдо. - Мое, каждое утро, когда бреюсь.
- Нам обоим лучше бриться в темноте, - сказал полковник и вышел.
Когда полковник Кантуэлл шагнул за порог гостиницы "Гриттипалас", солнце уже
заходило. На той стороне площади еще было солнечно, но там дул холодный ветер, и
гондольеры предпочли укрыться под стенами "Гритти", пожертвовав остатками
дневного тепла.
Отметив это про себя, полковник пошел направо по площади до угла мощеной улицы,
сворачивавшей тоже вправо. Там он задержался и поглядел на церковь Санта-Мариядель-Джильо.
"Какое красивое, компактное здание, а в то же время так и кажется, что оно вотвот
оторвется от земли. Никогда не думал, что маленькая церковь может быть
похожа на "Р-47"25. Надо выяснить, когда она была построена и кто ее строил. Ах,
черт, жаль, что я не могу всю жизнь бродить по этому городу. Всю жизнь? -
подумал он. - Вот умора! Умереть можно от смеха. Подавиться от смеха. Ладно,
брось, - сказал он себе. - На похоронной кляче далеко не уедешь.
К тому же, - думал он, разглядывая витрины, мимо которых шел (charcuterie26 с
сырами пармезан, окороками из Сан-Даниеле, колбасками alia cacciatore27,
бутылками хорошего шотландского виски и настоящего джина "Гордон"; лавок ножевых
изделий; антиквара со старинной мебелью, старинными гравюрами и картами;
второсортного ресторана, пышно разукрашенного под первосортный), а потом,
приближаясь к первому мостику через один из боковых каналов, где ему надо было
подняться по ступенькам, - я не так уж плохо себя чувствую. Вот только этот шум
в ушах. Помню, когда он у меня появился, я думал, что в лесу гудят цикады; мне
тогда не хотелось спрашивать молодого Лаури, но я все-таки спросил. Он ответил:
"Нет, генерал, я не слышу ни кузнечиков, ни цикад. Ночь совсем тихая, и слышно
только то, что слышно всегда".
Потом, поднимаясь по ступенькам, он почувствовал боль, а спускаясь с моста,
увидел двух красивых девушек. Они были хороши собой и одеты бедно, но с
природным шиком; они с жаром о чем-то болтали, а ветер трепал их волосы, когда
они взбегали по лестнице на длинных, стройных, как у всех венецианок, ногах.
Полковник подумал, что ему, пожалуй, не стоит глазеть на витрины, - ему ведь
надо взобраться еще на один мост, пройти еще две площади, свернуть направо, а
потом идти все прямо, пока он наконец не дойдет до "Гарри".
Он так и поступил, с трудом преодолев боль, двигаясь обычным размашистым шагом и
только изредка поглядывая на прохожих. "В этом воздухе много кислорода", - думал
он, подставляя лицо ветру и глубоко вдыхая.
Но вот он отворил дверь в бар "Гарри" и вошел туда - он и на этот раз добрался
благополучно и наконец был дома.
Возле стойки он увидел высокого, очень высокого человека с помятым, но
породистым лицом, веселыми синими глазами и длинным разболтанным телом, как у
поджарого волка.
- Привет, о мой маститый, но нечестивый полковник, - сказал он.
- Привет, мой беспутный Андреа.
Они обнялись, и рука полковника почувствовала грубую домотканую шерсть нарядного
пиджака Андреа, который тот носил вот уже лет двадцать.
- У вас прекрасный вид, Андреа.
Это была ложь, что оба они отлично знали.
- Еще бы, - сказал Андреа, платя ему той же монетой. - Никогда не чувствовал
себя лучше. Но и вы прекрасно выглядите.
- Спасибо. Ох, и здоровы же мы, черти, всей земли наследники!
- Прекрасно сказано! Я бы не прочь получить в наследство хоть клочок земли!
- Что вы канючите! Дадут вам не меньше ста девяноста сантиметров земли.
- Мой рост сто девяносто пять, - сказал Андреа. - Ах вы безбожник! Ну как, все
еще тянете лямку la vie militaire28?
- Тяну, но не надрываюсь, - сказал полковник. - Приехал поохотиться у СанРелахо.
- Знаю. Альварито вас искал. Просил сказать, что еще вернется.
- Хорошо. А ваша милая жена и дети здоровы?
- Вполне, просили передать вам привет, если я вас увижу. Они сейчас в Риме. Вот
идет ваша девушка. Или одна из ваших девушек.
Он был такой высокий, что ему было видно даже то, что делается на улице; там уже
стемнело; правда, эту девушку можно было узнать и в полной темноте.
- Пригласите ее выпить с нами у стойки, прежде чем уведете в угол, к своему
столику. А ведь хороша, верно? - Да.
И вот она вошла - во всей своей красе и молодости, - высокая, длинноногая, со
спутанными волосами, которые растрепал ветер. У нее была бледная, очень смуглая
кожа и профиль, от которого у тебя щемит сердце, да и не только у тебя;
блестящие темные волосы падали на плечи.
- Здравствуй, чудо ты мое, - сказал полковник.
- Здравствуй! - сказала она. - А я уж боялась, что тебя не застану. Прости, что
я очень поздно.
Голос у нее был низкий, нежный; она старательно выговаривала английские слова.
- Ciao, Андреа, - сказала девушка. - Как Эмили и дети?
- Наверно, не хуже, чем в полдень, когда вы задали мне этот же самый вопрос.
- Пожалуйста, простите, - сказала она и покраснела. - Я почему-то ужасно
волнуюсь, и потом я всегда говорю невпопад. А что мне надо было спросить? Ах да,
вы весело провели здесь день?
- Да, - сказал Андреа. - Вдвоем со старым другом и самым нелицеприятным судьей.
- А кто он такой?
- Шотландское виски с содовой.
- Ну что ж, если он хочет меня дразнить, пусть дразнит, - сказала она
полковнику. - Но ты не будешь меня дразнить, правда?
- Ведите его к тому столику в углу и разговаривайте с ним там. Вы оба мне
надоели.
- А вы мне еще не надоели, - сказал полковник. - Но мысль у вас правильная.
Давай, Рената, лучше сядем за столик, ладно?
- С удовольствием, если Андреа не рассердится.
- Я никогда не сержусь.
- А вы с нами выпьете, Андреа?
- Нет. Ступайте к вашему столику. Мне тошно, что он пустой.
- До свидания, саrо29! Спасибо за компанию, хоть вы и не хотите с нами посидеть.
- Ciao, Рикардо, - коротко сказал Андреа. Он повернулся к ним сухой, длинной,
нервной спиной, поглядел в зеркало, которое всегда висит за стойкой, чтобы
видеть, когда выпьешь лишнего, и решил, что лицо, которое на него оттуда
смотрит, ему не нравится. - Этторе, - сказал он, - запишите эту мелочь на мой
счет.
Он спокойно дождался, чтобы ему подали пальто, размашисто сунул руки в рукава,
дал на чай швейцару ровно столько, сколько полагалось, плюс двадцать процентов и
вышел.
За столиком в углу Рената спросила:
- Как ты думаешь, он на нас не обиделся?
- Нет. Тебя он любит, да и ко мне хорошо относится.
- Андреа очень милый. И ты тоже очень милый.
- Официант! - позвал полковник, а потом спросил: - Тебе тоже сухого мартини?
- Да. Пожалуйста.
- Два самых сухих мартини "Монтгомери". Официант, который когда-то воевал в
пустыне, улыбнулся и отошел, а полковник обернулся к Ренате.
- Ты милая. И к тому же очень красивая. Ты мое чудо, и я тебя люблю.
- Ты всегда так говоришь; я, правда, не очень понимаю, что это значит, но
слушать мне приятно.
- Сколько тебе лет?
- Почти девятнадцать. А что?
- И ты еще не понимаешь, что это значит?
- Нет. А почему я должна понимать? Американцы всегда так говорят, когда
собираются уехать. У них, наверно, так принято. Но я тебя тоже очень люблю.
- Давай веселиться, - сказал полковник. - Давай ни о чем не думать.
- С удовольствием. Вечером я все равно не умею как следует думать.
- Вот и наши коктейли, - сказал полковник. - Помни, когда пьешь, нельзя говорить
"ну, поехали"!
- Я уже помню. Я теперь никогда не говорю "ну, поехали", или "раздавим по
маленькой", или "пей до дна".
- Надо просто поднять бокалы и, если хочешь, можно чокнуться.
- Да, хочу, - сказала она.
Мартини было холодное, как лед, настоящее "Монтгомери", и, чокнувшись, они
почувствовали, как веселый жар согревает им грудь.
- А что ты без меня делала? - спросил полковник.
- Ничего. Я все жду, когда мне надо будет ехать в школу.
- В какую теперь?
- А бог ее знает. Куда-нибудь, где я выучусь по-английски.
- Будь добра, поверни голову и подыми подбородок.
- Ты надо мной смеешься?
- Нет. Не смеюсь.
Она повернула голову и вскинула подбородок без тени кокетства, без малейшего
тщеславия. И полковник почувствовал, как сердце у него в груди перевернулось,
словно спавший в норе зверь перевалился с боку на бок, приятно напугав спавшего
с ним рядом другого зверя.
- Ах ты, - сказал он, - ты ни разу не пыталась попасть в царицы небесные?
- Что ты, разве можно так богохульничать!
- Наверно, нельзя, и я снимаю свое предложение.
- Ричард... - начала она. - Нет, не скажу.
- Скажи!
- Не хочу.
Полковник подумал: "Сейчас же скажи, я приказываю!" И она сказала:
- Не смей никогда на меня так смотреть!
- Прости! Я нечаянно. Вспомнил свое ремесло.
- А если бы мы были с тобой - как это говорят? - замужем, ты бы и дома занимался
своим ремеслом?
- Нет! Клянусь, что нет. Дома - нет. Душой, во всяком случае.
- Ни с кем?
- С людьми твоего пола - нет.
- Мне не нравится, как ты это говоришь: "твоего пола". Это опять оттуда, из
твоего ремесла.
- Плевал я на мое ремесло. Хочешь, я выброшу его в Большой канал?
- Видишь, - сказала она, - ты опять берешься за своё ремесло.
- Ладно, - сказал он. - Я тебя люблю и могу распроститься с моим ремеслом
вежливо.
- Дай я подержу твою руку, - попросила она. - Ну вот. Теперь можешь опять
положить ее на стол.
- Спасибо, - сказал полковник.
- Не смейся. Мне надо было ее потрогать, потому что всю неделю, каждую ночь или
почти что каждую ночь она мне снилась. Сон был такой странный, мне снилось, что
это рука нашего Спасителя.
- Нехорошо! Такие вещи не должны сниться.
- Конечно. Но чем я виновата, что мне это снилось?
- А ты чего-нибудь не нанюхалась, а?
- Не понимаю, и, пожалуйста, не смейся, когда я говорю правду. Мне это на самом
деле снилось.
- А как вела себя рука?
- Никак. Ну, это, может, и не совсем правда. Но почти все время это была просто
рука.
- Такая, как эта? - спросил полковник, с отвращением глядя на искалеченную руку
и вспоминая те два дня, которые ее такой сделали.
- Не такая, как эта, а эта самая. Можно мне ее чуть-чуть потр
...Закладка в соц.сетях
