Жанр: Драма
Без пути-следа
...люз".
"В час ночной голодный человек холодный ищет огонек. А в витрине синей,
жирный и красивый, спит колбасный бог".
Участники семинара пищевой промышленности взвыли в восторге. Публика
оказалась золотая. Жизнь так и сочилась из них. Они хлопали, заказывали
шампанское, подпевали, подперев щеки и прижмурив глаза. Лысый кругленький
семинарист в годах, дремавший сейчас у окна за занавеской, попросился к
микрофону и рассказал, что долго работал в Африке, где перепробовал все, ну
почти все: и обезьян, и антилоп, и змей, - а потом заявил решительно, что не
покинет помещения, пока Люся не согласится погулять с ним по ночному городу.
Словом, вечер удался. Люська давным-давно забыла про зуб и блистала. Была
Большая музыка: аплодисменты, исполнение на бис "Колбасного блюза" и в конце
- стопка характерно примятых купюр, пересчитанных на крышке пианино. Митя
любил смотреть, как они пересчитывают эти деньги. "Пивные", - говорили они,
чтобы не говорить "чаевые", и обязательно брали хотя бы по бутылке пива.
Полтинники и стольники были помяты каким-то особенным образом. Сложенные в
стопку, они напоминали торт "наполеон".
Арсен, небрежно затолкав свою долю в нагрудный карман, ушел довольный.
Бросил на прощание: "Молодцы! Отработали, как шахтеры". Это была наивысшая
похвала. Недавно Арсен ездил в Шахтинск и видел, как выходили из забоя
шахтеры с закрашенными углем лицами, из которых, как из ночи, на его
кремовый костюм смотрели потусторонние глаза. Зрелище настолько проняло его,
что теперь, если хочет сказать, что кто-то потрудился на славу, он говорит -
"как шахтер".
В "Аппарате" остались свои и те неминуемые несколько человек, что
застревают среди опустевших столиков, как раковины среди камней, когда
сходит прилив. Музыканты, в чьих глазах и впрямь было что-то шахтерское,
уборщица, шумно переворачивающая стулья, охранник, то подходивший к
музыкантам, то отходивший к двери, две пьяные барышни, товарищ уснувшего за
занавеской любителя африканской фауны и Олег.
Олег появился неожиданно, когда веселье было в разгаре, а зал стоял
вымытый и ощетинившийся ножками запрокинутых стульев. Он и выглядел в этот
вечер весьма неожиданно.
- Здоров, здоров! О! Привет!
Со всеми он здоровался, как старый добрый знакомый, мужчинам жал руки
так энергично, что весь ходил ходуном. Всем женщинам театрально перецеловал
ручки. Пьяные барышни при этом смеялись, как от щекотки. Ему и самому все,
что он делал, было, кажется, смешно. И без того живые его губы были сегодня
невероятно подвижны: улыбались на разный фасон, то иронично, то таинственно,
складывались, вытягивались - жили самостоятельной жизнью. В его лице зрело
несколько лукавое выражение, словно он знал что-то уморительное и собирался
рассказать, но попозже. И вместе с тем от него исходило какое-то судорожное
напряжение. Его вид никак не вязался с его обычной торопливо-ледяной деловой
манерой.
- Веселимся, славяне?!
"Пьяный, что ли?", - подумал Митя и решил, что он таки раскодировался.
Теперь понеслась душа в рай.
- Пьяный, что ли? - громко удивился Генрих, нисколько не смущаясь, что
Олег может его услышать.
Превращение было полное. Олег был куклой в чьей-то нервозной руке, и
эта рука ввергала его в беспорядочное движение, будто поролон, сжимала и
разжимала его лицо. Митя в какой-то момент узнал в нем Чучу, бегущего по
коридору общаги с кастрюлями в руках: "Тревога по кораблю!". С давних
армейских времен он боялся меняющихся людей - людей, что в один прекрасный
момент являются тебе другими, и ты вдруг запутываешься в них.
- За вас, за нас, за весь этот джаз! Экспромт!
Стас многозначительно поднял брови. Все были удивлены и поведением
Олега, и внезапностью его появления. Но больше всех был удивлен Митя. Завтра
с утра они условились встретиться на Гвардейской площади, чтобы идти наконец
в ОВИР. Человек, уезжавший в чеченскую командировку, вернулся, Митин паспорт
лежал в особом сейфе и ждал - новенький, пахнущий державной краской Гознака.
- Как наши дела? - наклонился Митя к Олегу.
Олег рассматривал сидящих за столом неспешно и обстоятельно, как
фотографии. Никто не отвечал на его взгляды. Компания отвлеклась от вновь
прибывшего и вернулась в веселую какофонию. Все зазвучали разом. Одна из
барышень терпеливо пыталась рассказать анекдот про волка и лося.
- Ну, давай, давай! - упрашивал Стас Люсю, кокетливо склонив голову
набок, отчего блистающий островок его лысины открылся весь, со всеми
бугорками и впадинками.
Ему непременно хотелось, чтобы Люся спела "В траве сидел кузнечик". Она
пела это в джазовом стиле. Получалось забавно. Люся сидела в кожаной
"косухе" Вити-Вареника поверх вечернего платья и, вытянув руки, обнимала
пальцами стоящую на столе бутылку.
- Я устала, - говорила она, - голос посажу.
Но Стас не отставал. Митя снова наклонился к Олегу.
- Так мы идем завтра?
Услышав, как Люся затянула песню про кузнеца, Олег хмыкнул.
- Жрать хочу, - сказал он. - Есть тут что-нибудь пожрать?
Митя поднялся и, перегнувшись через стойку бара, взял с полки пакетик
арахиса.
- Все в силе? - повторил он громче. - Завтра идем за паспортом?
Всыпав в рот арахиса, Олег сказал:
- Не. Не идем, - прожевал, всыпал еще горсть. - Я ж за этим и приехал.
Знал, что здесь застану. Даже водителя сразу отпустил. Думаю, раз не дома,
значит, здесь.
За каждой спетой Люсей строчкой следовал всплеск смеха. Громче всех
смеялись посторонние девушки. Одна из них, та, что так и не сумела
рассказать анекдот про волка и лося, караулила каждую следующую фразу с
открытым в полуулыбке ртом.
- Что опять случилось?
Митя подумал, что не зря он так боится тех, кто умеет меняться, - есть
в этой черте зародыш катастрофы. Не должен человек меняться, не должен быть
переменным "игреком", которого следует искать путем подстановки. Олег широко
развернулся в его сторону.
- Да представляешь, меня в область отправляют. Срочный вопрос нужно
уладить, финансы - понимаешь? Я уже и так, и сяк просил Бирюкова кого-нибудь
другого отправить, но? - Он разбросал руки по сторонам, чуть не задев
Витю-Вареника. - Некого. Ты, говорит, хочешь, чтобы мы здесь облажались? В
общем, старина, такое дело. Финансы. Ты извини, конечно. Все понимаю, но это
от меня не зависит.
Его лицо успевало слепить и зафиксировать каждую эмоцию, выражаемую в
словах. К Люсе тем временем вторым голосом присоединился Генрих, Стас
изображал контрабас, басовито бумкая в нос. Митя не знал, что говорить
дальше. Внутри засосало, завертелась быстрая, уходящая на глубину воронка.
Даже ноги чуть-чуть занемели. И чтобы прекратить это, он сказал первое, что
пришло на ум:
- Финансы?
- Ну да. Выборы - накладная штука. - Олег шумно скомкал пакетик из-под
арахиса. - А еще есть? Жрать охота. Выборы, ты же сам понимаешь. Своих
финансов всегда не хватает, да и? за свои и лох сумеет.
- А нельзя разве мне самому туда сходить, нужно ведь просто забрать?
Пойти и забрать свой паспорт, а?
Но Олег печально покачал головой.
- Если бы можно было, я бы сам тебе сказал. Наедине с тобой никто даже
разговаривать не станет.
- Почему?
- А вдруг у тебя диктофон под рубашкой?
- А с тобой? Какая разница?
- А со мной - я за тебя отвечаю. Если что, можно и собственной задницей
ответить. Вот так, а ты думал?
- Погоди, но?
Его перебили аплодисменты, адресованные Люсе, она как раз допела
"Кузнечика". Невольно раздражившись, он чуть было не шикнул на окружающих,
дернулся в их сторону, но вовремя спохватился. Не оборачиваясь, Митя тоже
зааплодировал - с шутливым неистовством, словно извиняясь за свою реакцию,
которую могла заметить Люся, - и вдруг заглушил аплодисменты всех остальных.
- Да не боись ты! - Олег легонько пихнул его локтем и затараторил: -
Столько терпел, еще немного потерпишь. Рано или поздно мы же его заберем.
Главное, что он уже оформлен. Слушай, слушай, все забываю спросить: как там
пацан твой за границей поживает, Ванька твой? Взрослый уже мужик, наверное?
Помню его маленьким совсем, когда вы с ним на факультет приходили.
Фотография с собой есть посмотреть?
Не может быть! Митю пробрал колючий холодный пот, он стал мокрым, будто
только что вынырнул из воды. Изо всех сил удерживая на лице спокойное
выражение, он набрал воздуха, чтобы скорее перебить Олега, - но откуда тот
знает про Ваню? - и вдруг всей своей мокрой лягушачьей кожей почувствовал,
что вокруг стоит тишина. Почувствовал взгляды, прилипшие к щеке и к затылку.
В расплывчатом силуэте слева возле колонны угадал Люсю и тот испуганный
взгляд, которым она на него смотрит. Из кухни слышно позвякивание посуды, о
чем-то шепчутся нетвердой походкой уходящие в туалет девушки, охранник
говорит, запирая дверь на засов: "Все ночуем здесь. Отбой через пять минут",
- но сидящие за столом молчат. Это его, Митины, дурашливые аплодисменты
невпопад привлекли их внимание, и они замолчали как раз тогда, когда Олег
сказал: "Как там твой Ванька за границей поживает? Взрослый мужик,
наверное?"
Упустил. Если бы вовремя подумал о том, что Олег может все знать и
проболтаться, никогда не привел бы его в "Аппарат". Глупый-глупый Митя! Все
слышали?
Люся - слышала? Он успел еще ухватиться за соломинку: может, обойдется?
Может, получится что-нибудь наврать? Не в первый раз. Он привык, он умеет.
Он врет виртуозно. Но какая-то неодолимая усталость сдавила его, сжала в
тиски, не позволяла сделать самых простых вещей: изобразить что-нибудь,
сказать что-нибудь вроде: "Вот ведь сочинят!". И он как будто порывался?
- Где он у тебя, во Франции? Во Франции, кажется? У-у-у, брат! И до
скольких лет он с тобой был? Я помню, кажется, на четвертом курсе учились,
когда он родился? Марина еще на практику вот с таким брюхом поехала, два
места в автобусе заняла. Ну да, на четвертом. Помню, еще Трифонов вас всем в
пример ставил. Говорил, на Западе, мол, молодые специалисты, у которых уже
есть ребенок, нарасхват. Нарасхват! Вот сказочник! Вижу его иногда возле
моего дома?
Теперь было все равно. Ну да, они учились вместе - что удивительного в
том, что Олег знает о жизни бывшего однокурсника некоторые детали? О том,
что "лаборантка Марина уезжает с Кристофом, бросает семью", факультет узнал
раньше, чем семья, быть может, даже раньше, чем сама Марина. А когда он
остался без Вани, продолжение истории бурно переживали и геофак, и вся
аспирантская общага. Ведь телефон в общежитии стоял на вахте. И вахтерши
передавали друг другу по смене, что Вакула из 502-й - ну тот, от которого
жена к иностранцу сбежала, - ждет звонка от сына, вчера до полночи просидел,
а сына-то он, дурак, к матери отпустил - так вот он очень просил позвать,
если позвонят? Да что там! Даже тот короткий, немыслимо короткий разговор, в
котором Ваня сквозь слезы сообщил, что он к нему не вернется, прошел под
участливым взглядом из-под чьих-то специально надетых очков. Несколько раз
потом он замечал этот жест, проходя мимо вахты: женщины надевали очки, чтобы
его рассмотреть. За две самые последние недели, проведенные им в общежитии,
Митя как никогда сумел прочувствовать ту стеклянную, голую прозрачность
общежитского бытия, в которой прожил столько лет. Взгляды, взгляды, взгляды
- как сейчас.
?Митя сидел, неудобно вывернув шею. Из Олега сыпалось и сыпалось, он
успел вспомнить общагу, комендантшу, запрещавшую ему появляться в общаге
после его невинных забав, Марину, которая была в общаге самой симпатичной, -
и снова, будто это его давно волновало, - поинтересовался, пишет ли ему
Ваня. Митя краснел так, что щеки саднило, как на сильном морозе. С таким
лицом он никак не мог обернуться к Люсе. Олег заметил среди сигаретных пачек
и бутылок конфету, выхватил ее тощей бледной рукой, как цапля с размаху
выхватывает лягушку, развернул и сунул в рот. Подняв глаза, обвел веселым
взглядом сидящих за столиком и вновь остановил взгляд на Мите.
- Скорей бы уже эти выборы! - сказал Олег, стараясь звучать как можно
серьезней, но несколько невнятно из-за конфеты. - Весь день провкалываешь,
поесть некогда.
Вернувшиеся из туалета девушки шумно расселись, готовые шутить и
смеяться дальше. Люся допила из горла свой "Tuborg" и поднялась.
- Ладно, мальчики, пора мне бай-бай, - сказала она спокойным, ровным
голосом. - Глаза слипаются от вашего "Туборга". Вы тут смотрите, берегите
себя.
- Мы будем паиньки, - отозвался Стас.
- И я пойду, - схватился Генрих и, махнув: "Пока", так быстро поднялся,
что никто не успел с ним попрощаться - он уже размашисто шагал к пальто,
висевшему на вешалке за пианино.
- Пока.
Это, кажется, было адресовано ему. Митя поднял глаза на Люсю, но она в
этот момент выбиралась из-за столика и смотрела себе под ноги, чтобы ни на
кого не наступить.
- Это твое? - Одна из девушек, выгнувшись назад через спинку стула,
протянула ей табличку.
- А! Спасибо!
Охранник плюнул на все это дело и задремал на стуле, свесив голову на
грудь. Олег ушел пасмурным. Его оживление закончилось, он быстро набух
какой-то темной тревожной мыслью, встал так же стремительно, как Генрих, и
без всяких вступлений откланялся.
- Приходи в пятницу в штаб. Я в пятницу вернусь.
Провожать его Митя не пошел, лишь поднял в знак прощания руку. Сегодня
все уходили, как уходят в плохой пьесе отыгравшие свое актеры, и Мите
хотелось, чтобы выскочил притаившийся в каком-нибудь укромном уголке
патлатый режиссер, наорал на всех и заставил переиграть заново. Но он помнил
отлично: никогда ничего не переигрывается, даже если сыграно из рук вон
плохо. Ничего не переигрывается.
Митя досидел в "Аппарате" до самого конца, пока не стали расходиться.
Слушал игривые разговоры Стаса с двумя случайными подружками и курил в
открытую чьи-то сигареты: брал то из одной, то из другой пачки. Но даже на
это ни Стас, ни Витя-Вареник не реагировали - будто он сделался невидимым.
Никто ни о чем не спросил, хоть Митя и готовился к вопросам, в уме успев
ответить на них десятки раз подряд, каждый раз что-то исправляя и
досказывая. Он надеялся, что спросит сидящий рядом Витя-Вареник, раз уж Стас
так занят. Столько времени знакомы, неужели им не интересно узнать, о чем
говорил Олег? Но Витя-Вареник пристально смотрел на девушек, видимо, этим
пристальным взглядом, как якорем, удерживая себя в общей беседе.
Рассуждая о том, почему он не идет к Люсе в ее подполье, Митя объяснил
это свирепым приступом усталости и временной неспособностью говорить связно.
"Завтра, - уверял он себя. - Завтра приду и все ей расскажу. И
извинюсь".
Со временем застольная беседа превратилась в замедляющуюся карусель,
повторялись одни и те же реплики о приближающемся рабочем дне (подружки,
оказывается, работали вместе), о позднем часе, об опасностях ночных улиц,
повторялись мимика и жесты, такие же округло-замедляющиеся. Стас отнес
инструменты в подсобку. Витя-Вареник неуклюже пытался поддержать разговор в
его отсутствие. Они ушли все вчетвером. Мужчины, прощаясь, смотрели ему в
лоб и ничуть не удивлялись, почему он остается в закрытом пустынном баре и
не уходит вместе с ними. И только две случайные девушки, чьи имена он успел
забыть, попрощались с ним весело и беззаботно, улыбаясь "съеденными" до
самых краев губами.
Митя просидел после их ухода несколько секунд. На входе погас свет.
Все, что он успел, слушая, как подходит, нарочито громко ухая каблуками,
охранник, - обвести взглядом подступающую к единственному освещенному
столику темноту, расчерченную ромбами и утыканную задранными кверху шпилями.
Закрытое пианино угловато чернело и мутно светилось бликами. Охранник
обратился к нему, как к пьяному, сделав вид, что не знает, как его зовут:
- Брат, тебе домой не пора?
Впервые Митя пожалел, что утаил от охранников "Аппарата", чем он сам
зарабатывает на хлеб. Уж наверное, своему коллеге этот тип позволил бы
выкурить еще одну на дорожку. Но не припозднившемуся хмырю, высиживающему
невесть что в пустом баре.
- Ну, давай, - неожиданно для себя Митя попрощался с охранником за
руку. - Спокойного дежурства.
Глава 10
Кое-как, выбирая сухие островки, Митя перебрался через раскисший лысый
газон и встал у гигантского обрубка вентиляционной бетонной трубы, торчащего
посреди двора. Бирюков как раз выходил из машины. Это была старенькая
угловатая "Volvo", что сразу же усилило Митины симпатии к Вадиму
Васильевичу. Он оказался гораздо массивней, чем Митя мог предположить,
разглядывая листовки. Бирюкова вообще было много - казалось, пространства он
хапнул впрок, больше, чем мог заполнить. Его можно было бы назвать
толстяком, если б не спокойная ленивая сила, живущая в его килограммах. В
каждый его жест хотелось вписать какой-нибудь серьезный инструмент: кувалду,
серп, плуг? Плуг, решил Митя, особенно подошел бы ему. Проводив взглядом
руку, потянувшуюся к хлипкой дверной ручке, Митя подумал, что выглядело бы
гораздо естественней, если б эта рука легла именно на плуг. Тут же вслед за
плугом сама собой дорисовалась упругая гора бычьей спины и подумалось, что
совершенно зря на листовках его не изобразили пахарем - пахарем в белой
сорочке с развевающимся по ветру галстуком: "Вспашем. Возродим. Подымем". В
последнее время праздные мысли так и кишели в Митиной голове, занимая его
своими мутными переливами. Впрочем, он им не препятствовал, стараясь
отвлечься от всего, кроме паспорта и поездки к сыну - и, может быть,
предстоящей работы в "Интуристе". Даже про Олега, непосредственного
исполнителя паспортной авантюры, он думал отвлеченно и, думая о нем,
представлял не лицо, не слова, произносимые им, а лишь его бледные костистые
руки, из которых он примет свой долгожданный паспорт. Эта картинка - руки,
протягивающие ему паспорт, - вызывала ассоциации. В шестна-дцать лет Митя
принимал свой первый, советский, паспорт из других рук. Как получал его в
отделении милиции и что ему говорили - а скорее всего, просто велели
расписаться, - Митя не запомнил. Но зато запомнил вечер того же дня. Дед
Ваня пришел с работы, ему сказали:
- Твой внук паспорт получил.
- Ого, - сказал он, будто ему сообщили что-то неожиданное. - Покажи.
Митя отдал ему свой паспорт с пружинящей новенькой обложкой. Дед
подержал его, перелистал страницы, протянул Мите со словами:
- Поздравляю. Желаю пронести его без единой, понимаешь, помарки.
Шестнадцатилетний Митя не сразу понял, что дед имел в виду под словом
"помарки", и задумался, глядя вниз, на его стариковские, с тугими лиловыми
венами руки, в войну изломанные на мелкие кусочки, когда подбитый самолет
падал на лес и Иван Андреевич сжимал и отталкивал от себя не повинующийся
уже штурвал, отталкивал от себя летящую навстречу смерть. Забирая у деда
паспорт, Митя все-таки догадался, о чем тот говорил. "Помарки" - это те
записи, которыми государство отмечает каждое отклонение человека от
праведной жизни: разводы, судимости?
- Да, постараюсь, - ответил он, усмехнувшись.
Что ж, постарался, насколько смог. По крайней мере помарок о судимости
в его паспорте нет, с законом он жил в ладу. Но государство само решает, с
кем оно в ладу, а с кем с сегодняшнего дня - нет. И для того, чтобы
оказаться за чертой закона, вовсе не обязательно ее преступать. Игра гораздо
сложнее, чем кажется, и в один прекрасный момент ты можешь обнаружить себя
за запретной чертой, вляпаться, как невнимательный футболист в положение
искусственного офсайда. Но игра еще сложнее?
Бирюков вошел в штаб, а оттуда на улицу выскочила такая же, как он сам,
массивная женщина лет пятидесяти, крепко вбивая каблуки в асфальт.
Негнущиеся ее ноги перемещались резво, отскакивая от тротуара, как падающие
торцом бревна. Она заскочила в стоящую у дверей "шестерку" и что-то
отрывисто скомандовала водителю, уже глядя на дорогу, на которую им только
предстояло выезжать. Митя еще раз подумал о том, что ему предстоит войти в
этот городской клан, и, стало быть, с этой массивной женщиной в отъезжающей
"шестерке" он скоро будет знаком. Интересно, кто она, бухгалтер? Или
начальник какого-нибудь отдела? "Хаускипер, - повторил он про себя. -
Хаускипер. Уж лучше, чем охранник. Раз не называют по-русски каким-нибудь
управляющим или по-советски - завхозом, это хороший знак".
Митя закурил. Решил постоять немного во дворе, подождать: быть может,
выйдет Олег. Он говорил, что будет только в пятницу, но Митя видел его
сегодня утром из автобуса, когда ехал с работы. Наверное, вернулся раньше.
Мобильник почему-то не отвечал, и Митя решил отправиться в штаб. К тому же
он решительно не знал, чем себя занять.
Весь сегодняшний день - как назло, выходной - Митя провел в глубоком
безделье. Лежал и смотрел в потолок. Смотрел на круглую вмятину от залпа
шампанского. То шампанское открывала Люся: выпросила бутылку и так ее
раскачала, пока раскручивала проволоку и выталкивала пробку, что пробка с
пистолетным хлопком ударила в потолок и, отскочив, отстрелила одну из
гвоздик в вазе. Пожалуй, отныне и Люся для него - старые вмятинки, царапинки
под черепом. И ведь будет думать о ней, вспоминать, как ходила и говорила?
как спала рядом, смачно въедаясь в сон? Еще один фантом женщины завелся в
его жизни. Заповедник привидений. "Какое странное извращение? настоящих
женщин заменять на воспоминания о них?" Но, может быть, не так - может быть,
все можно устроить по-другому? Это нужно было крепко обдумать. Все нужно
было обдумать.
Люся его не простит, это понятно.
Он должен просить у нее прощения, это тоже понятно.
Так, что дальше?
Еще один потолок был вызубрен детально, как таблица умножения, - каждая
трещина, каждый сантиметр бугристых швов в месте соединения плит. В его
памяти добавился еще один белый прямоугольник, глядя в который, он тщетно
пытался обдумать собственную жизнь. Но единственная отчетливая мысль пришла
ему на ум, когда он вставал с дивана: "Если б я был художник, нарисовал бы
такой белый прямоугольник. Просто потолок: трещины, бугорки? Не хуже, чем
черный квадрат". На этом и закончилась его очередная попытка обдумать все.
Митя решил, что нужно переждать отупение.
Но вот он стоял возле штаба Бирюкова и не без удовольствия начинал
чувствовать, что нормальные, четко артикулированные мысли снова звучат в его
мозгу. Это были мысли о паспорте, о том, как он возьмет его в руки, скажет
кому-то "спасибо" и, поднеся паспорт к лицу, медленно вдохнет резкий
типографский запах. Чтобы не обрывать это приятное состояние прояснения,
Митя бросил недокуренную сигарету и двинулся к штабу.
Тот же охранник, который в прошлый раз рисовал шариковой ручкой
мотоцикл, сидел за компьютерным столиком, глядя в заклеенную листовками
стену. На этот раз Митя не торопился, как обычно, отвести взгляд от
охранника. Наоборот, глядя на него, подумал, что сам он скоро перестанет
быть охранником, но никогда не будет скрывать, что целых десять лет
проработал в охране, и будет по-свойски общаться с охранниками "Интуриста",
и вот с этим, будет выкуривать с ним по сигаретке вечером, перед уходом
домой: "Ну, бывай, спокойного дежурства".
Его далеко убежавшие мечты оборвал универсальный вопрос-междометие:
- Что вы хотели?
- Олег Лагодин здесь, не знаешь?
Пожалуй, Митя впервые сказал "ты" человеку, обратившемуся к нему на
"вы". Вообще-то его всегда коробило от этого распространенного обычая, от
которого несло лакейской, в котором воплотилась вечная тяга одного лакея
возвыситься над другим. Получая "ты" в ответ на "вы", Митя злился и бурлил -
молча, потому что реагировать не имело смысла. Но теперь он заметил, что
ничего такого в нем не бурлит, нет - и готовность говорить другому "ты"
больше не казалась ему лакейской чертой. Митя решил, что обдумает это
позднее.
- Не знаю, - ответил охранник, разглядывая Митю - видимо, решая, как с
ним надо себя вести. - Кто это?
- Ты Олега ищешь? - спросил за спиной знакомый пулеметный голос.
Митя обернулся.
- Да.
- Зачем он тебе? - И не дождавшись реакции, спрашивавший усилил свой
вопрос. - Вообще какие у вас с ним дела?
Митя смутился. Очевидно, нельзя было просто так взять и рассказать
этому пареньку с замашками ротного старшины, какие у них вообще с Олегом
дела. В этот раз Митя мог разглядеть его вблизи - угловатое лицо с тяжелой
челюстью, основательный нос, мясистые красные уши.
- Мы, может быть, о разных Олегах говорим? - сказал Митя. - Мне нужен
Лагодин Олег, заместитель господина Бирюкова.
Парень переглянулся с охранником, взял его под локоть и повел по
коридору.
- Так-так, - сказал его встроенный пулемет. - Становится интересно.
Они вошли в следующую комнату, в которой, как и в прошлое Митино
посещение, будто и не сходили со своих мест, сидели люди, сросшиеся с
телефонными трубками. Лавируя между столами, они пересекли комнату и попали
в просторный кабинет с кожаными креслами. Кресел было штук пять-шесть, в
каждом из них кто-нибудь сидел. Но Митин взгляд безошибочно устремился в
дальний угол, к массивной фигуре без пиджака, с закатанными рукавами белой
сорочки. Бирюков стоял под светильником, под мышками темнели влажные пятна.
Держа в руках какой-то документ, он наклонился к нему и внимат
...Закладка в соц.сетях
