Жанр: Драма
Без пути-следа
... в
людской поток. И выныривает только тогда, когда они, с легкой скукой
поглядывая на торгующих и торгующихся, уходят в свой вагончик с надписью
"Администрация". Марина давно изучила ее товар, каждой из тех, кто подходит
к ней за купальником, она могла бы посоветовать определенную модель. Тетка,
похоже, тоже заинтересованно изучает ее вязаный костюм, но не подает виду.
- Тяжело будет продать. В августе-то, - сказала она однажды. - Гляди,
так и простоишь до осени. Купила б я у тебя, жалко на тебя смотреть, как ты
все выходные торчишь тут без толку. Да дорого просишь.
С тех пор нет-нет да и заговорит об этом: в августе, мол, вязаную вещь
не продать, купила бы, да дорого. Хотя ее купальники разлетаются по два за
час. Марина перешла бы куда-нибудь в другое место, но эти цветные веселые
тряпочки - единственное развлечение в кипящем человеческом киселе, текущем
мимо нее. Она никак не может привыкнуть. Это похоже на мировую катастрофу.
Раньше она не замечала ничего подобного. Так же подолгу приходилось ждать
автобусов, ехать так же, смятой и задохнувшейся. Но никогда прежде - до
Развала - не было столь навязчиво, столь всепроникающе присутствие толпы.
Были безумные дерущиеся очереди, но в них можно было не становиться. Были
дискотеки, похожие на танцующие банки селедки, но она не ходила на
дискотеки. Толпу можно было легко обмануть, пройти мимо, удивленно покачав
головой. Теперь же толпа пребывала повсюду - и быть или не быть в толпе,
больше не было вопросом выбора. Она была бесконечна. Она была всеохватна.
Людей будто вычерпали из сверхсекретных закромов родины, спрессовали
специальными толпоукладочными машинами и выложили по городу сплошным, редко
разрывающимся слоем. Только заметив это постоянное присутствие в своей жизни
беспокойной человеческой массы, Марина по-настоящему осознала, что в стране
действительно произошло что-то большое и опасное. Она начала рассматривать
тех, кто ее окружал, - на всех лицах, ежедневно сгущавшихся вокруг нее, даже
в университете, она заметила одну удивительную общую черту. Во всех горел
странный панический азарт. Все были чем-то озабочены, торопились куда-то,
опаздывали. Они выглядели, как стая, собирающаяся в тяжелый опасный путь,
охваченная суетой, захватом лучших мест в общем строю, но заранее осознающая
свою обреченность. Состояние этих людей, всегда чего-то ожидающих, всегда
строящих планы, кажется, вполне соответствовало тем косноязычным гимнам
скорому светлому будущему, которые исполняли власти всероссийские. Но,
всматриваясь в них, она ни за что не могла поверить, что у этих скучившихся
по случаю перепуганных людей может быть светлое будущее. И она перестала
изучать эти лица по причине бессмысленности самого исследования. Нужно было
спасаться, как все, но, в каком направлении выход, Марина не могла понять.
Какое-то время она ждала, что Митя ей подскажет, но Митя со своей неуклонной
позицией патриция в опале выглядел так же обреченно, как и эта плебейская
массовка. Марина поняла, что предстоит продираться самой.
По противоестественным законам толпы, чем гуще она, тем подвижней. И
хуже всего, если нет хода ее течению. Еле плетущийся автобус, забитый под
завязку, был полон движения. Кто-то продвигался к выходу, сопровождаемый то
руганью, то вздохами, кто-то, выставляя локти и ноги пошире, норовил
отвоевать немножко жизненного пространства. Марина смотрела в сторону окна
сквозь щель между чьей-то скулой и свисающей с поручня сумкой.
Проскакивали куски улицы - все больше крыши домов, столбы и деревья.
Рука, держащаяся за поручень, затекла, пальцы покалывало. Поменять положение
было невозможно, поскольку с другой стороны кто-то намертво прижал ее пакет
с костюмом к спинке сиденья. Проскакивали крыши. Руку покалывало?
Снова очень издалека, сперва промелькнув безобидной тенью, но тут же
вернувшись полновесно и ярко, он всплыл в мыслях? "Не смей! Не думай о
медведе!" Эта фраза, которую вычитала в книжке про алхимиков и поначалу,
пока ничего не случилось, шутя вспоминала применительно к нему, больше не
вызывала у Марины улыбки. В алхимических рецептах получения золота из свинца
это была финальная, обрекающая на неудачу строка: возьми того-то и того-то,
отмерь столько-то и столько-то, смешай так-то и так-то, учти цвет огня и
направление солнечного света, но главное - в процессе всех своих манипуляций
не думай о медведе?
Он сказал, что его фамилия в переводе звучала бы, наверное, как
Медведев, Медведь, и Марина, к тому дню уже уличившая себя в запретном
интересе к этому норвежцу, тут же подумала: "Медведь, стало быть? Не думать
о медведе!"
Сегодня Марина ехала на рынок с надеждой. В прошлое воскресенье к ней
подошла хорошо сохранившаяся старушка, юрко нырнула в костюм, повертелась,
погладила вязку пальцами с красным маникюром.
- В следующую субботу куплю, если не продашь, - пообещала она. - Ближе
к обеду приду, с утра у меня айкидо.
Так что сегодня она поехала чуть позже обычного и была полна надежды.
Воспоминание о той старушке с маникюром отвлекло ее наконец от мыслей о
медведе, и она стала размышлять о том, как потратить деньги. Наверное, она
потратит их там же, на рынке. Купит Ване какую-нибудь маечку, сандалии - или
лучше сразу ботинки на осень, - может быть, джинсы, сейчас появилось много
детских джинсов? Перешивать и штопать больше нету сил. Ребенок одет в
заплаты. Митя говорит, в этом месяце стипендию снова задержат. А это значит,
что выплачивать будут трудно, понемногу и растянут еще на несколько месяцев,
так что половину от всей суммы сожрет невидимое, как вирус, и ненасытное
чудовище - Инфляция. В последнее время, правда, спорят, как оно правильно
называется: Инфляция или Гиперинфляция? Наверное, им выгодно так выплачивать
- и говорят, их деньги успевают дважды и трижды прокрутить в коммерческом
банке. Но Митя, конечно, уверен, что все это бред. "Как это - прокрутить?
Это ж деньги, финансы, а не фарш на котлеты! И кто разрешил бы их крутить?
Как это - взять за меня мои деньги, отнести их в банк, потом вернуть их в
кассу - а документация?" Снова придется брать то, что приносит свекровь.
Потому что Ваню надо кормить. Да и у Мити, прости господи, стоит ему
понервничать, просыпается нечеловеческий, прямо-таки инфляционный аппетит.
Она не может быть в долгу у свекрови. Нет. Все, что она им дает, когда-то
нужно будет обязательно вернуть. Пока Марина даже вообразить не может,
откуда появятся эти деньги, но главное - твердо знать, что она их отдаст,
обязательно отдаст все до копейки и не будет должна. Когда ей показалось,
что она потеряла блокнотик, в который записывала их долги свекрови, ее
охватил такой ужас, будто у нее украли душу. Нет, она ни за что не хочет
быть должна этой непонятной, чужой женщине.
Когда Митя говорил ей, что он чувствует себя чужим в России и что он
другой, "не российский русский", она слушала, но думала, что он играет с
самим собой в какую-то затейливую игру. Может быть, немного чудит, но
безобидно. Она решила: пусть, значит, в этой игре он находит что-то, ему
необходимое. В конце концов, и в самом деле оторвался от привычного, с
детства знакомого мира? Но потом Светлана Ивановна переехала насовсем,
продав свою квартиру по цене "Запорожца", они стали жить вместе. Очень скоро
Марина с отчаянием заметила, что все, о чем говорил
Митя, - правда. В присутствии матери эти зернышки быстро взошли, он и
впрямь стал совершенно "не таким", непонятным, далеким иностранцем, живущим
здесь и сейчас как-то не насовсем, как-то проездом. Ни в чем он не мог
сориентироваться до конца. Ни к чему у него не было настоящей тяги - будто
завтра все равно уезжать. Все, что происходило с окружающими, он отрицал еще
острей, чем она. Он называл это Вавилоном. И будто в отместку кому-то
собирался просто стоять на берегу хаоса и, скрестив руки на груди,
наблюдать. Только книги. Только от книг его было не оторвать. В
университетскую библиотеку, как назло, завезли пару коробок книг, ранее не
разрешенных. Перечитал их все. Даже в тот убийственный день, когда
пятилетний Ваня сказал: "Мам, а можно сегодня не есть овсянку?" - он ушел в
свою лабораторию с книгой. Откроет Бунина и спрячется в темных его аллеях. И
вздыхает счастливо: "Вот, вот оно, русское". Это оскорбляло ее. Не Митина
беспомощность. Ее-то Марина могла простить. Она понимала, что Митя хрупок, и
не ставила ему этого в вину. Даже в постели - если это можно так назвать, -
когда они пытались тихонько, по-мышиному (чтобы не разбудить Ваню и Светлану
Ивановну за шкафом) предаться сладострастию, у него очень часто ничего не
получалось. Тогда, отдышавшись и подняв с полу ночную рубашку, она шептала
ему: "Отложим", - а он, как маленький, клал голову ей на плечо. Но его
дворянский сплин и боязнь замараться этой новой "эсэнговой" жизнью
оскорбляли. Все вокруг спасались, как могли, искали работу, искали деньги,
шарили по самым темным углам. Пусть Марина не верила в завтрашний день этих
всех, но за свой сегодняшний день, нужно отдать им должное, они сражались
отчаянно. Даже Трифонов открыл кооператив по поставке пиломатериалов. Но
Митю туда не позвал. Мите он по-прежнему предпочитал рассказывать про цену
его образования и растущий спрос на квалифицированных экологов. Митя
пробовал куда-нибудь себя приспособить, но было видно, что делает он это с
холодком, только потому, что надо, и хватало его ненадолго. Ни в одной из
предпринятых затей он не пошел дальше первого шага. Наверное, чтобы доказать
себе и ему, что ситуация не безнадежна, она и ездит на рынок весь этот
месяц. Возвращается ни с чем в субботу, но в воскресенье встает в
полседьмого и едет туда же, в тот же кипящий людской кисель.
Автобус дотелепался до конечной и с отчаянным выдохом распахнул сразу
все двери - выметайтесь. Места перед входом были заняты. На ее обычном месте
стояла тетка с купальниками. Махнула ей, как доброй знакомой: иди сюда.
- С костюмом? - спросила она.
- С ним.
Тетка вздохнула и сказала:
- За полмиллиона отдашь?
Марина удивленно на нее посмотрела. Она просила уступить двести тысяч,
немалые деньги. Редко кто из приценивавшихся пытался сбить больше, чем
пять-десять тысяч. Тетка долго и азартно торговалась, позабыв про свои
купальники, говорила, что с самой молодости мечтала иметь такой костюмчик.
Даже училась вязать, но руки не из того места. Но Марина с чисто спортивным
упрямством не уступала.
Они сошлись на шестистах тысячах, тетка вынула из-под юбки пачку,
видимо, заранее подготовленную, и, пока Марина пересчитывала деньги,
прикрыла ее от посторонних глаз. Это было совершенно нелишним. Помимо
профессиональных карманников, которых все продавцы знали в лицо и которые
занимались больше покупателями, на "толчке" промышляли и залетные любители,
пьяные для храбрости, и самые страшные хищники на "толчке" - цыганки.
Последние были особенно опасны. Поодаль от "толчка", в больших грязных
иномарках, сидели увешанные золотом цыгане - охраняли своих. И даже крупные
спортивные парни из вагончика с надписью "Администрация" не решались
выставить их с рынка. Цыганки придумали простой и жестокий способ
зарабатывать здесь деньги. Они стояли возле женского туалета, ожидая, пока
туда кто-нибудь войдет, желательно в одиночестве. Если следом за
посетительницей в туалет спешила следующая, ее останавливали и говорили, что
все места в туалете заняты: видишь, сами стоим, ждем. В туалете женщину,
приставив к шее нож, без церемоний обыскивали, отбирали деньги и золото и
спокойно уходили, пока рыдающую жертву на выходе задерживала все та же
группа прикрытия. Однажды Марина видела, как цыганки возле туалета с
радостными криками и объятиями здоровались с другой цыганкой - наверное,
давно не виденной общей знакомой. Перездоровались, затеялся разговор. По
интонациям и жестам можно было легко догадаться, о чем они говорят. Как дела
да чем занимаетесь? В клокотанье цыганской речи постоянно слышалось - громко
и хвастливо - слово "рэкет". Рэкетом, мол, занимаемся. Новое дело.
Прибыльное. Смотри, как все налажено.
После того, как Марина, немного ошалевшая от радости, пересчитала и
спрятала деньги, тетка насела на нее с новым требованием:
- Купи у меня купальник. Тебе же нравятся. Уступлю тебе хорошо.
Удар застал Марину врасплох.
- Погоды еще будут долго. Может, выедешь куда. А на следующий сезон -
страшно подумать, сколько они будут стоить! Вот этот вот тебе пошел бы или
этот.
Марина смотрела на устроенную перед ее глазами карусель бретелек,
чашечек, бикини - и снова думала запретное: как бы он смотрел на нее в этом
купальнике, как улыбался бы, как они выглядели бы, шоколадные на желтом
песке, как кто-нибудь поодаль говорил бы: "Какая красивая пара". Но она
взяла себя в руки, резко попрощалась и пошла к остановке.
Она вспомнила, что никогда, даже когда у них с Митей все только
расцветало, она не думала с таким наслаждением, как бы они смотрелись
вместе, не чувствовала этого размаха перед полетом, только лишь представив
себя возле него. С Митей все было иначе. Нет, она не выбирала его с
холодной, как у Дзержинского, головой. Что-то заманчиво переливалось и
мерцало в душе, Марина решила: да, оно - и пошла на эти огни. Но теперь
вдруг такими жалкими и бледными казались те переливы. Да и где они?
Кристоф оценил бы ее вкус? Она обругала себя дурой, напомнила себе о
сыне и прибавила шагу, будто пыталась оторваться от слежки.
- Хватит!
На повороте, остановившись перед проезжающим со звоном и лязганьем
трамваем, Марина заметила, что за ней следят. Старая толстая цыганка с рынка
подотстала, но две совсем еще маленькие, лет десяти, девочки стояли
неподалеку, оглядываясь то на нее, то на догоняющую их с пыхтением старуху.
Марина вспомнила, что ей предстоит спускаться в темный подземный переход, и
по спине пробежали мурашки. Бежать? Но она вдруг подумала, что это может
совершенно катастрофически сказаться на ее хлипкой обуви. Она свернула
вправо, на оживленную улицу, и неожиданно для себя зашла в парикмахерскую.
- Проходите, пожалуйста, - пригласили ее. - Слушаем вас.
- Я бы постриглась, покороче, - сказала она, садясь в кресло. - И
покрасила волосы.
- В какой цвет?
- Блондинкой. Радикальной блондинкой, - и подумала: "Интересно, что он
скажет?"
Да не думай же ты об этом! Что из этого получится?! Какой у всего этого
исход?! Митя, Ваня. Ваня, Митя. Очаг? Но стоило ему появиться на горизонте,
как тут же тускнел очаг и любые спасительные мысли о сыне становились
какими-то посторонними, застывали, как в детской игре "замри-отомри", и она
смотрела на них, не веря, что может делать это так отстраненно. Не веря, что
она такая, что это она, - Марина пыталась и на себя взглянуть со стороны. И
все кружилось, выходило из-под контроля. В этой кутерьме только одно
оставалось отчетливо и ясно: она хочет быть с ним. Она приходила на
факультет за полчаса до начала рабочего дня и бесцельно ходила вдоль
стеллажей с микроскопами, изогнувшими свои нержавеющие шеи, переставляла
колбы, по которым разливалось раскрашенное строго по науке, в семь цветов,
утреннее солнце.
?Она швырнула ему под ноги лоток с колбами и сказала, чтобы он никогда
не смел заговаривать с ней об этом. На геофаке с ней заговаривали и не о
таком, но Марина никогда не била колб. Кристоф стоял, выставив ладони над
головой: "Surrender, сдаюсь", - и улыбался. Его улыбка, ослепительная, как
прожектор, имела над ней власть. Ее всегда притягивали такие улыбки - и
зубы, достойные небожителей. Раньше она восхищалась ими в кино. Она поняла -
с такими зубами человек выглядит надежным и честным: видишь, я открыт, во
мне нет ничего, чего бы я стеснялся, даже во рту. Как бы она ни злилась на
Кристофа, его улыбка действовала безотказно.
На звук разлетевшегося стекла вошел Си Си, бессменный ректор
факультета. Посмотрел на Кристофа, на осколки, шевельнул стрижеными бровями.
- Извинитье, я всо уберу.
- Да убрать-то есть кому. - Ректор посмотрел на Марину. - Дак колб не
напасешься.
Марина оставалась неподвижна. Ректор постоял некоторое время, глядя с
интересом, как куратор проекта, профессор, норвежец, заметает стекло на
совок, пока лаборантка смотрит в микроскоп, и ушел задумчивый.
Марина повторяла про себя молярные массы и валентности и прижимала глаз
к окуляру, погружаясь в прямоугольничек солнца, утыканный разноцветными
чешуйками, иголками, кубиками кристаллов. Кристоф читал за своим столом и
время от времени - она видела его смешные отражения в зеркалах других
микроскопов - улыбался. В нездоровой тишине самые мелкие звуки распухали и
заполняли комнату: шелест страниц, стук предметного стекла о металл, долгие
шаги по длинному-длинному коридору их подвального этажа. Работа помогала ей
забыться. Вообще Марина заметила, что вся работа, происходившая вокруг нее,
нужна была тем, кто ее делал, главным образом, для того, чтобы чем-то себя
занять. Платили на факультете от случая к случаю, но народ приходил каждое
утро. Каждое утро начинались занятия, в лабораториях что-то взвешивалось,
измерялось, растворялось и растиралось в порошки. И все катилось само собой.
И все чего-то ждали. И были полны планов. Клинических наполеоновских планов.
На фоне Кристофа, никогда не рассказывавшего с горящими глазами, что он
придумал сделать, чтобы разбогатеть, всегда делавшим все свои дела ловко и
собранно, коллеги по кафедре выглядели особенно нелепо. Живые картинки,
иллюстрирующие закон инерции, нагнетали на нее черную апатию. От этих людей
в неживой одежде, идущих по подземным коридорам, говорящих какие-то
бессмысленные, ненужные фразы, занятых безнадежно не нужными другим людям
делами, веяло склепом. Она боялась этих провисших свитеров и стоптанных
каблуков. Было страшно катиться только потому, что тебя когда-то толкнули.
Среди ночи, едва задремав, она вскакивала, будто на голову ей падал камень.
Не было просвета.
Марина посмотрела на коробки с образцами, на ободранные шкафы, на кость
археоптерикса. Закрыла и открыла глаза. Остались на своих местах коробки,
шкафы, кость археоптерикса. Он уедет через месяц, она останется среди всего
этого. Откроет и закроет глаза - ее жизнь пройдет. А здесь все опять
останется, как прежде: коробки с образцами, ободранные шкафы, кость
археоптерикса. С костью уже ничего не случится. Все самое приятное и
страшное с ней произошло миллионы лет назад.
В самом начале было иначе. В самом начале она чувствовала себя
фаворитом, выходящим на дорожку в окружении аутсайдеров. И очень переживала
по этому поводу. Но когда дали старт, она вдруг увидела, что на финише уже
кто-то маячит, кто-то ходит вдоль трибун, задрав руки в победном жесте,
какие-то люди уверенно восходят на пьедесталы. А когда она, легкая и
упругая, пересекала финиш, на трибунах ветер катал брошенные газеты и
равнодушный дворник мел дорожки.
- Позвольте вам заметить, Мария Сергеевна, что вы поступили
нецивилайзовно, - сказал он, закрывая справочник. - Нет? Нецивилизованно,
так?
- Чего же вы хотите, Кристофер Майклович, если это слово по-русски даже
произнести проблематично. Даже вам, Кристофер Майклович.
- Приглашение пойти в ресторан воспринимается как ньепрыличност! Вьед
тут даже от мужа нет, что скривац.
- Сорок восьмое по счету предложение, когда на предыдущие сорок семь
был дан отрицательный ответ, воспринимается как неприличность, Кристофер
Майклович, даже если это предложение присесть на диван.
Но веселья никакого не было. Была ярость.
Она таки закончила школу с этой проклятой золотой медалью, которая так
нужна была всем. Она отучилась на геофаке на повышенную стипендию. В
роддоме, в окружении кряхтящих и вздыхающих рожениц, Марина отворачивалась к
стене и погружалась в мечты. Она не хотела сбиваться с настроя, слушая нытье
и жалобы. Мечты выстраивались в триумфальные арки. Очки в золотой оправе и
строгий деловой костюм. "Мария Сергеевна, водителя отпускать?" Молодая мама
под руку с взрослым красивым сыном. Все вокруг предвещало победу. Ростки
победы крошили асфальт и нежно сверкали? Из всех слов, которыми пыталась
объясниться с нею новая жизнь, Марина выбрала старенькое, простое и внятное,
но заигравшее по-новому, как отмытое от грязи кольцо: успех. Успешный
ученый. Успешный политик. Успешный бизнесмен. Успешная компания. Успешный
мужчина. Успешная семья. Реже, но с большим шиком: успешная женщина. Было,
конечно, неясно, как должен выглядеть ее успех. Но она была готова к Великой
Битве.
- Мария Сергеевна, обещаю вам больше никогда не приглашать вас в
ресторан, - говорил он через час тяжкого молчания. - Позвольте в знак
примирения сходить за тортом?
- Прямо-таки патологическое влечение меня накормить, Кристофер
Майклович.
Мог ли он догадаться, этот молодой норвежский профессор, что, согласись
она на ресторан, ей просто не в чем было бы пойти? Кристоф, конечно,
лукавил, когда говорил, что тут нечего скрывать от мужа. В нем было много
лукавства. В этом обезжиренном теле жил характер аббата Тука. А она
представляла северных европейцев простоватыми. Почему-то простоватыми и
молчаливыми.
Кристоф ходил за тортами в магазин напротив. Чайник вскипал все в той
же тугой тишине. Она выдвигала ящик стола, и в нем совершенно по-кухонному
звякали вилки и ложки, перекатывались стаканы.
- Знаешь, я ведь болше не поеду суда, в Россию, и?
- Почему?
- Опасно. Опасныя страна. Вот встретил тебья и? тепьерь кто меня
спасет? Ну, не перебывай. Да. Вся жизнь буду помнить этот яшщик.
- Вот как? Ящик с посудой?
- Это совьершенно характерныя черта? нет, деталь. Понимаешь? надо
сказать? вот колбы, да? Эти майкроскопи, сделанные в тридцат втором году,
да? Все это вот вокруг: справочники, породы, так? Кость аркеоптерикса,
так?.. И потом открываешь ящик, и он звенит, как на кухне! Это так должно
здэсь быть, хотя это эбсолутно невозможно. У меня на кухне не стоит
майкроскоп, нет. В России так должно быть. Неожиданно. Вот, да? неожиданно.
?На следующий день после того, в который она стала блондинкой, с
неизменным мешком картошки и новыми строгими советами приезжала мама. Всегда
приезжает без предупреждений: проверяет. Вошла в сопровождении таксиста,
который за отдельную плату поднял картошку на этаж; Митю она принципиально
не утруждает: "А зачем? Что мне, денюжки жалко? Мы с отцом и не тратим
почти, все свое, с огорода". Мать посмотрела прохладными глазами на ее
короткие белые волосы.
- Зачем? Блондинок - как собак нерезаных.
Они затащили картошку в комнату, мама прижалась потной щекой к ее щеке,
сказала: "Здравствуй, дочка", - и принялась рассказывать, как у них
обворовали дальний участок, всю картошку унесли, а помидоры не столько
унесли, сколько потоптали. Митя с Ваней были на стадионе. Светлана Ивановна
по субботам ездила к подруге смотреть розыгрыш "Русского лото", поскольку у
них плохо показывала РТР. Возвращалась обычно к вечеру: чтобы молодым не
мешать. Мама торопилась - между автобусами у нее полтора часа, а за полтора
часа нужно и новостями поделиться, и расспросить. Рассказывая, она ходила по
комнате, заглядывала на полки, читала корешки книг. Мазнула пальцем по самой
верхней полке и показала ей приставшую к пальцам пыль. Выслушав про то, как
они живут вчетвером, как тяжело ужиться ей со свекровью, махнула рукой.
- Ерунда. Твоя по крайней мере истерик не закатывает. Аглая Степановна,
царство ей небесное, еженедельно на пол брыкалась, кричала, что я ее
отравила. Сожрет две тарелки борща, бутербродами закусит - и на пол.
На каждый ее рассказ о том, как она осваивает науку выживания, мать
лишь одобрительно качала головой: молодец, молодец, а вот тут я бы немного
не так сделала? И Марина почувствовала такую удесятеренную ярость, что чуть
не швырнула об стену стоявшую на столе вазу - видимо, сказался недавний
терапевтический опыт с колбами. Она поняла, что она категорически,
категорически не согласна с таким взглядом на жизнь, согласно которому, чем
труднее и немыслимее преодолеваемые препятствия, тем полноценнее и праведнее
жизнь, тем больше поводов для того, чтобы говорить себе вечерам: "Молодец,
молодец".
Мама высказала желание сходить к внуку и зятю на стадион, посмотреть,
как они там гоняют мяч, и Марина вдруг придумала, что - ах! - она что-то
забыла на факультете - сепаратор выключить, - нужно сбегать, а то взорвется.
- Так что ты, и в субботу работаешь?
- Не всегда. Правительственный заказ.
Кристоф там, она знала, сегодня он набивает в свой компьютер данные с
контрольных точек. Данные задержали на две недели, должны были привезти
вчера, пока она стояла на вещевом рынке. Их нужно обработать к утру
понедельника, и Кристоф будет сидеть допоздна. Мама пожала плечом: беги, раз
надо. "Наверняка обиделась", - подумала Марина. Со стадиона ей нужно будет
отправляться прямиком на автовокзал, а она любит, чтобы с ней прощались
чинно, по порядку: дочка, зять, внук.
Ветерок приятно холодил голый затылок, и она почувствовала
...Закладка в соц.сетях
