Жанр: Драма
Без пути-следа
...о за тысячи
километров. В любую погоду. В них чувство направления. Вот и традиция - то
же самое. Нет никаких знаков, бездна вокруг и туман - а человек чувствует,
куда ему нужно. А мы все наугад - как врач районной поликлиники: "А что,
если так попробовать?" В нас не осталось этого чувства направления. Поэтому
нас и гонят, как стадо с пастбища на пастбище.
- А было оно когда-нибудь? Чувство направления?
Митя покачал головой.
- Может быть? может быть, и не было. Я не знаю. Не могу понять. Только
знаю, что наугад получается дерьмово: то СССР, то СНГ!
- Подожди! Да помню я все! Бумажные цветы на демонстрации, всеобщий
одобрямс - это ведь традиция, так? Это, по-твоему, лучше, чем то, что мы
имеем сейчас?
- Как же ты не поймешь! Ведь ты говоришь о советской традиции. О
советской! Ее же запихивали в нас насильно, она и не прижилась-то в нас
толком.
- Fuck! А я другой, кроме советской, и не знаю. Я же тебе пытаюсь
вдолбить. Не знаю! Ты сам-то знаешь? В чем она, русская традиция, скажи?
Только в двух словах, без болтовни, знаешь, без болтовни?
- Трудно, - Митя заметно занервничал, как бывает, когда человек теряет
темп в погоне за словом, и нужное слово раз за разом ускользает, и
приходится хватать вместо него другое, похуже и послабее, и впихивать в
безнадежно испорченную реплику, морщась от собственного косноязычия. - У
каждого она своя, Генрих, русская традиция. У бича на вокзале спросишь, так
и у него есть своя. В двух словах, пожалуй, изложит. А вот у нас с тобой ее
нет. Совсем нет никакой. То, что, возможно, подошло бы нам с тобой,
пресеклось?
Генрих хлопнул себя по ляжкам.
- Так мне и не нужно, амиго, никакой традиции. В том числе и русской,
которая у каждого своя, которая пресеклась, которой никогда не было, - не
нужно. Я, слава богу, - гражданин мира, и мне ничего, что меня хоть как-то
ограничит, не нужно.
Генрих спокойно, выдержав паузу, положил ногу на ногу, поправил
штанину, защипнув и оттянув ее аккуратно за стрелку. Впервые за вечер он
посмотрел на Люсю, скользнул задумчивым взглядом по ее коленям, но тут же с
еще большим воодушевлением набросился на Митю.
- Странный ты, Митя, человек, - сказал он. - Ты сочиняешь свою
собственную Россию. Ты былинщик какой-то. Традицию русскую сочиняешь.
Ельцина вот поносишь, будто он тебе в борщ плюнул. Пропил страну, развратил!
Когда она была другой? Когда была трезвой? Не ленивой? Не кровавой когда
была?
- Всегда хотела.
- Но не могла, да?
- А что, если в этом и есть русская традиция? В этом желании? В попытке
преодолеть самое себя?
Генрих удивленно развел руками, готовый выпалить очередную убийственную
реплику, но Люся толкнула Митю плечом.
- Вон Олег твой явился.
Спор прервался. Митя долго не мог найти его взглядом, хоть он стоял в
дверях. Наконец увидел, приподнялся и помахал ему рукой. Олег стремительным
шагом двинулся в их сторону. "А все-таки есть в нем что-то от того Чучи", -
подумал вдруг Митя, глядя, как он идет, вытянувшись по струнке, будто с
большущей линейкой, привязанной к спине, как механически раскачиваются руки.
- Твой проблемоуладчик? - усмехнулся Генрих. - Еще одна традиция?
Люся показала Генриху кулак. Митя лишь отмахнулся.
- Черт побери, Генрих, - буркнул Стас, - удар ниже пояса!
Митя познакомил Олега со всеми. Каждый тщетно попытался потверже
перехватить его юркую ладонь. Стас, встав для знакомства, не стал садиться и
отправился к бару со своей коронной репликой:
- Кому-чего-сколько?
Мужчины заказали водки, Люся попросила сока. Олег пить решительно
отказался.
- Я на секунду, - сказал он и твердо поджал губы. - Переговорим, и я
отчалю. Новый год на носу, а после начнется! Выборы же будут. Бирюков
баллотируется.
Повисла неуклюжая пауза. Слова "выборы" и "баллотируется" прозвучали
как-то неуместно - у Генриха, Вити-Вареника и у Люси на лицах отразилось
некоторое напряжение. Будто к ним внезапно обратились на незнакомом языке.
Олег многозначительно посмотрел на Митю. Митя встал, следом встал Олег, и
они пошли к выходу. Люся подала ему вдогонку пальто.
- Холодно там.
Парочка за столиком перед подиумом потягивала красное вино. Мужчина
пытался говорить. Пепельница была полна.
На улице оказалось действительно холодно, но зато спокойно. Настал
благословенный момент, когда иссяк вечерний час пик, гул и рык сменились
размеренным урчанием. Легкие жадно потянули прохладный воздух.
- В общем, дело обстоит так, - сказал Олег. - Все будет готово через
неделю. Через неделю пойдем за твоим паспортом в ОВИР.
Митя смачно вдохнул. "Теперь спроси, сколько это будет стоить".
- И сколько это будет стоить? - спросил он, стараясь говорить так,
словно уже не раз "решал" подобные вопросы.
- Четыреста, - сказал Олег. - Вообще-то это сейчас штуку стоит. Но
поскольку я обратился?
- Я знаю, знаю, - поспешил заверить Митя. - Штуку стоит, знаю.
Митя опасался, что после горячего спора с Генрихом, после ехидной
реплики по поводу "проблемоуладчика" ему будет трудно обсуждать с Олегом
подобные вещи. Но, к счастью, ничего такого он не чувствовал и довольно
легко переключился с рассуждений о русской традиции на разговор о сумме
взятки. Олег говорил размеренно, собирал слова, как сложную конструкцию,
чертеж которой держал в голове.
- Причем деньги нужны завтра. Завтра днем он ждет меня с деньгами.
Митя по инерции кивнул.
- Завтра.
Олег подтвердил:
- Завтра.
Митя снова кивнул.
- Слушай, - сказал он, немного смущаясь. - А нельзя разве потом деньги,
после того, как?.. Ну? утром стулья - вечером деньги?
Олег отрицательно тряхнул головой и стоял, не говоря ни слова, глядя
прямо Мите в глаза. Митя смущался еще больше, не выдерживал его взгляда.
Сознаться, что у него нет четырехсот долларов и он не знает, где их
раздобыть до завтра, было совершенно невозможно.
- Ты в чем-то сомневаешься? - сухо спросил Олег.
- Нет, нет, - сказал Митя. - А ты сам уверен в этом человеке?
- Я? На все сто. - Он порывисто сунул руки в карманы. - Ты ведь не
первый. К нам уже обращались с этой проблемой. Но твои сомнения я понимаю. К
нам обращались и люди, которых кинули в такой же точно ситуации. И мы им
помогали. Да что за примером далеко ходить!
Руки его выпорхнули из карманов брюк, отогнули борт пиджака, вытащили
паспорт. Митя рассеянно посмотрел в раскрытый перед ним паспорт. В вечернем
синем сумраке он разглядел прямоугольный контур штампа.
- У меня жена, как ты, досиделась, - сказал Олег, пряча паспорт. -
Пришлось суетнуться. Свадьба у нас была семнадцатого декабря, а паспорт ей
выписали через неделю, но задним числом, шестнадцатым. Схема тут отлаженная.
Но я точно так же платил вперед. - Олег пожал плечами, снова сунув руки в
карманы. - И Фомичев сказал: "Извини, Олег, но в этом деле своих не бывает.
Не я завел этот порядок, не мне и отменять". И он прав: система. Для этих
людей нет своих и чужих. Я их отлично знаю. Ты же не стулья, в самом деле,
покупаешь.
?От столика к столику сновали нанятые по случаю женщины, которые должны
перемыть посуду. То тут, то там позвякивали складываемые в горки тарелки и
бокалы.
Люся пристально смотрела в Митин профиль. Он заметил, но так и сидел,
уставившись в зал. Единственным человеком, у кого Митя мог бы занять денег,
была Люся. Она копит на квартиру - у нее есть.
Каждый разговор с Олегом все больше разжигал его. Возможность получить
наконец вожделенный паспорт наполняла его томлением, похожим на сексуальное
томление юности: лучше, если бы за этим нужно было куда-нибудь бежать,
лезть, карабкаться, состязаться в троеборье, что ли, - это казалось
организму более естественным. Вот и желание паспорта пробуждало в нем точно
такие же позывы: лучше бы за ним нужно было куда-нибудь лезть и карабкаться.
- Что он сказал? - спросила Люся, придвигаясь к его плечу.
- Все нормально.
Вслед за думками о паспорте приходили другие - о Ване. У него, должно
быть, теперь совсем мужское рукопожатие. В последний раз, когда он держал
его руку в своей руке, это было в Шереметьеве, он слишком сильно ее сжал,
пальчики сбились в кучу, Ваня поморщился. "Пока, сынок". - "Пока". -
"Смотри, не забудь позвонить, когда мне тебя встречать". - "Да, папа". Ваня
стоял возле матери, как стоял бы возле любой чужой тети. Потом Митя пожал
руку Марине. Она смотрела на него каким-то очень настойчивым взглядом -
пыталась перехватить его взгляд, но он не поднял глаз. Быть может,
собиралась что-то сказать. Сейчас он жалеет о том, что смотрел тогда в пол.
Стас принес водки с тоником. Они с Генрихом затеяли спор о том,
европейцы мы или азиаты.
- Ну что? - снова спросила Люся, подсев поближе. - Колись. Что он
сказал?
- Сказал, деньги надо отдать вперед. Завтра днем.
Они посидели некоторое время молча. В зале совсем стихло, гости
расходились.
- Я пойду, Мить, спать охота. - Люся погладила его по колену. - Петь
сегодня уже не придется.
Она поднялась, показала жестом Вите-Варенику: прибери инструменты.
- Погоди... - Митя поймал ее пальцы, поднялся следом. - Пойдем ко мне?
- А твоя что, на выезде? Опять? - Она удивленно подняла брови. -
Кажется, в пятницу только вернулась? И снова уехала? Под Новый год?
- Да, отправили. Очистные же где-то на севере области прорвало, ты
слышала?
- Н-нет.
- Их лабораторию подрядили пробы отобрать. Так что?
Люся кивнула.
- Пойдем. Ты грустный очень. Или уставший?
Стас вдруг развернулся к ним.
- Ох, поймает вас когда-нибудь благоверная. Геологини, они, знаешь,
какие решительные? Мощные!
Люся перевернула у него над головой стакан. Стас втянул голову, но
стакан оказался пустым. Две сиротливые капли легли на его плешь.
- Бесцеремонный ты тип, - сказал Митя. - А еще саксофонист!
- Бесцеремонный, - согласился Стас. - Но только когда пьяный. А завтра
мне будет стыдно. Я буду порываться просить у вас прощения. Но не попрошу,
еще чего! И буду играть как бог.
- Специально приду послушать.
Они оделись и вышли. Люся взяла его под руку:
- Можно? Никто не засечет, как в прошлый раз?
Люсина грудь сквозь его и ее пальто прижалась к Митиному локтю. Стены
домов, слева и справа от них растущие к темному небу, погружающаяся в
чернила перспектива прямого и длинного проспекта? Как можно было бы
насладиться всем этим, если бы было между ними по-другому, по-настоящему,
без паразитирующей на его жизни ностальгии. Безумные мысли толкались в
голове: закончить дурацкую игру, взять и рассказать ей правду, сознаться,
что нет никакой Марины, рассказать про Ваню, про Кристофа, про Осло? Митя
плотнее прижал ее руку локтем, подумал: "Люська, Люська, прости меня.
Заблудился я совсем". До припаркованного на углу такси было недалеко. Через
несколько шагов она вдруг сказала:
- Мить, деньги ты можешь взять у меня. Завтра утром сниму с книжки.
Люськин блюз
- Сука! - Это слово она проговаривала как положено - хлестко, не
по-женски зло.
Фонарь еще раз сморгнул и уронил тусклый желтый луч. И тут же подвал,
вспыхнувший было щербатыми стенами и черными тенями, ушел во мрак.
Заканчивался заряд батареи - в самый неподходящий момент. В самый что ни на
есть неподходящий момент.
- Ой-ей-ей, - вздохнула она нараспев.
Подобрав до самых бедер свое концертное - рабочее, как она его
называла, - платье, Люся спустилась по гулким бетонным ступеням. По поводу
того, почему в коридоре подвала после ремонта не включаются лампы, Арсен
что-то говорил, но запомнились только армянские ругательства - и те
приблизительно, на слух. Ей понравились эти фразы, похожие на застрявший в
горле барабан. Она вообще любила слушать иностранные ругательства. Ей
казались забавными эти клокочущие абракадабры: ругательства-бессмыслицы,
ругательства, лишенные грязной начинки, - лишь голая энергия непристойности.
От фонаря было мало толку, но все же она плескала жиденьким светом по
сторонам, чтобы отпугнуть крыс. Когда в темноте за спиной затонули
ступеньки, она принялась напевать.
"Не сняв плаща, не спрятав мокрый зонт, не расчехляя душу?"
Блюз почти созрел. Целый день она напевала его про себя. В такие дни
она бывает рассеяна, Митя называет ее "полу-Люся" и забирает из ее рук
стеклянную посуду. Блюз почти созрел, томил, повис в голове, словно тяжелое,
готовое сорваться яблоко. Она любила такое состояние. Когда в голове висит
блюз. Давным-давно, еще когда была с Генрихом, она поделилась с ним. Они
лежали, смотрели на луну в распахнутом окне, курили. Было хорошо лежать,
курить, смотреть на луну. Луна рассеянно смотрела на лежащих в кровати
людей, люди рассеянно смотрели на луну. И Люся напела Генриху свой блюз. Он
выслушал молча, выбросил "бычок" в окно и сказал:
- Я в принципе не понимаю, зачем петь блюзы по-русски? Бывают, конечно,
исключения, но? Извини.
Больше она к этому не возвращалась. Возможно, теперь он изменил свое
отношение к блюзам на русском. Как-то он обронил: "Может, попробуем твои?"
Но она ответила, что давно ничего не сочиняет да и старое забыла. Многое она
и вправду успела забыть.
Гражданин, с которого начался этот ее блюз, был, скорее всего, одиноким
пенсионером, гуляющим перед сном. Хорошо сохранившийся - самому себе в
тягость сохранившийся пенсионер. Взял зонт и пошел по улицам. На кухне у
него лабораторная чистота, мебель натерта полиролью с запахом персика,
тапочки вы-строились в шеренгу, ждут его возвращения. По крайней мере таким
она его придумала. Гражданин сидел в плаще, опершись на ручку зонта, с
которого вовсю стекал дождь, и старался не чавкать ботинками в разлившейся
под столом луже. Он был прям и выверен, ни одного случайного угла. Отставной
генерал, решила она. Люся как раз вышла к микрофону и, оглядев зал, заметила
его - ей пришлось махнуть Генриху, чтобы проиграл вступление "Dеad Road
Blues" еще раз: сбилась.
Он просидел в "Аппарате" не больше пяти минут. Посмотрел на лужу под
столом и вышел.
"Не расчехляя душу?" Следующие две строчки она забыла.
- Крыски, вам нравится?
Крысы часто бывают ее первыми слушателями. Хвостатые тени мелькали под
трубами, перебегали коридор впереди в желтых кляксах света. Нужно попросить,
чтобы потравили. В последние дни их заметно прибавилось. То ли уборщица
экономит на отраве, то ли крысы к ней привыкли. Хотя, с другой стороны, эти
хвостатые тени держат ее в тонусе.
"Не расчехляя душу". Никак не могла вспомнить следующие строчки. Люся
точно помнила, они были - и ей нравились. Она сочинила их вчера, в
сигаретном дыму, под горькие глотки водки с тоником, во время спора,
завязавшегося между Митей и Генрихом. Спор был затяжной, водки с тоником
было выпито много. Потом появился этот Олег. Наверняка негодяй, но почему-то
решил помочь бывшему однокурснику. А потом они поехали к Мите. Потому что
его загадочной геологической жены опять не было дома, потому что как-то
сбивчиво тикало сердце и, конечно потому, что у Мити опять был такой убитый
вид, будто он упустил свой поезд на транзитной станции?
- Сука! - сказала она опять, на этот раз задумчиво и грустно.
Обходя бурые лужи, в которые падали капли с потолка, она старалась
светить под трубы, себе за спину, и тогда не было видно, куда ступать.
Каблуки неуверенно царапали по бетону. Лужи наконец закончились, и она могла
идти, светя себе под ноги. В принципе, она довольна этим подвалом. Здесь до
нее не так-то просто добраться. Вот только крысы. Постепенно Люся научилась
жить с крысами. Учуют страх - могут напасть, это она запомнила
крепко-накрепко. Надо же, единственные слова матери, которые остались в
памяти. Ей было шесть лет, она играла возле лестницы со своей куклой Катей,
как вдруг из угольного подвала с истошным криком, в белом облаке хлорки
выскочила баба Зина. Люся не сразу узнала ее, таким неожиданно звонким был
ее голос, обычно скрипящий, хрипящий и булькающий. Баба Зина широкими шагами
мчалась через двор. Хлорное облако вылетало из полупустого мешка, которым
она размахивала во все стороны - наверное, не догадываясь бросить. А следом,
изогнув по-собачьи хвосты и высоко поднявшись на быстро семенящих лапках,
бежали крысы. Их было пять или шесть, но казалось, что они заполонили весь
двор. Они мелко лязгали зубами и время от времени стремительно, будто их
выстреливали, выпрыгивали вверх. Тогда с неожиданной прытью баба Зина
шарахалась от их бросков. Они потом вернулись к себе. Походили туда-сюда,
пошевелили усами, глянули своими черными бусинками в сторону ворот, за
которыми яростно материлась баба Зина, и ушли в подвал. Их покатые спины,
припудренные белым порошком, сверкали под солнцем. На лестнице стояла мать
и, резко отряхивая мокрые руки, кричала через двор бабе Зине:
- Учуют страх - могут напасть! А ты как думала?!
Ночью Люсе снилось, как крысы средь бела дня гуляют по двору,
поднимаются по ступеням, чему-то смеются, собравшись в тесный кружок, курят
и открывают о железные перила пиво.
Идти было недалеко, до газового вентиля и направо. Фонарь гас и, когда
она его встряхивала, ронял на черный бетон тусклые желтые пятна.
- Все, крыски, концерт окончен.
Дверь бывшей бытовки бледно освещалась через крошечное слуховое окно в
тупике слева. Окно протыкало тротуар прямо под фонарем, и черные тени
прохожих проносились в нем, как мимолетные затмения. На двери, как в
голливудских фильмах про шоу-бизнес, - большая золотая звезда. Рисовала
собственноручно, получилось немного криво. Витя-Вареник держал банку с
краской и качал головой. "Ну, Люська, ты экстремалка!" Возле двери к стене
привинчена выпуклая, как на вагонах, табличка с таинственным словом
"дефектоскоп". Один из самых старых и любимых экземпляров ее коллекции.
Однажды ночью, переодевшись во все черное, как ниндзя, она пробралась в
железнодорожное депо, над которым по железному мостику каждое утро ходила в
консерваторию, и сняла эту приглянувшуюся ей табличку с вагона. Табличка
упала, оглупив ее, разбудив сторожа в дальнем конце депо. Сторож побежал за
ней, припадая на одну ногу и призывая какую-то Белку. Белки, на Люсино
счастье, поблизости не оказалось, и она ушла через дыру в кирпичном заборе.
То был не самый ее опасный поход за трофеями, но почему-то вот зацепился,
запал. Быть может, внезапным ужасом, рожденным упавшей табличкой, или
жалостью к сторожу, гнавшемуся за ней, так тяжко припадая на ногу, или
резкой сменой запахов: после жирного мертвого запаха мазута в депо - запах
сирени в переулке, в который она нырнула, выскочив наружу.
Внутри ее каморки светло до рези в глазах. Как во рту на приеме у
стоматолога. Она покупает самые мощные лампы. Лоснятся всевозможные
таблички, рассыпанные по стенам, на столе ноты и англо-русские словари.
Облезлый буфет со стеклянными дверцами заполнен туфлями. Люся прикрыла дверь
поплотнее и пнула лежавший прямо у порога фанерный щит "Осторожно, идут
стрельбы". Щит отскочил к буфету, но все равно остался лежать весьма
неудобно. Она выключила окончательно ослепший фонарь и прошла к трельяжу.
Медленно опустила голову и смотрела в глаза своему отражению - исподлобья,
пристально, будто ожидала увидеть там что-то важное.
- Переживая дождь, как нехороший сон, - вдруг вспомнила она и
отвернулась от зеркала.
Точно! В тот момент она смотрела на Митю и ни с того ни с сего
вспомнила, что ей прошедшей ночью снился страшный сон: они приходят к нему
домой, а там, почему-то в шкафу, почему-то в странной брезентовой накидке,
сидит Марина, его жена? и они бегут сквозь вату сна, Марина догоняет.
"Потому что она всегда бегала по утрам", - кричит Митя? и когда наконец
Марина настигает их, они оборачиваются, и оказывается, что за ними гналась
вовсе не Марина, а Люськина мать, трезвая, с накрашенными алой помадой
губами, которой к тому же перепачканы ее руки, в одной руке кухонный нож, в
другой недочищенная картошка?
Точно: "?Переживая дождь, как нехороший сон". Оставалась четвертая
строчка. "Не сняв плаща, не спрятав мокрый зонт, не расчехляя душу?
Переживая дождь, как нехороший сон, пережидая жизнь, как вечерок досужий".
"Записать, что ли?" - в который раз подумала она, но в который раз не
стала.
После того как мать вернулась с улицы и прогнала ее, Люся поселилась
здесь, в подвале "Аппарата". Впрочем, все выглядело не совсем так: она ушла
не из-за того, что мать ее прогнала. Когда, вооружившись картофельным ножом,
та вбежала в комнату - "Вали на х.., отродье африканское!" - Люся уже стояла
в дверях с чемоданом и дорожной сумкой, Витя и Генрих с ее коллекцией в
коробках ждали внизу. С ножа отлепилась и шлепнулась на чемодан картофельная
очистка. Наверное, мать помогала кому-то на кухне. Наверное, обсуждала у
кухонного стола, обитого алюминиевым листом, мятым и сальным, судьбу своей
жилплощади. Наплывал запах жарящейся картошки, слышалось потрескивание
масла. Поодаль в проеме кухонной двери, возбужденно урча, топтались зрители:
пырнет или нет? И Люся удивилась: а что, собственно, до сих пор держало ее в
этом кирпичном муравейнике?
Потрескивало масло - каждый день потрескивает масло: кто-нибудь жарит
картошку или яичницу. Или сосиски. Или колбасу. Она будто выпрыгнула в
промозглый ноябрьский воздух и оттуда взглянула вниз, сквозь прозрачные
крыши. Перегоревшие лампочки от пыли стали каменно-серыми. Перед мутным
окошком плавают мелкие блеклые мухи, и время от времени большая изумрудная
муха, тяжело гудя, прошивает их сонные эскадрильи и скрывается за поворотом.
Кто-то, застегнув все пуговицы на пальто, пытается незаметно для соседей
пронести мимо кухни бутылку. За приоткрытой дверью хнычет очередной сопливый
неудачник, которого угораздило родиться в Бастилии, в переулке Братском, 24.
В коридоре сказали: "Да х.. че будет. Нож тупой". Добавили: "Люська ее
запросто скрутит, я те грю".
- Вали, пока, сука, целая! - выдохнула мать.
Люся немного замешкалась, но лишь потому, что мать загораживала проход.
Задержав дыхание, чтобы не вдохнуть острого, как запах зверя, бомжицкого
запаха, исходившего от матери, Люся прошла мимо и потащила следом дорожную
сумку на колесиках. Сумка уперлась матери в колено.
- Вали давай!
- Отойди, сумка не проходит.
- Что? Я - сука?!
- Сумка, говорю, не проходит.
- А?
И мать помогла вытащить сумку за порог.
Так и простились.
Стас говорил: "Башню сорвало, Люсь? Почему бы не снять квартиру?".
Тогда в каждом бродил кураж, часто пили и часто смеялись. Отыграли первый
концерт в клубе "Аппарат", выступили на радио. Строили планы и собирались в
Москву. Тогда впереди ласково мерцали звезды и элегантные бутылки
благородных оттенков. Вспоминая свист и аплодисменты в только что
открывшемся "Аппарате", легко было мечтать о легкой сытой жизни. Легкая
сытая жизнь под голодные горькие песни?
Даже Арсен, когда она объяснила ему, что хочет обустроиться в подвале,
крутанул пальцем у виска. Витя-Вареник говорил: "Это, конечно, все в тему,
сестрица, но на хрена тебе это?" Тогда все, особенно Витя-Вареник, говорили
о блюзе, как о только что принятой вере. И сдержанный Стас, и Генрих,
недавно потерявший место в джазовом квартете из-за той шумной истории, когда
он за кулисой ударил подвернувшимся под руку фаготом провалившего
выступление пьяного трубача: фагот принадлежал директору филармонии.
Особенно же искренне отдался блюзу Витя-Вареник, гитарист-любитель: "Сняла
хату - и живи, как люди. Человек блюза - не псих, понимаешь? Живет плохо, но
мечтает жить хорошо, понимаешь?" Она ничего не стала им объяснять. Все равно
- спросят, а сами не дослушают. Ее слушают, только когда она поет, что, в
принципе, странно: каждый новый блюз она подолгу переводит с дюжиной
словарей, разыскивая специфические негритянские словечки, а среди слушателей
вряд ли собирается больше одного-двух знатоков английского за раз.
Зато ей часто приходится выслушивать других. Ее пытаются урезонить,
уговорить, обучить здоровому образу жизни, спасти от очередной фатальной
ошибки. Она терпеливо слушает. Слушает - а мир, ясный и понятный, смирно
стоит перед ней, не шарахается, дает себя разглядеть и потрогать. "Люська, -
говорит наедине Генрих на правах бывшего. - Перестань над собой
экспериментировать, ты же не лягушка. Хочешь, пропустим через тебя ток - но
зачем же селиться в подвале?" Как бывший Генрих идеален. Никаких
двусмысленностей при посторонних, никаких домогательств от нечего делать.
Даже Стас и Витя-Вареник, появившиеся в "Аппарате" уже после того, как между
ними все было кончено, ни о чем не догадываются. Генрих -образцовый мужчина.
Наверное, она не умеет любить образцовых мужчин. Жаль, что она так и не
почувствовала с ним того, что чувствует с Митей.
До того как он вернулся из длительного небытия, мужчин в ее жизни было
много. Перелетная жизнь, на бегу, с похмелья, развлекала ее. Она влипала в
невероятные истории, она сходилась с невозможными типами. Однажды ее
угораздило переспать с заезжим столичным диджеем, который наутро,
протрезвев, обвинил ее в краже микрофона и дал в глаз. "Эх, Люська, разве
можно так несерьезно? - Это уже
Стас. - Разве можно спать с диджеями?! Ну, в крайнем случае
...Закладка в соц.сетях
