Жанр: Драма
Без пути-следа
...я с могильным холодком, но тут же
мысленно обругал себя: "Не позовите, а позови!"
- Ушел Олег, нет его, - сказала женщина тверже, видимо, разглядывая его
в глазок.
- В шесть утра? Куда же? На утреннюю пробежку?
Эту свою реплику он оценил как полный провал. Так оно и оказалось.
- Сейчас я устрою тебе пробежку! - сказала женщина. - Сейчас я в
милицию позвоню! - Говорила она негромко, но страстно. Будто не разбудили ее
внезапным звонком в шесть утра, будто не спала она в теплой постели, всю
ночь готовилась, медленно вскипала - и вот дождалась. - Ты что там, крутой
такой, да, людей вот так запугивать? Я на таких, как ты, быстро управу
найду! Не боишься ментов, так мне есть к кому обратиться, понял? Будут тут
всякие ходить, пугать!
Митя и не предпринимал попыток что-либо возразить. Прервать этот
огненный монолог было невозможно.
- Я заявление на всех на вас подам!
Энергия истерики в этой женщине, скрытой за рейками с облезлым лаком,
была так велика, что могла пройти насквозь, как шаровая молния. Поняв, что
тут ничего не поделаешь, Митя стоял, прислонившись к перилам, и слушал
возмущенную дверь.
- Разве Олег виноват, что ваш кандидат не прошел?! Разве виноват?! Да,
вы ему платили за то, чтобы он этим занимался! Но он же гарантий никаких не
давал! Кто это может гарантировать?! Что за беспредел?!
Поняв то, о чем она говорила, Митя раскрыл рот от восхищения: Олег
сочинил бесподобное алиби. Мало того, заставил ее поверить. Его мастерство
было неоспоримо. Этот человек - вчерашний Чуча, который спьяну засыпал в
обнимку с унитазом, - за эти годы хоть и не сделался заместителем директора
гостиницы "Интурист", зато стал виртуозом обмана. Митя вспомнил о своем
довольно продолжительном и сложном опыте. Он вдруг понял, как много общего у
них с Олегом: они оба не могли обойтись без обмана. Обоим обман был
необходим, на нем все держалось - без него рушилось. И почему именно Олег
должен был разрушить его, Митин, обман, он тоже понял, слушая отповедь из-за
закрытой двери. Все произошло точно по тем же законам, по которым неумолимо
гаснет и рассыпается в прах игра самого талантливого новичка, стоит выйти на
сцену матерому заслуженному старику.
Кем бы ни была эта женщина за дверью - а скорее всего, это была его
жена, - Олег и ее сделал участницей представления. Он выстраивал свою игру
гораздо продуманней, чем это делал Митя с Люсей. После самого неудачного
поворота сюжета все-таки оставался тот, кто верил, сопереживал, смотрел
ласково.
- Думаете, вам все можно?! Это ж где такое видано, а?! В свободной
стране живем, между прочим! Он же тратил эти деньги, а вы как думаете?!
Тратил на ваши же дела! Ну, так что теперь, если ваш кандидат не прошел, так
и деньги назад, а? И деньги назад? Что за беспредел?!
Внутренняя логика последних ее фраз, этого повторяющегося вопроса
заставила ее несколько снизить плотность И Мите удалось ввернуть:
- Уважаемая, вы, наверное, меня с кем-то путаете. Меня Митя зовут -
может, Олег обо мне говорил? - Дмитрий?
- Да знаю я, кто ты! Что ты меня стращаешь! Подумаешь, пуп земли! Если
заместитель Бирюкова, так все можно?! Дмитрий! - передразнила она. - Видали
мы таких Дмитриев гребаных! И таких заместителей!
Митя беззвучно зааплодировал. Дверь в глубине тамбура закрылась. Он
постоял немного, полный восхищения перед мастерством Олега, и спустился
вниз.
Толик сказал:
- Хрен с тобой. Раз уж приехал, не уезжать же вот так.
Лицо его осенил азарт. Митя ничего не ответил.
Толик оставил его сторожить подъезд, а сам уехал. Скоро он вернулся с
гвоздиками и тортом.
- Идем.
Митя молча последовал за Толиком. Похоже, максимум, на что он мог
рассчитывать, - второстепенные роли в благородной тени корифеев.
Они поднялись на этаж.
- Держи.
Отдав Мите торт и цветы, Толик ухватился за торчащую кнопку звонка и со
всей силы дернул ее в одну, потом в другую сторону. Кнопка хрустнула и
осталась у него в руках. Он забросил ее на верхнюю площадку и позвонил к
соседям.
- Реквизит, - скомандовал он.
Митя отдал ему гвоздики и торт. Толик отошел на такое расстояние, чтобы
в глазок были видны и перевязанная шпагатом с бантиком коробка, и празднично
задранный вверх букет.
- Вам кого? - спросили через некоторое время.
- Доброе утро, - сказал Толик с каким-то голубиным воркованием в
голосе. - Извините, если разбудили. Мы вообще-то к вашим соседям пришли.
Хотели вот поздравить товарища, сюрприз ему сделать. У них же праздник. А
тут у них какие-то гады звонок сломали.
Митя с удивлением выслушал его гладкую, без обычных "кэ че", речь. Ключ
прокрутился в двери, выглянула соседка, женщина лет пятидесяти. Не
переступая порога и цепко держа запахнутые на груди полы халата, она
посмотрела на оторванный звонок, сказала:
- Надо же, и правда? Вот гады. А Оля вот только что с кем-то долго так
разговаривала. Может, они?
- Да вы что? - Толик озабоченно оглядел лестничную клетку. - Много
всяких психов на свете. А давайте вы к ним постучитесь, а мы тут в сторонке
встанем. Он нас никак не ждет. Давайте сюрприз сделаем.
- Конечно, конечно. - Соседка открыла дверь тамбура пошире и впустила
их вовнутрь. В тамбуре было темно. Они прошли и встали бочком в уголке. - В
наше время дружеские отношения такая редкость.
- И не говорите, - согласился Толик, с чувством махнув рукой, и перешел
на доверительный шепот: - Все готовы друг друга слопать, аж жить противно.
- Увы.
Не отпуская полы халата, она постучала в дверь Лагодиных свободной
рукой.
- Оленька, это я!
Послышались шаги и короткое металлическое чавканье ключа в замочной
скважине.
- А какой у них праздник? - спросила соседка шепотом.
Но дверь уже открылась.
Толик поставил ногу так, чтобы помешать захлопнуть ее. Торт и гвоздики
он сунул соседке, оторопевшей от неожиданности и машинально схватившей все,
что прилетело к ней в руки. Халат распахнулся, и, целомудренно прикрывшись
коробкой с тортом, она попятилась в свою квартиру.
- С Новым годом, с новым счастьем, - сказал Толик голосом телеведущего
и, входя в квартиру Лагодиных, немедленно перешел на свой обычный корявый
язык. - Оля, нам, кэ че, проблемы не нужны. И ты себе тоже проблем не
создавай. Нам пока что поговорить надо.
С ее лица смотрели не настоящие, будто из чьей-то фотографии вырезанные
глаза. Оля стояла как-то очень угловато и неудобно, порываясь то к входной
двери, то к телефону, висящему на стене. Она принялась кричать, но крик
оборвался, так и не успев развернуться: Толик ударил ее в живот. Она утробно
екнула и осела Мите на руки.
- Закрой дверь, - сказал Толик, и Митя закрыл, толкнув коленом.
Толик стремительно прошел по прихожей мимо зеркала и свернул в сторону
кухни. Пока Митя тащил корчащуюся, шумно сопящую от боли Ольгу, Толик пошел
по квартире. Комната, в которую Митя втащил Олю, выглядела безысходно. Из
мебели в ней оказались диван, стол и три стула. Зато ее наполняли пустые
трехлитровые банки, монитор без системного блока, горшки с геранью, стоящие
прямо на полу, пачки из-под чипсов, стопки газет и клочья свалявшейся пыли,
покатившиеся прочь от Митиных ног.
- Откуда ты взялся, урод? - выдавила из себя Ольга.
Митя усадил ее на диван, и тут же из соседней комнаты его позвал Толик:
- Иди сюда!
Митя вошел. Низко развалившись на раскладушке, спиной к стене сидел
Олег. Его белые руки лежали на простыне, как связанные в пучок веревки. Лицо
у Олега отсутствовало - это зрелище прожгло Митю животным испугом, но он
заставил себя всмотреться. Он видел кожу, облегающую череп, с тенями и
бликами в положенных местах, видел сухие с белесым налетом губы, прикрытые
веки с остренькими волосками ресниц, даже микроскопические волоски на
кончике носа. Все это он видел, но это уже не составляло человеческого лица.
Олег был одет в сорочку с длинными рукавами, штанов на нем не было. Митя с
отвращением посмотрел на его безволосые ноги, вытянутые на середину комнаты,
и вспомнил, как пьяный Чуча лежал в туалете общежития, вот так же вытянув
ноги к противоположным кабинкам. Тогда это было весело?
Нужно было развернуться и выйти. Но какое-то странное любопытство,
паразитирующее на страхе, цепко держало его на месте. Это было любопытство
ко всему страшному и отталкивающему. Митя стоял и жадно разглядывал этого
человека, бывшего однокурсника Чучу, так искусно и цинично обманувшего его,
так бойко насочинявшего целую новеллу вранья. "Боже, - думал Митя. - Вот это
им двигало?" Олег поморщился, не открывая глаз, и испортил воздух. Но это
уже было все равно. "Обманул, и здесь обманул. Спрятался, гад. Наверное,
укололся, когда я болтал с его женой".
Митя и не заметил, как Толик выходил. Теперь он подошел сзади, махая
перед носом ладонью.
- Фу! Пердит, что ли? Смотреть тут особо не на что. Бесполезняк, это я
тебе сразу говорю.
- Что? - тихо переспросил Митя.
Он испугался, что Олег может расслышать? открыть глаза? подняться и
заговорить.
- Ооо, брат, - усмехнулся Толик. - С такими нервами лучше дома сидеть.
Телек будешь забирать?
- Что?
- Телевизор будешь забирать? Здесь больше взять нечего. И то, блин, на
четыреста баксов телевизор вряд ли потянет, максимум - двести. Старый совсем
телевизор. Слушай, я с тебя тащусь просто, Митя. Как ты умудрился наркоману
поверить? Вот этого члена тряпичного... - Толик показал пальцем на Олега. -
Ты за зама Бирюкова принял?!
В дверь позвонили. Требовательно и протяжно.
- Оленька! - послышался из тамбура голос соседки.
И следом, после второго звонка:
- Откройте, милиция!
Толик печально покачал головой.
- А этого я, бля, не учел, - сказал он разочарованно. - Навык уже не
тот. Надо было и соседку сюда.
Он оживился, на цыпочках бросился в комнату, в которой лежала на диване
Ольга.
- Соседка не знает? - зашептал он. - Э! Хватит страдать, уже прошло
давно. Соседка знает?
- Нет, - ответила, всхлипнув, Ольга.
- Менты? Уже цепляли вас, нет?
- Нет.
- Кэ че, так. Открываешь и говоришь, что мы его знакомые. Типа школьные
друзья. Да. Он устал вчера, спит. Мы ждем, пока проснется. Сегодня?
че-нибудь, ну? юбилей вашей свадьбы. Никакого заявления, ты поняла?
- Пятого мая, - сказала она.
- Чего?
- Пятого мая. Свадьба у нас была пятого мая, - повторила Оля и зарыдала
в голос.
- Тихо, - зашипел на нее Толик. - Всех вломишь, дура! Твой же хрен
уколотый лежит. Вставай, вставай и иди к двери. Вставай!
Послышался скрип дивана.
- Морду вытри! - скомандовал ей Толик, подведя ее к ванной, а Мите: -
Его положи по-человечески, укрой чем-нибудь.
Ольга в ванную не зашла. Утерлась сгибом локтя, всхлипнула, глотая
недоплаканные слезы и рвавшийся из горла вой, и шагнула в сторону двери.
Толик с Митей сели на кухне, наблюдая в зеркало, висящее в коридоре, как в
квартиру вошла с гвоздиками и тортом испуганная соседка, а за ней - два
милиционера.
Эпилог
События в последнее время били дуплетом, норовили улечься попарно в
один день.
Сегодня наконец он смог расплатиться с Юсковым и решил не тянуть.
Только что уволившись из "Югинвеста", Митя шел вниз по Халтуринскому,
впервые переживая эту щекочущую нервы свободу - свободу безработного. На
плече его была спортивная сумка, а в ней нехитрый скарб, что оседает на
рабочем месте у любого охранника: чашка, тарелка, полотенце, мыло с зубной
щеткой и главное - тапочки, привилегия старослужащих в любой казарме,
свидетельство того, что у их владельца есть время, когда он может комфортно
переобуться в домашнюю обувь, предаться безделью - а службу будут тащить
молодые, они будут выскакивать к воротам, если нагрянет в неурочное время
какая-нибудь начальственная шишка. Еще не зная, какую будет искать работу,
Митя решил, что больше не пойдет в охрану.
И это тоже было ново: ведь никакой другой работы, кроме как ходить с
пистолетом на боку и открывать дверь, встречая босса, Митя не знал.
Толик пожал ему руку на прощание.
- Чем займешься?
- Не знаю, но что-нибудь придумаю.
- Кэ цэ, большому кораблю большое плаванье. Ясен пень, высшее
образование, университет! Можешь в крутой магазин продавцом, можешь в
"Регату" грузчиком. Они только с высшим образованием берут.
Об этом Митя не думал. А пытался думать о том, хороший ли человек
господин Рызенко. Несмотря на то что проработал на него десять лет, Митя
вдруг понял, что не знает этого.
Они столкнулись, когда Митя забирал трудовую книжку. Кадровыми
вопросами в банке, не доверяя их никому, заведовала Лариса, личный секретарь
Рызенко, эффектный трудоголик с красивыми рыжими волосами. Кабинет ее был
смежным с кабинетом председателя правления, и Рызенко предпочитал входить к
себе именно через ее дверь. Он зашел как раз в тот момент, когда она
протягивала Мите карточку, чтобы тот расписался. Что-то толкнуло ее сказать:
- Вот, Михаил Юрьевич, увольняется человек. Проработал, страшно
сказать, с года основания банка.
Рызенко посмотрел на Митю и, не сказав ни слова, прошел дальше, в дверь
своего кабинета. Лариса отчеркнула своим идеальным ногтем строчку, на
которой Мите следовало расписаться, он расписался и вышел. Перед глазами его
стояло лицо Рызенко, повернувшееся к нему, чтобы тут же безразлично
отвернуться. Как в игре на внимательность, когда показывают и переворачивают
картинку, требуя перечислить нарисованные на ней предметы, Митя спрашивал
себя: что, что он видел в том лице? Но так и не смог ничего назвать. А ведь
когда-то, в те времена, о которых с такой тоской вспоминает Толик, все в
Рызенко было понятно: удачливый и легкий, стремительно богатеющий человек в
полном расцвете сил. Понятно было и выражение его лица, когда он, резко
остановившись, подмигивал, указывая на проплывший перед ним зад начальницы
валютного отдела. Признаться, тот втиснутый в узкую юбку зад и впрямь внушал
почтение, как обтянутый сафьяном фолиант. Тогда многое выглядело понятней,
чем оказалось на самом деле.
"А ведь, скорей всего, - думал Митя, - он человек хороший. Просто всему
свое время, и всему свои люди. Я - не свои люди, со мной совершенно не
обязательно быть хорошим или плохим. Мы путешествуем разными классами, вот и
все".
В этих размышлениях Митя дошел до перекрестка и остановился у проезжей
части, дожидаясь зеленого света. Мимо ехал грузовик с огромными пластиковыми
окнами в кузове, а следом - старенький бирюковский "Вольво". Все окна в
машине были открыты настежь. За рулем сидел человек-пулемет Костя, такой
сосредоточенный, будто держал на мушке уходящую цель. На заднем сиденье,
откинув на спинку безвольную голову, покачивающуюся, как мяч на воде,
развалился Олег. Глаза его были закрыты - Митя вспомнил, что в прошлый раз,
когда он смотрел на Олега, в отключке лежащего на раскладушке, глаза его
тоже были закрыты. Рядом с Олегом сидел очень лопоухий пожилой мужчина и, с
отчаянием глядя ему в лицо, что-то говорил. Видимо, Косте - тот вдруг
раздраженно дернул плечами, и "Вольво" с визгливой пробуксовкой рванул
вперед, в обгон грузовика. Мужчину, сидящего возле Олега, швырнуло назад.
"Отец", - догадался Митя.
О том, кусок какого действа выхватил он, стоя на переходе, и что могло
означать увиденное, Митя, конечно, подумал, но весьма лениво. Ни Олег
Лагодин, ни Вадим Васильевич Бирюков - его несостоявшийся патрон - больше не
занимали его. Даже тех четырех сотен долларов больше не было жаль: мизерная
плата за столь ценную науку. Не подобрав подходящего сюжета, он лишь
посмотрел вслед уносящейся машине, как посмотрел бы вслед Олегу, если бы в
тот день возле Ворошиловской ПВС прошел мимо, привычно сделав вид, что не
заметил.
- Дело тридцать один двадцать, прошу в зал!
Имевшие отношение к "тридцать один двадцать" встрепенулись и тихой
калякающей стайкой потянулись вглубь, к лестнице. Рядом с мягким стуком
сложились освобожденные от задов седушки. Тела пересекли вестибюль, на смену
им на освободившиеся места поспешили другие тела. Седушки заскрипели и
завздыхали под их задами.
- И вот она, представляете, как кинет этими котлетами мне под ноги:
"Жрите!" Представляете, "жрите!", кричит. Котлеты все по хате!
- Да-а-а? Повезло. А сын что?
- А что сын? Сын? При чем тут сын?
Иногда разговоры сливаются в тихий баюкающий гул, вялый поток, из
которого время от времени выплывают отчетливые слова. "Судья... Статья...
Штраф..." То с одной, то с другой стороны наползают обрывки разговоров,
чужие беды, выхваченные из мрака произвольно, как кусок скалы на повороте
горной дороги, вспыхивают?
?кусок скалы вспыхивает и тут же гаснет: фары пролетают дальше. А его
выступы и скачущие тени еще живут в глазах, дорисовываются на клеточках
сетчатки. Валится навстречу ночь, хлопает черными крыльями перед лицом. И
монотонно бубнят спрятанные под капотом бубны, пробудившие исступленную
магию движения. Бормочут, заговаривают столпившиеся в темноте скалы.
Работают, распаляются, превращают опасный полет в верный путь к спасенью.
Туда, туда - туда, куда убегает нетерпеливое эхо. То ли от страха, то ли
восторга трещит в висках. Прочь, прочь по горной роковой дороге! Мчи, Мерани
мой, несдержим твой скач и упрям! Бубны бубнят, бубны гудят, как копыта.
Стонет, кричит под одержимыми копытами зяблая ночная земля. Так - это
по-нашему, только так: вдоль обрыва, по-над пропастью, без пути-следа! А то,
что осталось позади, пусть догорает на клеточках сетчатки: не жалко, новый
мир, неведомый и небывалый, падает в распахнутые глаза - но тоже лишь на
миг, чтобы умереть на лету. Не жалко, не жалко!
- Да-а-а, жаль, жаль, что у вас свидетелей нету.
- Как же нету? Я же ж вам говорю: весь двор слышал.
- Так то слышал, а рядом кто стоял? Нет. Скажут: может, кино какое
включено было. Стало быть, нет свидетелей.
Вынырнув из дремы, Митя жадно вдохнул, будто и впрямь только что летел
сквозь ночь, отворачиваясь от хлесткого ветра. Открыл глаза, принялся
усердно рассматривать вестибюль суда, долговязого судебного пристава, уныло
наблюдающего за толпой, перебрал каждого из сидящих и стоящих, еще раз
прочитал аршинную надпись над головой пристава: "Залы ? 2, 3". Сон отступил,
на прощанье неприятно оцарапав глаза.
Так всегда: когда непременно нужно поспать, приключится бессонница, а в
такие неподходящие моменты нахлынет сонливость. Это всегда было волнующим
моментом: что будет послано сегодняшней ночью? Даже в других людях он
высматривал не только те обычные качества, которыми принято очерчивать
человека: комплекция, интеллект, обаяние, характер, - но всегда старался
угадать, хорошо ли этот человек спит. Всю жизнь он охотится за сном, ждет
терпеливо в засаде на потеющей, кисло пахнущей подушке, изматывает себя
долгими дневными погонями, сочинив для отвода глаз какое-нибудь пустое
занятие. И все для чего? Чтобы с утра идти в "Югинвест", смотреть в мониторы
на беззвучные черно-белые "мерседесы", ходить с пистолетом на боку, зная,
что никогда не доведется из него стрелять, даже в мишень; не доведется во
славу императора Чжуаньцзы, о котором так и не удосужился прочитать ни
строчки, пальнуть в воздух от полноты чувств, загнав в небо стаю
перепуганных голубей? Бесплодная бессонница, бессмысленная сонливость. И
все, как всегда у него, приключается невпопад.
Нынешний момент, в общем-то, очень для него важный и волнующий, но и
сейчас справиться с этой напастью невозможно: веки непреодолимо сползают в
напряженный пульсирующий мрак - и грезится-то все что-то решительное, с
героическим подтекстом? видимо, навеянное обстановкой. Строгой статуи с
мечом и весами тут нет, как нет герба или федерального фетиша в виде
портрета президента, но зато есть строгий судебный пристав, исполняющий ко
всему прочему функции охранника. Профессиональным взглядом Митя оценил:
исполняет на совесть, стоит как вкопанный, выходя покурить, замыкает
решетку.
Есть еще строгие девчушки в канцелярии. Очень интересно было наблюдать
за ними, втиснувшись в узенькую щелочку между закрытой створкой двери и
стойкой, на которую следует выкладывать заполненные бланки. Девчушки
совершенно стеклянные, все проводки и шестеренки на виду, так что можно
любоваться устройством государственного человека. Митя понял, что ошибался:
нет, вовсе не природное хамство движет ими - где рекрутировать столько
хамов? - тут гораздо тоньше: ведь церемония общения государства с человеком
должна быть соблюдена. Вовсе не абы на чем, не в пустоте беспамятства
держится все. Ничего, что так забывчив и рассеян народ - Родина помнит,
Родина знает, как с ним нужно - как с ним можно. "Вот она, сила традиции, -
подумал Митя, подглядывая за юными служительницами
Фемиды. - Вот уж что бессмертно, никакой революцией не одолеть. А как
иначе? Как еще удержать всех этих жужжащих людишек на должной дистанции?
Ведь если не держать - покусают. Ох, покусают. Экспроприируют по самые
помидоры! Как дать им почувствовать свое положение пред этой незримой
громадиной, имя которому Государство? Ведь сами не поймут ни за что. Куда
там! Все принимают за чистую монету: теперь демократию? только и поминают
ее, когда что-нибудь складывается не в их пользу. Как удержать таких, как я,
искалеченных божественной русской литературой, вот уже второй век по капле
выдавливающих из себя раба? Ведь дай волю - так и будем выдавливать, страдая
и бездельничая. Пройдет еще пара столетий, а мы так и не найдем, чем же
заменить этого внутреннего раба, чем вытравить этого раба-паразита. Нет, тут
с кандачка не получится. Только и остается что ткнуть каждого мордой в каку,
заставить зенки виноватые поднять, присмотреться, на какую высоту гавкает".
А барышни решили, что Митя глазеет на их обтянутые весенними тканями
прелести. Та из них, которую дожидался Митя, взглянула на него с
презрительной иронией.
- Выйдите и подождите за дверью.
- Почему?
- Вы другим мешаете.
- Да никого же нет. Я здесь постою, ничего.
В ответ она лишь дернула плечами: черт с тобой.
Девушки уже многому научились. Правда, не всему. Они еще не до конца
государственные. Они проходят здесь учебную практику. Судя по сбивчивым
угловатым линиям, которыми обрисованы их лица, - такими обычно художники
делают наброски, в процессе рисования понимая, что лучше бы все несколько
изменить, - до дипломов им еще далеко: второй-третий курс. Совсем недавно им
звенели звонки на урок и с урока, а прогулка с мальчиком от подъезда до
подъезда обсуждалась с подругами. Для них все только начинается. Перечитаны
учебники, проштудированы кодексы. Настала пора примерить на себя настоящую
работу. С десяти до часу, с двух до пяти, четыре дня в неделю. А в окне
рябит от новенькой яркой листвы, и, переодевшись в легкую весеннюю одежду,
так приятно пройтись по улице, считая растревоженные мужские взгляды. А тут
небритые тупые старухи, и склочные соседи, истцы, ответчики, духота, и
оглушительные печатные машинки вместо компьютеров. Они оформляют
постановления суда, складывают по папкам, выдают копии участникам процесса.
И каждому вынь да положь в срок, да без ошибок, да чтоб выслушали с
разинутым ртом его идиотские вопросы.
Они начинают вживаться, они меняются - но пока прокалываются на всякой
всячине. Выдерживают довольно долгие немые паузы, делая вид, что в упор не
видят и не слышат вопрошающего, листают себе бумаги - а все-таки
подергивается веко, и руки, переворачивающие документы, копотливы и
рассеяны, и видно, что краем глаза она за тобой наблюдает - сверяется, есть
ли контакт. Они пока не тверды, пока еще не умеют говорить "ты" так, что
кажется, будто в тебя плюют. В самых сложных случаях на помощь им приходит
пышная молодая дама, с задумчивым взглядом под наклеенными ресницами сидящая
в дальнем углу кабинета. Если взглянуть ей в лицо, кажется, что падает
бетонная плита. Стоит кому-нибудь из притиснувшихся к стойке зарваться,
зайтись возмущенными тирадами по поводу того, что не готова нужная бумага
или по какому другому поводу, как она вырастает в центре комнаты, и мощный
государственный глас решительно останавливает зарвавшегося, одним махом
усмиряя и водворяя его на место, откуда ему не стоило и сходить. Проделав
этот трюк укрощения, своим подопечным она не говорит ни слова. Замолкает,
прибирая разметавшиеся эмоции. Она возвращается на свое место, а девчушки,
как ни в чем не бывало, стучат на машинках, развязывают-завязывают папки -
но у каждой одинаково меняется лицо: на секунду взрослеет, бетонно застывает
в новом, очень взрослом выражении.
На этот раз Митя решил не сдерживаться: теперь-то все равно. Так и не
дождавшись внимания со стороны нужной ему барышни, он заговорил негромко, но
внятно, отлично понимая, что та его слышит:
- И все-таки скажите, когда-нибудь хочется понять, почему наше общение
складывается именно так? То есть если закон - это голос государства, то,
судя по всему, оно общается с нами каким-то весьма нетрадиционным местом.
Он привлек ее внимание, она даже повернула к нему голову.
- Ну? вы меня понимаете? Только что же вы смотрите на меня как на пятно
сомнительного происхождения? У меня, кстати, высшее образование. А у вас еще
нет. Я говорю на правильном русском языке, а вы вон "не имеет" слитно
написали.
...Закладка в соц.сетях
