Жанр: Драма
Без пути-следа
... Я, Ивановна, пацана своего ох как жалею! Я ради него и сукой готов
стать!
Главное - поговорить с Митей. Хотя бы раз в жизни, в первый и последний
раз, суметь поговорить с Митей.
А в том, что выиграет необходимые двадцать пять тысяч, она не
сомневается. Да и глупо было бы сомневаться, когда все складывается одно к
одному. Во-первых, эта напасть с паспортами: ей ждать ответа из консульства
- и неизвестно, когда и что они там ответят. Мите вообще непонятно, как
выпутываться. Это должно же чем-то уравновеситься! Во-вторых, сложнейший
пасьянс сходится в несколько секунд одиннадцать раз кряду.
Она еще крепче расправила плечи, вздохнула и погрузилась в привычные
лотерейные грезы, представляя, как все произойдет, как она отметит тот
знаменательный день, как будет получать деньги и что ей скажут, вручая их, -
сегодня она представляла не черных от зависти людишек, молча сующих ей лист,
в котором следует расписаться, а улыбчивые лица и всеобщую радость и
удивление такой ошеломляющей удачей - и, может быть, даже фотографов из
газеты. Одно лишь сомнение пачкало ее грезы: а не станет ли старый советский
паспорт загвоздкой? Не заартачатся ли в "Русском лото" по этому поводу? Она
никогда не ждала хорошего от этой власти, поскольку не находила ни одного
честного лица среди тех телевизионных сановных лиц, что подплывали вплотную
с той стороны экрана, делали ртом разные слова. Нет, возможно, среди них и
попадались честные: просто она не знала, как должна выглядеть их честность,
не имела шанса зафиксировать. По ту сторону экрана, в мире ухоженном,
отгороженном от ее общаги, обитала, видимо, какая-то новая порода людей, на
чьих лицах не отображалось ничего, что она могла бы понять.
В своей жизни Светлана Ивановна видела только одно честное сановное
лицо: у Хрущева. Смешное, но честное. Под импозантной фетровой шляпой или
холщовой кепкой. И вот уже перед ней белели те холщовые кепки, которые тогда
почему-то воспринимались как атрибут солидности и порядочности, проходили
яркие первомайские парады, плыли молодые открытые лица?
Очнувшись уже на Центральном рынке, когда народ спрессовался в проходе
и побрел на переднюю дверь, Светлана Ивановна полезла за пенсионным и
попыталась найти взглядом цель - ларек, в котором торговали лотерейными
билетами. Но ларек от нее скрывали автобусная толпа и полосатые крыши
торговых палаток. Прямоугольный островок посреди площади, к которому
подъезжали автобусы, сплошь был укрыт этими палатками, так что образовались
узенькие, кишащие людьми аллеи. Выбравшись наружу, она нырнула в одну из
этих аллей и пошла прямиком к ларьку. Силуэты прохожих тасовались мимо него
направо и налево, но никто не подходил за билетиком. В прямоугольной
амбразуре, единственно свободной от листков рекламы, едва-едва можно было
угадать руки, держащие раскрытую книгу, да кружку с торчащими из нее
ножницами. У Светланы Ивановны заколотилось сердце и в глазах блеснуло
предвкушение. Видимо, заметив ее в какую-нибудь щелку между рекламок,
ларечница положила книгу.
- Ну! - выдохнула Светлана Ивановна и положила деньги в привинченное
блюдечко. - Пять.
Глава 11
В субботу он набрался смелости и пошел в "Аппарат". Музыканты
поздоровались с ним отчужденно, но вежливо - с точно дозированной степенью
вежливости, не оставляющей ни единой зацепки для дальнейшего разговора.
Генрих уселся за клавиши. Стас затеял разговор с барменом, с которым не
всегда даже здоровался. И точно так же отчужденно, но вежливо поздоровалась
с ним Люся. Нет, она и не думала сердито отмалчиваться.
- Привет. Куда пропал?
Будто не было ничего. Раньше он, конечно, ответил бы, что Марине дали
отгулы, пришлось все выходные провести с ней и, конечно, "она начала
подозревать". Идя к Люсе, Митя готовил решающие слова, настраивался на
настоящее объяснение, с напором и надрывом, с ее безвольной рукой в его
руке. Но, сев перед ней за столик, сразу понял, какая скользкая,
непроходимая пустота лежит теперь между ними. Он пожал плечами.
- Да? вот, пришел? возьми. - Он достал из кармана деньги. - Спасибо.
- У тебя же не было, - удивилась Люся, забирая из протянутой руки
доллары.
- А я у начальника занял. Для чего-то же они придуманы, начальники.
Она не стала спрашивать, почему Митя так спешно решил вернуть деньги.
- Витька болеет, - сказала Люся. - Простыл. Покуролесил в ту ночь,
наверное. Девушка оказалась без жилплощади, а у Витьки брат сводный в
гостях. Играем сегодня без него, а сегодня вполне может быть наплыв. Что
играть будем, ума не приложу.
- Не в первый раз.
- Это да.
Люся держалась так, что надежды на объяснение с надломом не оставалось
вовсе. Ничего не было. И в ее прямом взгляде, каким она спокойно смотрела
Мите в лицо, он видел то же самое: ничего не было, ровным счетом ничего.
Глаза ее спрятались под непроницаемыми масками.
Генрих посматривал в их сторону, не переставая играть. Люся сидела к
нему спиной, но будто говорила с Генрихом по телефону: какой-то неслышимый
посторонним диалог происходил между ними. Митя удивился: Генрих и Люся
всегда были отстранены друг от друга, почти не разговаривали. "Как дела?" -
"Нормально". Почти как сейчас.
Митя забыл все решающие слова.
Если бы она сама спросила, просто поинтересовалась деталями. Просто из
любопытства.
Но Люся не спрашивала.
Они посидели, говоря прерывисто о всякой ерунде, и он ушел.
А когда вернулся с полпути, полный решимости сказать хоть что-нибудь,
хотя бы главное - "прости", Люся уже начала работать. На этот раз она его не
заметила.
- Я, кэ цэ, не знаю? но, по-моему, это на весну не похоже, - сказал
Толик. - Дубняк, бля!
Серые предрассветные улицы бежали в окнах. Казалось, зима вернулась с
полпути. На Ворошиловском возле торговых ларьков вяло разворачивалась
торговля. Торговцы, на лицах которых отпечаталось все их отношение к работе
этим необычно морозным мартовским утром, в тулупах, с сигаретами и
пластиковыми дымящимися стаканами в руках, наблюдали, как грузчики
подкатывают к палаткам тележки с товаром. Грузчики, вытягиваясь параллельно
асфальту, толкали тележки и выдыхали густой серый пар. Светло-серый иней
покрывал тротуары и края дороги там, где его не доставали покрышки.
Иногда рассеянный утренний взгляд выхватывал какого-нибудь одинокого
прохожего, сутулящегося под пронизывающим ветром. Тогда, провожая его
глазами до тех пор, пока тот не смешивался с быстро удаляющимися серыми
тенями, Митя пытался его досочинить. Глядя на убогую одежду, на картонное
бессмысленное лицо за воротником, успевал представить, как работяга отлипал
от подушки, нащупывая кнопку орущего будильника, как завтракал, глядя сквозь
тарелку, и как придет сейчас в грязный цех и много раз будет пожимать руки и
будет переодеваться в грязное и потом долго подступаться к началу работы.
Прохожий скрывался из виду, и Митя возвращался к своим мыслям.
"Восьмерка" дребезжала на колдобинах. Это дребезжание раздражало
Толика. Они почти добрались до места. Остановившись на светофоре, Толик
повернул голову и посмотрел пристально, будто хотел в последний раз
убедиться, что Митя не передумал. И уловив это его движение, Митя
обстоятельно и проникновенно выругался по поводу плохой погоды.
Признаться Толику во всем, что случилось, было непросто. Митя поначалу
не собирался никому рассказывать. "Табу", - постановил он и в который раз
пожалел, что не умеет отбрасывать хотя бы самые небольшие куски памяти, как
ящерица - хвост. Но потом, сидя вдвоем с Толиком перед мониторами, в которых
подъезжали и отъезжали серые и черные машины и банковские девушки беззвучно
проходили по бетонным ступенькам, Митя вдруг крякнул и одним духом выложил
ему все. Дослушав, Толик многозначительно молчал. Было слышно, как тихонько,
по-стрекозьи, зудят мониторы. Звук этот был Мите настолько родным - впрочем,
как всякому охраннику, - что обычно он его не замечал, как не замечают
собственного дыхания. Но ту тишину следовало чем-нибудь заполнить. Обоим
было понятно, какое слово неизбежно должно плюхнуться в эту тоскливую
тишину. Но Толик молчал, и это означало, что он не скажет этого слова, не
подколет Митю, не посыплет рану солью, как это сделал бы любой другой, ни за
что не станет называть его лохом. Митя вспомнил, как однажды Толик тоже
делал одно неприятное признание. Перед тем он пару дежурств ходил мрачный,
чуть не подрался с Сапером и вообще был не похож на себя. А потом, точно в
такой же обстановке, перед этими же зудящими мониторами, признался ему в
том, что у него простатит и он начал посещать лечебные массажи, - в этом
месте он вздрогнул. И Мите показалось, когда он закончил свой рассказ про
паспорт и они сидели, молча наблюдая за немыми черно-белыми картинками в
мониторах, что Толик тоже вспомнил про свой простатит. Молчание его
означало: теперь мы квиты. Теперь две тайны крепко-накрепко связывали их:
Митя не проболтался про Толиков простатит, Толик не станет болтать про его
паспортное лоховство.
- Кэ че, хочешь потрусить парнягу?
- Надо бы.
Но как ни старался, Митя не мог выдавить из себя нужную порцию злости.
Он пробовал по-всякому. Называл себя лохом. Побольней колол разными
подробностями, мелькавшими в памяти безостановочно. Особенно жгуче
действовало воспоминание о том, как Люся отдавала ему те самые четыреста
долларов. "Вот, держи, - сказала она, протягивая сложенные пополам купюры, и
на этот раз ее обыкновение все делать легко смутило его. - Ты чего, Мить?
Держи".
Вчера он снова зашел к Люсе. Было совершенно неясно, о чем говорить и
зачем приходить к ней, продолжая отмалчиваться и делая вид, что между ними
все по-прежнему. Но очень хотелось, и он пришел. "Аппарат" был увешан
гирляндами, на каждом столике стояла пластмассовая елочка. Теребя
серебристый "дождик", обернутый вокруг шеи, Люся поделилась новостями:
Витя-Вареник постригся налысо, у группы наконец опять есть название - "Hot
Вlack". ("Тебе нравится? Это Генрих придумал".)
- Ой, извини! Забудет!
Она бросилась за уходившим Арсеном, чтобы что-то ему напомнить. Митя
взял англо-русский словарик, который Люся, убегая, швырнула на стол, - один
из тех, что она обычно листала, разучивая новый блюз. Раскрыл на букву "H" и
нашел нужное слово. "Housekeeper, - прочитал он. - Домохозяйка?"
- Домохозяйка... - Он ткнул в раскрытую страницу, будто кто-то стоял с
ним рядом. - Домо-хозяйка.
Обычно после каждого сеанса самобичевания он крыл Олега последними
словами, клял скотские порядки ПВС, в которой туалеты держат запертыми, так
что приходится бежать за гаражи и там встречать бывших однокурсников (будь
они неладны!). Ругал буржуя Рызенко за то, что не помог, ругал себя за
недюжинную отчаянную глупость, достойную бронзы в полный рост, ругал
пустоголовых депутатов и отдельно сволочей Рюриковичей - за то, что
приплыли, суки варяжские, за то, что все вот так? Словом, не мелочился,
ругался масштабно. Иногда Митя мечтал, как встречает Олега, как бьет его и
месит, втаптывает в бурую декабрьскую слякоть. Иногда - как обливает
бензином и поджигает его дверь. И был даже план поджога. Иногда пробовал
представлять, как вгоняет нож в его хлипкий живот. Но все тщетно: по тому
ленивому холодку, что оставался на дне бушующей злости, Митя догадывался:
ничего этого он не сделает. Он мягок. Его жестокие фантазии никогда не
свершатся. Он не из тех, кто может это сделать. Всегда останется нечто, чему
он не в состоянии дать имя, стоящее непреодолимой помехой между исступленным
воображением и действием. Это мешающее нечто спряталось где-то в стопках
прочитанных книг, порхнуло к нему из черно-золотого колодца неба, когда-то в
незапамятные времена, когда лежал, упав навзничь, и пил жадными глазами
летнюю ночь, вписалось в память вместе с тихими бабушкиными рассказами - но
оно мешало, мешало, мешало! Как мешали бы верблюду жабры! Мешало своей
неуместностью. Здесь и сейчас не нужны были ни стопки священных книжных
миров, ни восторженные падения в звездный колодец - ничего, кроме волчьей
науки огрызаться. Огрызаться быстро и решительно. И помнить, что вокруг
рыщут стаи тех, кто желает сожрать тебя как последнего лоха. Нужна была
хорошая реакция в этой новой свободной жизни, которой Митя, видимо, не
обладал. Но сознаться в своей ущербности, смириться с ролью
человека-атавизма Митя не мог.
Правила, по которым жили "дежурка" банка "Югинвест", все остальные
"дежурки" Ростова-на-Дону, вся остальная страна, требовали не оставлять дело
безнаказанным.
Толик вздохнул.
- Эх, свел бы я тебя с надежным человеком. Но ему, кэ че, еще полгода
досиживать. А с другими я б не рискнул. Знаешь, всякое бывает. Нужно на сто
пудов быть в человеке уверенным.
- Ясное дело. Только где такого найти?
- Зря п?шь! Есть такие люди. Это ты где-то по своим университетам
уродов понацеплял. Но кто тебе виноват?
Толик вздохнул еще раз. До этого Митя вообще не помнил, чтобы Толик
вздыхал вот так, мечтательно. Его всегда немного обветренные губы сложились
в томную полу-улыбку.
- А так бы можно было. Пару косточек поломать, череп бы пробить. Пусть
лежит, думает. Может, с пластиной в голове и поумнеет. Встанет на ноги,
опять повстречать его в спокойной обстановке или лучше вывезти куда-нибудь.
- Может, я сам? Мне главное разозлиться.
- Тебе нельзя, чудило! У него ж все твои данные. Он же твои документы
отксерокопировал. Ментам даже искать не надо. Он только побои снимет, в тот
же вечер тебя закроют. Ты еще говоришь, пахан у него бывший гэбэшник. Они и
так бы к тебе пришли, если что, но тогда нужно было бы отмазку крепкую
иметь: был там-то и там-то, с теми-то и с теми-то. Идти в отказ до конца.
- Само собой.
- Эх, и мне нельзя. Сам понимаешь. А черт этот, про кого говорю, только
через полгода откинется. За других я бы не поручился. А так можно было бы.
Толик говорил на понятном Мите языке. Выучить его было несложно: начав
работать в охране, Митя будто сел в тюрьму - все вокруг ботали и разбирались
"по понятиям". Впрочем, и вне охраны, куда бы он ни попадал, везде рано или
поздно кто-нибудь говорил: "забьем стрелку", "чисто кидалово", "ответишь за
базар". Душок тюрьмы можно было уловить повсюду. В автобусах и маршрутках
сплошь звучали воровские народные, хотя наверняка совсем немногие из
водителей когда-либо бывали по ту сторону тюремного забора. Подростки возле
подъездов толковали, как опытные уркаганы, переигрывая разве что самую
малость. Эта незримая тюрьма, будто грибница, пронизывала жизнь насквозь.
Рано или поздно то тут, то там вылезали грибочки. Сначала Митя не замечал.
После того, как КолЈк Горелов перестал приезжать в банк с новеньким кольтом
под свитером, после того, как медленно осела поднятая потопом муть и все
стало чинно и основательно, Митя, бывало, оглядывался: куда оно делось? "Не
все так безнадежно, - думал он. - Изживем, переболеем". В конце концов, и
Колек стал же солидным предпринимателем, и Мавроди в малиновом пиджаке
больше не поздравляет страну с Новым годом.
Но вдруг Митя обнаруживал самого себя рассуждающим, можно ли
кому-нибудь заказать покалечить Олега, - и рассуждал он не о том, будет ли
это праведно, а о том лишь, не вляпается ли он в большую проблему, чем
пытается решить? То, что когда-то мелькало как журнальные картинки, как
кино, вдруг оказывалось внутри.
И главное, он вполне мог ужиться с этим. Снова все было точь-в-точь
так, как тогда, когда он стоял с другими охранниками перед банком, держал
сверкающий гореловский кольт и остро желал быть своим этому лихому парню,
начинавшему когда-то с "гоп-стопа". (Запомнилось, как Толик сказал тогда:
"Да, этот кореш, в натуре, на многое способен".) Как тогда, он был готов
отбросить все ненужное и хотя бы притвориться, хотя бы на время, таким же
способным на многое парнем. К своему удивлению, Митя начал замечать, что в
этом туманном и мрачном на первый взгляд мире гораздо больше ясности.
Простоты и ясности. И надежности. Он никак не мог бы себе представить, что
кто-нибудь из "Аппарата" решился бы пойти с ним к Олегу. Как ни крути, но те
люди, с которыми он чувствовал себя гораздо уместней и комфортней,
оказывались совершенно бесполезными в трудную минуту. Среди них он
чувствовал бы себя, как в крепости, которую враг не в силах взять штурмом,
но в которой закончились пища и вода.
Свернув на Кировский, Толик сбавил скорость и скоро встал совсем, чтобы
оглядеть переулок.
- Ты, кэ че, не на тренировку идешь, - сказал Толик, трогаясь. - Хочешь
порубиться, на ринг полезай. Ты дело идешь делать. Иногда можно, не
поверишь, и овечкой прикинуться, если для дела опять же нужно. Мозги, - он
постучал пальцем в лоб, - всегда включай.
Митя коротко кивнул. И выглядело это так, как он кивал Трифонову в
ответ на его вопрос во время лекции: "Это понятно?" - мол, не
задерживайтесь, профессор, все понятно, налету схвачено. Толик разбирался в
этих делах не хуже, чем Трифонов - в геохимических барьерах.
До работы в банке Толик некоторое время промышлял по району
распространенным в то время бизнесом, выбиванием долгов. Не все из той
дворовой бригады попали в банк, а Толик попал. По рекомендации его бывшего
тренера: совершенно случайно тот разговорился с Рызенко в гостях у кого-то
из общих знакомых - мол, был хороший парень, удар как из пушки, и мозги на
месте, да вот встал на скользкую дорожку. И вместе с Толиком попал в банк
его лучший кореш, Вовка Амелин. Их называли "опергруппа". Само собой, никто
из них в штате банка не состоял. Но каждый день белоснежная "Субару" с
четырьмя крепкими ребятами, которые никогда ни с кем сами не заговаривали и
в глаза не смотрели, а целились, стояла под окнами "Югинвеста". А если не
стояла, то все знали: опергруппа на задании. Толику нравилось: работать,
ощущая, что тылы плотно прикрыты, было намного приятней. И все было бы
хорошо, если бы его лучший кореш Вовка Амелин не занялся, как говорил Толик,
клубной самодеятельностью. Решил подработать. "Даже пистолет купил, хотя
никогда мы со стволами дел не делали. Взял, кэ че, идиот, шабашку, на дом".
Толик сразу отказался и Вовке сильно не советовал. Так и вышло, как он
предупреждал. Да и не могло оно закончиться иначе. Когда вывозишь человека
на левый берег Дона, связываешь ему руки, ставишь на колени и суешь ему в
рот "ПМ", ты хотя бы поинтересуйся заранее, не поленись - а кто он,
собственно, такой в этой жизни. А он оказался братом очень большого мента.
Вовку закрыли на пять лет, остальным троим, включая и Толика, предложили
перейти на работу обычными охранниками. Толик не спал ночь, мучался, но
все-таки согласился. Его кореша, сказав, что собаками не работали и работать
не собираются, из банка ушли и перестали с ним здороваться. Но и тут он
оказался прав: одного из них завалили через два года, второго закрыли, как
Вовку. Толик долго маялся, ломал себя. Поначалу держался гордо, был закрыт
на сто замков. Но потом оказался не вредным и не глупым человеком. Митя
сблизился с ним. Насколько вообще умел сближаться с людьми.
- Смотри, не бузи, не шуми, - продолжал обучение Толик. - Кэ че, веди
себя прилично, как у невесты на смотринах.
- Ну? если планка не упадет.
- Ха! Не упадет! Прям безбашенный нашелся! - Он, казалось, рассердился.
- Ты думаешь, бабки выбивать - это так, кэ че, хобби для дебилов? Это,
знаешь, работа. Трудная работа, между прочим. Сидишь по целым дням в машине,
пасешь кого-нибудь. Ни пожрать нормально, ни помыться. В любой момент можно
в ментовку загреметь, а выбьешь или нет, заметь, ты еще не знаешь. И потом,
это не отмороженная работа. Это только в кино утюги на пузо да паяльники в
жопу. А чисто бабки забрать, чтобы и самому под статью не затарахтеть, и
дело сделать, это тебе не паяльник в жопу, нет. Это, между прочим,
психология. Ты его напугай, и не словами напугай, а делом. Слова тебе и
шестилетний пацан такие расскажет, что дух захватит. Иногда просто проехался
с клиентом за город в машине - и все молчат, а он и так и сяк: ребятки, да
куда вы меня везете, да что собираетесь делать, да я все отдам - а в ответ
тишина? Да не убивайте вы меня - а ни у кого даже ствола с собой нет. Это
вот шоу такое, понимаешь? Голливуд отдыхает!
Митя уловил в его голосе неожиданную - видимо, и для самого Толика
неожиданную - ностальгию. Вроде бы столько лет прошло и все давно стерлось.
Столько раз уверенно повторял себе и другим: "Нет, ну его на ? Главное,
вовремя остановиться. Живешь, может, и неплохо. Но недолго". Давным-давно
пообтерся, привык к простой работе. Столько лет в охране - сутки-двое,
сутки-двое, свой календарь, чего уж про остальное говорить! Кажется, и на
лбу уже проступило: "охранник". Одна проститутка так и сказала: "Ты,
наверное, охранником работаешь?" - "А почему бы и нет", - ответил он тогда,
вроде и не ей отвечал, а самому себе. Час на входе, два - у мониторов. Обед
бесплатный в соседней столовой. Босс в отъезде - можно и вздремнуть после
обеда. Встретил босса, проводил босса. Ночью заперся и спи, никакой бэтмен
не страшен? А теперь ввязался в это дело, и будто не было долгих лет тихой
дремотной работы.
До этого Толик никогда не говорил так эмоционально о своей работе в
"опергруппе". Собственно, он вообще говорил об этом кратко и вскользь.
Теперь же многое описывал подробно, с массой ярких живых деталей. С
особенным чувством рассказал про одного мужичка, бывшего боксера - сам Толик
еще застал его в зале, в котором начинал тренироваться, он был зеленый
мальчишка, а мужичок, уже оплывший, лысый, приходил в зал поколотить мешок,
повертеть скакалку. И вдруг много лет спустя жизнь свела их по одному
щекотливому вопросу, причем по разные стороны этого самого вопроса.
?Вчетвером они гнались за ним по вечерней улице, мимо влипающих в стены
прохожих и никак не могли догнать. На свою беду, сильно растянулись, и
мужичок пользовался этим весьма эффективно: неожиданно разворачивался и
выстреливал в преследователя серию точных ударов. Иногда попадал так, что
сбивал с ног, но даже если не сбивал, задерживал в любом случае. Раз за
разом его настигал Толик, и в короткое мгновение, что тот разворачивался и
бил, оба успевали подумать: "Где я его видел?" И Толик, узнав мужичка из
спортзала, сильно смущался каждый раз, когда тот разворачивался. И поэтому
никак не мог его свалить, а только отбивался и отступал, чтобы тут же снова
кинуться в погоню. "Представляешь, - говорил он, смеясь, - ну не могу его
е?ть. Стыдно!" Митя слушал Толика, воодушевленно рассказывающего о
превратностях выбивания денег, и думал о том, как должна быть скучна ему
работа охранника. Снова смутное разочарование набегало на него - как по
поводу Стаса, когда узнал, что Стас играет на нелюбимом инструменте.
Необъяснимое, неоправданное, несправедливое разочарование тяжело
затуманивало те самые мозги, которые Толик советовал всегда держать
включенными. Какое ему дело до того, кто на чем играет, кто кем работает.
- Ну, в общем, смотри, спокойно и аккуратно. Если за ним кто-то есть, к
тебе разбираться приедут. Будь готов. Разговор будет простой: ты, кэ че,
лох, а мы лохов доим. Ты уж извини.
- Да ладно.
- Так что нужно просто прощупать.
Они приехали на место. Машину Толик оставил далеко от окон Олега, в
соседнем переулке. До нужного подъезда прошли пешком.
- Ну че, я внизу останусь, - сказал он. - Такая, кэ че, х?я, ты меня
тоже пойми. Мне в ментовку ни по какому нельзя.
- Я понял.
- Ты меня знаешь, я заднюю не включу, но ты же в курсе?
- Я понял, понял.
- Если что, кэ че, я, ясен перец, тебя там не кину. Но это в самом
крайнем случае. Говори с ним спокойно, - он сделал рукой округлый плавный
жест, удивительно напомнивший Мите Трифонова. - Кэ че, уговори его открыть,
но в хату ни в коем случае не заходи. Если надо будет, потом, но уже при
другом раскладе.
Дверь в подъезд с кодовым замком Митя открыл, отодвинув язычок замка
лезвием охотничьего ножа. После встречи с пьяным прапорщиком он купил себе
такой нож. Толик ничего не сказал, но нож отобрал.
Кто-то спускался в лифте, и Митя пошел пешком.
Дверь тамбура была старенькой. Простая, топорно-цилиндрическая кнопка
звонка. Лак с реек облез. Тряпка, лежащая на пороге, давно бесследно пропала
под серым слоем грязи. Митя не чувствовал решимости. Он вспомнил взгляды
старичков в штабе Бирюкова и этого Костю? Позвонил.
За дверью открылась другая дверь, послышались шаги. Шаги приблизились
вплотную, и Мите показалось, что он расслышал чье-то дыхание, но дверь
тамбура так и не открылась. Так же медленно шаги смолкли, тихонько закрылась
дверь квартиры. Митя позвонил еще раз, надолго утопив кнопку звонка. Не
успел он отпустить палец, как женский встревоженный голос крикнул из-за
двери:
- Кто?
- К Олегу, - ответил Митя, вслушиваясь, достаточно ли агрессивно звучит
его голос.
Ему показалось, что недостаточно - как он и ожидал. Он решил добавить
угрозы.
- Олега позовите, - проговорил Мит
...Закладка в соц.сетях
