Жанр: Драма
Без пути-следа
...ового, так захватили его, что он не придал этому значения. Он
понял, что эти листовки только что наклеены, когда одна из них, оторвавшись,
упала на джинсы и приклеилась. Митя выхватил платок, принялся вытирать клей.
Тогда он вспомнил, что на трех последних щитах срывал одного лишь
полковника?
- Ну, ч-че, урод, - послышалось сзади, - ч-че эт-ты тут? делаешь?
Митя обернулся. Возле дверей аптеки стоял военный, коротенький и худой,
с миниатюрной птичьей головой под огромной фуражкой. На рукаве его смутно
краснела повязка: патруль. Митя машинально скользнул взглядом по его погонам
на плаще. "Прапорщик, что ли?" Было довольно темно, нервный мерцающий свет
сочился из светового короба над аптекой. За прапорщиком, чуть поодаль,
стояли трое солдат. Дембеля - определил Митя по их вальяжным позам и
утопленным в карманах рукам. Дальше в переулке стоял "Уазик" с тускло
горящими подфарниками.
- Н-ну! Отвечать!
Даже присматриваться было не нужно: прапорщик был очевиднейшим образом
пьян. От неожиданности, оттого, что давным-давно никто из армейских не
говорил с ним так, у Мити перехватило дыхание. Он попытался рассмотреть
солдат, но те предпочитали оставаться в стороне и, похоже, не разделяли
энтузиазма военачальника.
- Где ваш дистрофик вчерашний? А? Я-ааа, бля, спрашиваю. - Начиная
фразу, он медленно поднимался на цыпочки, а последнее слово произнес, резко
опустившись на каблуки. - Какого ? ты тут делаешь? Где дистрофик? Седня
крутого послали, да? Бесстрашного? Че ты ? в рот набрал? Голову тебе
отвинтить за эти дела, а? Голову отвинтить? Ну-ка, Сафонов, - бросил он
через плечо внезапно тихим и спокойным голосом. - В машину его. Отвезем в
укромное местечко, побеседуем.
Вроде бы все прапорщик делал правильно: матюкался четко, тон
взвинчивал, как положено, не давая опомниться, привставал и падал на каблуки
он тоже довольно впечатляюще. И все тщетно. Митя не ощутил ни испуга, ни
злости, зато великое удивление объяло его. Тяжелое обезволивающее удивление
- и та резкая досада, которую испытываешь, когда кто-нибудь уверенно выводит
фальшивую ноту.
В каждом слове прапорщика звучала та невозможно фальшивая нота, что
песком забивается в ухо и больно скребет мозг. "Ты это серьезно?" - чуть не
спросил его Митя. И если бы сейчас его поставили у стены аптеки "Трифарма",
закрашенной какими-то дворовыми граффити, и стали бы расстреливать под
барабанный бой, то и тогда Митя не смог бы удивиться сильней, чем сейчас.
- Товарищ прапорщик, - позвал кто-то из солдат. - Да бросьте вы.
- Что-о-о-о?! - развернулся тот к солдатам, взметнув из-под каблуков
веер камешков и пыли. - Машкин, Сафонов, вы слышали приказ?! В машину его!
Но солдаты не сдвинулись с места. Один из них недовольно отвернулся в
сторону и сплюнул себе под ноги. От звука этого плевка, шлепнувшегося на
асфальт, Митя будто пришел в себя.
- В машину, я сказал! Я приказываю! - Прапорщик входил в пьяный раж с
нескрываемым удовольствием. Спина его отвердела, он стоял по стойке
"смирно". - Вы у меня уволитесь в запас! Вы поедете у меня домой к Новому
году! Вы у меня?
Митя пожал плечами и шагнул в сторону проспекта.
- Стоять! - Прапорщик почти упал на него и, жарко дохнув перегаром и
семечками, впился в плечо.
- Да чего тебе надо? - поморщился Митя.
- Чи-и-и-во-а?! - пронзительно затянул прапорщик, к концу слова
переходя на бас. - Я те покажу, чего мне надо! - Он отпустил плечо и толкнул
Митю в грудь. - Я те покажу!
Митя посмотрел на свою грудь, на прапорщика - будто делая усилие, чтобы
принять реальность происходящего, - и повнимательней вгляделся в его лицо:
уж не армейский ли это замполит, капитан Трясогузка, разжалованный и ставший
прапорщиком. Это хоть как-то оправдало бы происходящее. Митя просто не мог
поверить, что из-за предвыборных листовок, из-за, в общем-то, безобидной
игры в демократические выборы можно так возбуждаться - и когда, в конце две
тысячи третьего!
- Да мне по? - сказал один из солдат. - Я вообще-то водитель. Это не
мои
дела. - Широко махнул рукой и направился к машине.
Прапорщик подошел и еще раз толкнул Митю в грудь.
- Я те покажу, че мне надо, урод!
Митя от этих толчков дергался и пятился назад, но из-за разности в весе
прапорщик дергался не меньше и отскакивал ровно на такое же расстояние,
успевая еще поймать и поправить фуражку. Услышав удаляющиеся шаги у себя за
спиной, он развернулся.
- Сафонов, куда пошел? Сафонов, ко мне! Ты у меня?
Так и не поверив в реальность прапорщика, Митя взял его за плечи и,
развернув к себе, ткнул коленом в пах. Тот издал короткий звук, похожий на
подавленный чих, и улегся на тропинку. Митя вопросительно посмотрел на
солдат. Солдаты стояли, оторопело глядя на захлопнувшегося пополам
прапорщика. Один из них переглянулся с Митей, не имея никакого определенного
выражения во взгляде. Митя развернулся и пошел, а когда солдаты и
сгорбившаяся возле щита фигура скрылись в ночной тени, на всякий случай
побежал. Сзади доносился надсадный мат. Митя ждал выстрелов. Обязательно
должны были раздаться выстрелы. Без выстрелов все окончательно теряло резон.
Листовки высыпались из-под полы прямо под ноги. Остановившись, чтобы
подобрать, он вдруг спохватился, что делать этого нельзя: он стоит на
пустыре, на самом открытом пятачке, ярко залитом луной. Митя рванул под
деревья, в темноту. Здесь он повесил пакет с обрывками и клеем на ветку
сосны и, вытащив из-под полы оставшиеся листовки Бирюкова, бросил их на
землю. Слышны были только мат и проклятия в адрес его, а также Сафонова и
Машкина. Митя постоял, послушал и двинулся к высоткам, то и дело спотыкаясь
и жмуря глаза, чтобы не напороться на острый сук. Скоро утих и мат. Войдя во
двор, он остановился и оглянулся. Пустырь, насколько его было видно в
просвет меж двух домов, мирно золотился и чернел кисточками кустов. Погони
не было. "Нет погони", - подумал он и сел на лавку у подъезда.
Мимо прошаркал старичок с вонючим мусорным ведром, где-то в темноте
раздался утробный юношеский хохот.
"Надо же! Бешеный прапорщик. И где - на гражданке! Спустя столько лет!
Наверное, карма у меня такая".
Глава 9
Генрих играл. Митя сидел со Стасом и Витей-Вареником, нервно дергаясь
на каждый звук от входной двери. Люси все не было, и мобильник не отвечал.
Зал был пуст, как осенний парк, и такой же тусклый под светом низких
абажуров. Генрих любил играть в пустом зале. В пустом зале у него
приключались "настроения". Так он это называл. На появляющуюся публику
реагировал по-разному. Мог, услышав скрип двери, оборвать игру на середине
фразы, и в эту секунду можно было физически, как шершавую кирпичную стену,
на которую наткнулся в темноте, ощутить грянувшую тишину. Но случалось и
наоборот. Случалось, он продолжал играть, и если посетители вели себя
хорошо, не гремели стульями и не болтали, Генрих наэлектризовывался, и
из-под его рук вырастала живая музыка - и трепетала уже не только в черном
исцарапанном черепе старенького пианино, а там, где положено, - в
торжественно притихших слушателях. И тогда, если в конце раздавались хотя бы
одиночные отрывистые хлопки, он, не оборачиваясь, приветственно махал рукой
и вставал из-за пианино с совершенно счастливым видом.
Он играл Гершвина. Каждый раз, когда Генрих играл Гершвина, Арсен, если
был в это время в баре, выходил в зал и, развалившись за хозяйским столиком
у дальней стены, слушал. Слушал внимательно и сильно морщил лоб. В один из
таких моментов Митя, проходя мимо, бросил какую-то коротенькую
приветственную фразу, не обязывавшую к ответу, и Арсен схватил его за
штанину, усадил за столик и сказал:
- Слушай, скажи, что-то я не так делаю? - Он развел руками. - Посмотри,
музыканты у меня хорошие?
- Отличные.
- Генрих как выдает, да? Люда - вах, цаватанем, шоколадка! Бар у меня
хороший. - Его армянские словечки и Гершвину придавали какой-то пряный
армянский привкус. - Хороший? - переспросил он, не дождавшись подтверждения.
- Да!
- Слушай, почему тогда дела так слабо идут? Я в Москве с одними людьми
знаком. Ходим с ними туда, сюда. В разные места меня водят. И никаких там?
знаешь? тар-ля-ля? Рояли белые стоят, люди сидят по-королевски. Музыку
слушают, выпивают. Кстати, бабки за это отстегивают - я тебе говорю! Я в
Ростове то же самое хотел. Лавэ всадил! - Он потряс рукой у себя над
головой, изображая, сколько именно всадил. - И что? Цены по сравнению с
Москвой - тьфу, пенсионер приходить может. Приходят полтора человека за
вечер, возьмут по бокалу, сидят до утра... - Он выругался по-армянски. -
Почему так? Только этим нищим нравится, а? Что, нет в Ростове людей при
"капусте"? Клянусь, не меньше, чем в Москве, есть. Пошли сейчас с тобой в
любое казино - забито. Народ ночи просиживает, и ставят нехило. А посидеть
по-королевски, блуз послушать? - Арсен сокрушенно покачал головой. - Такое
место содержать - только в убыток. Давно надо закрыться, сделать обычный
кабак?
Сегодня Арсен тоже сидел в зале и слушал Гершвина. Его размякшая фигура
напоминала печеное яблоко, уроненное на стул. И настроение, запечатленное на
его лице, было столь же необъяснимо, как существование печеных яблок. По
крайней мере Митя ни у кого больше не видел такого лица во время исполнения
музыки Гершвина.
- Не закроет, - сказал вдруг Витя-Вареник, обращаясь к Стасу. - До сих
пор не закрыл, значит, не закроет. Он упрямый. Он хочет быть круче, чем
крутые яйца.
Когда Витя-Вареник произносил за раз больше одной фразы, окружающие
непроизвольно затихали на полуслове, чтобы не пропустить это редкое явление.
Он угрюмо посмотрел в сторону Арсена.
- Кабацкую муть я играть не стану. На свадьбах каждую неделю кочегарить
не хочу.
- Не стану! Не хочу! Яка цаца! Придется, дружочек. - Стас звонко
хлопнул его по колену. - Кушать хочешь каждый день? Тогда придется на
свадьбах. "Обручальное кольцооо? непростое украшееееньеееее".
Витя-Вареник еще угрюмей посмотрел на Арсена.
- Не закроет.
Разговор не клеился. Стас чистил саксофон жидкостью для мытья окон,
Витя-Вареник принялся раскачиваться на стуле, откидываясь назад до самой
стены. Митя собирался дождаться закрытия "Аппарата" и пойти с Люсей к себе.
Последнее время это случалось часто. С каждым разом сужался круг,
приводивший Митю к Люсе. Озадаченная душа, как подопытная обезьяна, с каждым
разом все быстрей находила верное решение. Ждать постоянно откладываемого
дня, когда наконец можно будет пойти в ОВИР и забрать паспорт, было все
труднее - и становилась очевидно, что этот сосущий вакуум ожидания может
утолить только она. О том, что будет после, когда нервное напряжение спадет,
когда он получит наконец паспорт, оформит заграничный и, наврав ей с три
короба, поедет к сыну - а главное, что будет потом, когда он вернется, - об
этом Митя не думал.
"Прости, Люся, - думал он. - Не могу остановиться".
И больной роман - остросюжетный и пикантный внешне, внутренне же
однообразный и скудный, горький, как бесконечно длящееся разочарование, -
катился дальше. Печальные оргазмы, посвященные другой, не задевали сердца.
Но зато вытесняли тоску. Ничего похожего на страсть не было даже в самом
начале. Они просто проснулись в одной в постели - без всякого удивления, без
каких-либо объяснений. Будто прожили вместе много лет. И, накрывая на
завтрак, Митя больше всего был благодарен Люсе за это спокойное молчание, за
то, что не нужно говорить неизбежно пустые, потасканные слова. Люся
подпиливала сломавшийся ноготь и посматривала в окно на буйствующих в ветках
воробьев. Он подумал: "Ну вот и хорошо, значит, так надо было", - и вновь,
как и ночью, не испытал ничего, кроме смутной уверенности, что так надо.
Вообще их отношения все меньше походили на отношения любовников. Не
было между ними Марины. Все случилось не так, как планировал Митя: в
присутствии живой женщины, пусть не любимой, но встречающей утром теплой
ладонью и улыбкой, - призрак вместо того, чтобы насосаться жизни, как комар
крови, катастрофически поблек. А ведь Митя потратил на этот спектакль
столько сил. Он огорчался уже просто как режиссер, чья постановка не
произвела ожидаемого впечатления. Он не мог понять, почему так случилось:
ведь Люся поверила в несуществующую жену, поверила, но не стала третьей -
она играла какую-то свою, не вписывающуюся в его пьесу роль. Будто не было
обидной конспирации и они не расходились по разным сторонам улицы, будто он
не заставлял ее обходить хлебный с другой стороны, проскальзывать в подъезд
следом за ним несколькими минутами позже; и эти несколько минут она должна
была стоять в сторонке, не привлекая внимания, - она, мулатка. Люся
выполняла все эти маневры, не проявляя никаких эмоций, не замечая в них
никакого неудобства - будто только так и бывает.
С каждым разом становилось все труднее сообщать ей, что Марины нет
дома, - опять, как неделю назад, как три дня назад, как позавчера. Он давно
истощил свои обычные сюжеты, оба: уехала в командировку снимать пробы,
навещает родителей в Миллерове. Вчера он запустил новый сюжет:
- Понимаешь, у нее тетка заболела. Анфиса. Такое вот имечко. Ну вот.
Родная сестра матери. Тетка бездетная, живет одна. В БСМП положили, в
урологию. Песок из нее посыпался. Ну, а поскольку сидеть с ней некому,
Марина и ездит, ночует в больнице. Анфиса обещала квартиру нам завещать, мы
ее усердно любим. Хотя баба ужасная. Невозможная, как Третья мировая.
Люся выслушала эту историю молча и подтянула резинку на волосах.
Курильщики в таких случаях достают сигарету и не спеша раскуривают.
- А она не вернется среди ночи? - спросила Люся, глядя поверх его
головы.
- Почему?
- Мало ли что больной понадобится.
Этого Митя не предвидел. Все-таки экспедиция и поездка в Миллерово
одно, а БСМП в получасе езды - другое. Расслабился. Фантазия сработала на
редкость топорно. Когда-то он умел выкручиваться. Однажды Люся была у него,
он полез зачем-то в шкаф, и она заметила на полке Ванину погремушку.
- Что это?
- Да?
- Вы ребенка ждете?
- Нет. Больше нет. Ждали когда-то, но надежды не оправдались и? не
ждем.
В общем, Марина не может иметь детей. Да, сказать откровенно, и не
рвется. Да и я? Что нищету плодить, верно?
- А погремушка?
- Что погремушка?
- Зачем?
- И вправду. Выбросить пора. Или подарить кому.
Он взмок и скукожился от непомерно циничной лжи, а Люся единственный
раз за весь их шизофренический роман посмотрела на него так, как смотрит
врач на больного, прикинувшегося здоровым.
И поэтому вчера, выслушав ее рассуждение о том, что тетке Анфисе может
что-нибудь срочно понадобиться среди ночи, Митя почувствовал мерзкий, с
гнильцой, холодок: вспомнил тот медицинский Люськин взгляд. Несуществующая
тетка Анфиса вдруг самовольно сделалась живее, чем он ее задумал, и с ходу
напакостила. Что ж, сам же ее и сотворил такой стервой. Привычка
выкручиваться хоть и со скрипом, но сработала и вчера. Митя виновато покачал
головой.
- Ты права, Люсек. Извини, я совсем не подумал. Хотелось побыть с
тобой. - Он следовал главному правилу врущего: как можно скорее переходить к
правде. - Но, наверное, не судьба.
Остаться здесь, в Люсиной каморке, было нельзя. В баре дежурили
охранники, каждому из которых при приеме на работу Арсен специально пояснял,
что внизу, в подвальном помещении, ночует девушка Люся, приставать к ней
запрещено под страхом увольнения (срабатывало не со всеми), но взамен Арсен
требовал от нее "никогда никого не водить". "Если я говорю людям, что тебя
нельзя, - пояснил
он, - то и не надо им показывать, что тебя можно".
- Ты права, Люсек, - повторял Митя виновато. - Я сегодня показал себя
как пошлый эгоист.
Она улыбнулась:
- Да ладно. Давненько не лазила в окна. Если что, освежим навыки.
Когда она говорит так, растягивая губы в улыбке, Митя сбивается, теряет
нить лжи, и если бы в такой момент она спросила у него о чем-то, что снова
потребовало бы вранья, он, скорее всего, не смог бы сочинить ни слова.
- Все-таки никто из вас не был прав, - сказал Стас и выдернул Митю из
его раздумий.
- Че гришь? - выдернутый из раздумий Митя по ошибке отозвался на языке,
который следовало использовать совсем в другой среде, в дежурке "Югинвеста",
с пистолетом "ИЖ-73" на боку.
Стас крякнул от удовольствия:
- "Че гришь"! Какая прелесть!
Митя вздохнул.
- Прости, музыкой навеяло. Так о чем ты?
- Я грил сейчас о том споре с Генрихом? Оба вы не правы.
Стас посмотрел в сторону бара, мол, не принести ли водки с тоником. Но
махнул рукой. В нем угадывалась легкая грусть. Люся однажды сказала:
"Видишь, Стас всегда грустнеет, когда Генрих играет. Наверное, - сказала она
шепотом, - завидует". Он всегда хотел играть на фортепьяно, но его отец
настоял, чтобы Стасик выучился на саксофоне. Стасу никогда не нравился
саксофон, хоть играл он на нем превосходно. Митю так поразила тогда эта
деталь, что он долго не мог слушать игру Стаса, всегда снайперски точную,
полную филигранного драйва там, где надо. Даже его атлетиче-ская фигура и
хвостик, растущий ниже лысины, начали вызывать в Мите жесткое отторжение.
Ничего не изменилось в человеке. Ничего плохого Митя о нем не узнал. И
все-таки он больше не мог относиться к нему, как прежде. Мите казалось, что
так хорошо играть на инструменте, не любя его, - лицемерие.
- Ты ведь говоришь, что нам нужна традиция?
Сегодня Митя не был настроен на серьезные темы.
- Да не говорил я, что нам нужна традиция. Я просто говорил, что жить в
мире, основанном на традиции, приятней и правильней. Мне кажется, что
традиция? ну, как краеугольный камень.
- Вот так?
- А мир, в построении которого обошлись без краеугольного камня, -
временное жилье. И не больше.
- Хорошо загнул.
Стас махнул своей тяжелой рукой и все-таки пошел за водкой с тоником.
Обычно перед работой пили Витя-Вареник и Люся. Ни Стас, ни Генрих не
употребляли. Но Люся опаздывала, и все шло не так, как обычно. Вернувшись,
он поставил стаканы беззвучно, чтобы стуком не помешать музыке.
- Он в одном прав: где она, традиция наша? - Стас махнул всей пятерней
в сторону Генриховой спины, красиво замершей у пианино. - Ты же не станешь
рядиться в косоворотку? Это выглядело смешно уже при Льве Николаевиче. А
привело к вещам, совсем не смешным. Ну да ладно. Знаешь, я тебе вот что
расскажу. Мой отец был человек, помешанный на Западе. Все, как в их
мемуарах: джаз на рентгеновских снимках, джинсы "Ливайс" морячкам заказывали
и ждали потом по полгода, пока те вернутся из плаванья. Понимаешь, о чем я?
- Ну? в общем.
- А я в этом вырос. Все учились играть "Сурка", а я - "It's Аll Right,
Mama". Одним пальцем. - Он показал, как играл одним пальцем. - Да?
Когда водка уполовинилась, Митя выглядел несколько растерянным. Он не
любил оставаться немой мишенью для чужих аргументов. Но он был рассеян. На
реплики Стаса реагировал лишь вдогонку и скоро вообще перестал отвечать.
Найдя в Мите спокойного слушателя, Стас рассказывал обстоятельно:
- В общем, фантастический мир советского Запада - кстати, полный своих
традиций, да, вполне уютный? Отец преподавал игру на баяне в кружке дворца
пионеров. У него было вполне такое спокойное, но окончательное
помешательство. Кого у нас только не перебывало! Я был уже взрослый, помню
отлично. Приходили какие-то хипповато-бомжеватые личности в телогрейках и
джинсах. Мама, помню, сажала их пить чай, они борща просили. Бывали совсем
уже законченные эстеты, да? О! "Сибариты духа" - отец их называл. И эти-то
сибариты духа месяцами откладывали со своих инженерских зарплат на бутылку
виски - на бутылку контрабандного весьма сомнительного виски - и устраивали
пиршество. Приурочили, кажется, к какой-то годовщине Октября? Ну да, так?
осень была. Митя! Они на самом деле священнодействовали, когда откупоривали
бутылку! Это было зрелище! Тишина, глаза горят. Долго спорили, закусывают ли
виски. Один цитировал Хемингуэя, другой, кажется, Ремарка или? не помню.
Поругались - веришь, поругались из-за этого. Мама бегала за кем-то на
лестничную клетку, кого-то с кем-то мирила. Отец достал из заначки настоящую
сигару, толстую, как огурец. Уж где он ее достал? И как они потом начали
пить этот виски! Льда наколотили молоточком для отбивных. Я это помню!
Понимаешь, эти лица, на которых так и отпечатались всякие там
пульманы-ватманы, годовые планы и что там еще было? очереди за синими
цыплятами? ну, не важно - и вот они глотают виски, а виски не лезет.
Невкусное потому что. Они-то думали: виски! Вот, допили всю бутылку,
передавая из рук в руки сигару. Как апачи - трубку мира, честное слово. И
никто не признался, что виски - дрянное. Виски-то было какое-то самое
дешевое. Ни один ни гугу. Бывает... - Стас потянул из стакана и, пока
глотал, вспомнил, видимо, нечто очень важное, так что еле дождался, пока
глоток минует горло. - Я, например, до недавнего времени был уверен, что в
песенке про крокодила Гену поется: "Каждому, каждому лучшее делится", -
сказал он и развел руками. - И ведь сколько лет! Вот как услышал неправильно
в первый раз, так и слышал потом все время. Так-то.
Щелкнула дверь, и Митя, так и не успев понять, к чему Стас упомянул
детскую песенку, посмотрел в ту сторону. Но нет, не Люся. В зале уже
появилась публика, и Генрих, зная, что Люси до сих пор нет, играл, видимо,
только для того, чтобы Арсен не заметил ее отсутствия.
- В девяносто пятом, когда Би Би Кинг приезжал, отец просто чумной
стал. Места себе не находил. "Времена-то как изменились! Стас, как времена
изменились!". А до тех пор - до приезда Би Би Кинга - времена, значит, не
изменились. Кровь из носу, нужно ему съездить на этот концерт. Съездить - и
умереть. Так и говорил. Съездить - и умереть, черт побери. Но он тогда уже
без работы сидел. Раз смотрю - баяна его нет. На шкафу всегда лежал, а тут
вдруг нет. И главное, давным-давно не снимал его оттуда. Приходит. Я,
говорит, баян продал - сам мрачнее тучи. А тот баян ему мать подарила, еще
Сталин был жив. В последнем себе отказывала, копила. Семейная реликвия,
понимаешь? Добавил я ему денег, купил билет туда-обратно. Словом, поехал он.
Не знаю? зря я его отправил. Может, ничего бы и не было. Так и дожил бы в
своей сказке. Ему оставалось-то немного с его нефритом. В общем, приехал он
оттуда пустой, как выпитая бутылка. Папа, что да как там было? Как концерт?
Отвечает что-то несвязное. Концерт, мол, замечательный, Би Би Кинг -
великий. Разболелся он на следующий же день, слег. Неделю всего промучился.
Все мне напоследок рассказал. Мамы не было, он только мне рассказал. Мама
так и не знает - хорошо, мол, что он тогда съездил, хоть в конце прикоснулся
к тому, чем всю жизнь бредил. А было вовсе не так. Приехал он в Москву,
билетов в МДФ уже, конечно, не было. Спекулянты в первый же день скупили. А
у спекулянтов цены были прямо-таки нью-йоркские. Подходит к нему возле касс
тип в черных очках, его ровесник, седой как лунь. "Я тоже, - говорит, -
обломался, хорошо хоть удалось купить контрамарку в клуб", - и контрамарку
ему, значит, показывает. "Что за клуб?" - "Клуб "Би Би Кинг", разумеется, -
говорит тот. - Он там выступает после концерта". - "А где эту контрамарку
купить?" - "Да тебе там не дадут". Словом, отдал ему отец все денежки -
дальше, конечно, догадываешься. Он на свою голову попытался все-таки в клуб
проскочить, так менты ему по почкам дубинкой стукнули, разочек всего-то и
стукнули, ну и? Отлежался за углом как раз к концу выступления в клубе.
Видел, говорит, как Би Би Кинг выходил, в машину садился. Вот так? Видел,
как в машину садился?
Стас допил свой стакан и взял Митин.
- Все равно ты пить не настроен, как я погляжу.
- Пей, пей, конечно.
Витя-Вареник так и не выказал ни единого признака жизни, утонув в серой
тени за колонной. Было совершено не понятно, слушал ли он историю,
рассказанную Стасом, или остался погружен в свои мысли. Смолк и Стас. За
столик села Люся - мрачная, с опухшей щекой и странной табличкой "Удаление"
в руках. Прошла через черный ход. Табличку положила на стол между стаканов.
Поздоровалась, показав каждому ладошку.
- От зубного. Чуть не родила. Мясник какой-то! Вот, решила стариной
тряхнуть, - показала она на табличку.
Было полседьмого. Над служебным столиком возле колонны кисло пахло
тоской.
В полпервого ночи над служебным столиком стояли слоистое облако дыма и
пьяное многоголосье. Музыканты, отыгравшие по полной программе по случаю
биткового аншлага, пили пиво из горла, чтобы не пачкать перемытые стаканы.
Аншлаг в "Аппарате" обеспечили участники какого-то семинара пищевой
промышленности, веселой стайкой приплывшие из близлежащей гостиницы. Люся
спела все свои версии "Summer Time", все шесть приняли на ура, заказывали
еще и еще, складывая купюры в Люськины туфли, поставленные на край подиума.
И тогда, коротко переговорив с Генрихом, Люся спела под простенький
аккомпанемент одного лишь фортепьяно смешной русскоязычный блюз, до того
никем в "Аппарате" не слышанный, - он назывался "Колбасный б
...Закладка в соц.сетях
