Жанр: Драма
Рубашка
...мал, на такое радио
вообще ни у кого не встанет. Не-е-е! Всё воруют! - он говорил быстро, как будто стрелял
короткими очередями. - Этой машине уже пятнадцать лет. И всё равно, только за этот год уже
три раза пытались угнать. Но кроме меня её никто не заведёт. Так что, бесполезно, - говоря
это, он сунул в рот сигарету и прикурил.
- Простите, - тут же сказал я, - вы не могли бы не курить, у меня астма, - соврал я. Я
не хотел, чтобы он курил. Мне это совсем не мешало, но я не желал пропахнуть дымом перед
встречей с Ней. Про астму я соврал, чтобы водитель не обижался.
- Извиняюсь, - сказал он и проворно выкинул сигарету в приоткрытое окно. Он ужасно
резко разгонял свой полностью разболтанный автомобиль, который гремел каждой деталью, и
так же резко тормозил. Я по привычке тоже давил ногой на несуществующий тормоз.
- Не тормози, не тормози, - мои движения не укрылись от его внимания, - не бойся. Я
на скорой помощи раньше работал. Доедем, не ссы!
Он продолжал постоянно что-то говорить. А я понял, что так боюсь опоздать!!! Хотя, чего
было так бояться? Если взглянуть на ситуацию иначе... Ну, на сколько я могу опоздать, ну, на
десять минут. Что Она, не поймёт? Да поймёт, конечно! Ну, будет у нас не тридцать минут, а
двадцать. Ну и что?! Для того, чтобы сказать Ей то, что я хочу сказать, достаточно минуты. А
если я не решусь сказать Ей сегодня, что я Её люблю... как никогда не любил... То тут хоть два
часа, хоть три... Но почему-то было ясно, что опаздывать нельзя! Лучше приехать минут на
пять-десять раньше... Хотелось отдышаться перед встречей.
Мы двигались очень медленно. Водитель был хоть и молодец, но не мог сделать
невозможного. Я сжался в комок и уставился в одну точку. Анализ ситуации, что, мол, ничего
страшного, если опоздаю, не помогал совершенно. Если бы я знал, что может быть один шанс
из миллиона, что опоздаю... я бы не поехал к Максу в ресторан, а приехал бы в назначенное
место сразу. Сидел бы там спокойно и ждал.
Я смотрел в одну точку невидящим, расфокусированным взглядом, я слышал и не слышал
болтовню водителя рядом со мной, шум улицы вокруг меня, стук сердца внутри...
Я прямо-таки физически чувствовал, как этот огромный город ворует, высасывает из меня
моё время... как Москва, со всеми своими предельными силами, множит моё переживание...
Чтобы беспрерывно не смотреть на часы, я закрыл глаза и...
Я увидел весну...
Меня никто не провожал и не мог провожать. Я стоял на перроне рядом со своим вагоном.
Был один из первых откровенных весенних дней. Очень яркое солнце, очень высокое небо и
ужасно отчётливые оттаявшие запахи. Возле здания вокзала играл небольшой духовой оркестр.
Народу было очень много. Военные, офицеры и низшие чины, успели убрать грубую зимнюю
форму. Все были элегантные, наглаженные, при орденах и медалях. Женщины тоже были
нарядные, с причёсками, во всём светлом.
Возле моего вагона стояли только пары. Кроме меня. Я был один. В этом вагоне уезжали
офицеры, выписанные из госпиталя после ранений. Они стояли со своими барышнями и
дамами. Кто-то молчал, кто-то без остановки говорил, но все смотрели друг другу в глаза и
держались за руки.
Наш эшелон уходил далеко. Мелькали погоны и нашивки всех родов войск. А также
пилотки, фуражки, бескозырки. В хвост состава отвели новобранцев. Их уже загнали в вагоны,
они высовывались во все окна и прощались со своими. Там столпились в основном взрослые
женщины, они жались к окнам, что-то быстро говорили, боясь не успеть сказать всё-всё. Возле
этих последних вагонов слёзы текли ручьями. Возле нашего - слёзы капали. Но эти слёзы
были слезами настоящего расставания. Те, кто прощались здесь, знали или догадывались, что
больше никогда не увидятся. В любом случае.
Подходя к вокзалу, несмотря на грубое нарушение формы одежды, я полностью
расстегнул плащ и две верхних пуговицы кителя. Ещё я снял фуражку и нёс её, держа за
козырёк. Все мои вещи поместились в небольшой чемоданчик... Возле вокзала я купил свежих
газет и... маленький букет тюльпанов. Пять тюльпанов.
Я ничего не понимаю в цветах, но тюльпаны я люблю. Особенно самые первые,
маленькие, с плотно закрытыми бутонами. Тюльпаны скрипят, когда касаются друг друга в
букете. Они сочные и их хочется съесть... ну, или хотя бы откусить кусочек толстого стебля.
Я купил их просто так... Хотелось купить чего-то. Там, куда уходил наш поезд, деньги не
понадобятся. Я знал, что меня никто не придёт провожать. Цветы были куплены... просто так, и
всё.
Зря я купил эти тюльпаны! Как только у меня в руке оказались цветы, весь комплекс
ощущений, связанный с наличием цветов в руке... рухнул на меня. Я пришёл к своему вагону,
зашёл внутрь, осмотрел своё купе, посидел на своём месте, поднял на полку чемодан и даже
снял плащ, но не смог остаться сидеть там и читать газету. Я взял тюльпаны и пошёл на перрон.
Я поймал себя на мысли, что внимательно вглядываюсь в лица всех женщин вокруг меня.
Я обшаривал толпу взглядом. Я искал Её лицо. Всё было ясно! Её не может быть здесь, в этом
маленьком городке. Она не может знать, что я стою на перроне и мой поезд вот-вот тронется.
"Её здесь быть не может!" - говорил я себе. Но в моей руке были цветы, и значит, я искал Её в
толпе.
Потом я вдруг понял, что посматриваю на вокзальные часы... и на свои наручные. Я
понял, что жду Её. Жду, будто Она должна обязательно прийти. Я понимал, что это
невозможно! Но в моей руке были тюльпаны и, поэтому, я ждал Её.
Потом прозвучал гудок. Странно, на вокзале много разных громких звуков, в том числе и
гудков. Но этот гудок все узнали и поняли. Пары стали расставаться, кто-то стоял у окна и
писал что-то пальцем по стеклу, кто-то бесшумно говорил, стоя за окном. Пары расстались. В
конце состава заголосили женщины. Оркестрик как бы набрал в легкие побольше воздуха и
громче обычного заиграл самый бравурный, и именно поэтому невыносимо грустный марш.
Я стоял на месте и был последним из отъезжающих, кто остался ещё на перроне. Мне
кричали, чтобы я немедленно заходил в вагон.
Все звуки у меня в ушах стихли, движение людей вокруг меня замедлилось... Я поднял
глаза на вокзальные часы, потом еще выше... на небо. В этот момент лязгнули вагоны. Состав
натянулся и сдвинулся с места. Я в три шага догнал открытую дверь, встал на подножку и
почувствовал движение поезда. Я развернулся, посмотрел медленным и тягучим взглядом на
остающийся на месте перрон, медленно поднял левую руку и снова зачем-то посмотрел на
часы. Ещё через секунду я бросил цветы в щель между перроном и уходящим вагоном.
Освободившаяся от цветов рука скользнула во внутренний карман. Я достал оттуда маленький
синий шёлковый платок - единственный Её подарок. Я поднёс платок к лицу и вдохнул едва
уловимый запах духов.
Ещё через три секунды вернулись звуки, краски и скорость жизни...
Я сидел, сжавшись в комок, на переднем сидении старого автомобиля, зажатого в
московской пробке. Рядом шевелил всеми конечностями водитель. Я трогал левой рукой
гладкий платок, повязанный у меня на шее.
Я заулыбался, потому что вдруг осознал, что отношусь к этому платку, как к Её подарку...
Как будто именно Она подарила мне его... и это Её запах...
- Ну, давай, давай, родной! Давай, рожай... - кому-то говорил мой водитель. Я взглянул
на часы. До истечения объявленных призовых сорока минут оставалось восемь... минут, а мы
только-только подъезжали к повороту на проспект Мира. Пробка была просто нечеловеческая!
- Откуда они сюда понаехали? - не унимался водитель.
Мы опаздывали, я уже собирался звонить Ей и предупредить о том, что вовремя приехать
не смогу. Мы повернули на проспект, где тоже было всё забито.
- А вот и паровоз! - радостно объявил мой спутник. Я не понял, что он имел в виду. Но
в эту секунду нас слева обогнала машина скорой помощи с мигалками и сиреной. Он резко
рванул вправо, пристроился в хвост к "скорой" и помчался за ней. Его азарт одержал
молниеносную победу над правилами поведения и движения, над благоразумием и обычной
дорожной вежливостью. Мы летели вперёд. "Эту скорую помощь послали мне", - подумал я.
- Успеем-успеем, - засмеялся водитель, - поскорее хочу от тебя избавиться. Курить
хочу, аж хохочу!!!
Я посмотрел на него: "А ведь мне лет приблизительно столько же, сколько ему.
Интересно, кто из нас старше выглядит, он или я?"
- Чего смотришь? Ты для астматика ещё крепкий! А у меня с этим, тьфу-тьфу-тьфу, всё в
порядке. Только поясницу прихватывает иногда...
Мы доехали за сорок две минуты, но я дал ему вдвое больше...
12
В этом кафе мы встречались один раз. Это было совсем маленькое и невыразительное
кафе на шесть столиков. Серый пол, бежевые стены, барная стойка, круглые столики,
фотографии старых паровозов и аэропланов по стенам... Ничего хорошего или особенного...
Но мы встречались здесь... и это место уже было важнее и ценнее для меня, чем модные и
продуманные заведения.
Не занят был только один столик, у самого входа. За всеми остальными сидели люди, и
уходить не собирались. Я сел за свободный столик, снял пальто, шарф, положил всё это на
соседний стул и взглянул на часы. Было без семи восемь. Я сел спиной к входу, чтобы не
смотреть на улицу и на дверь. Я знаю себя, если будет видно улицу - буду смотреть туда, и
ожидание станет ещё тяжелее.
Она должна была подойти справа. Там, в торце дома, который стоял перпендикулярно
проспекту, был вход в её офис - синяя светящаяся надпись, название фирмы, ещё светящиеся
самолётик и кораблик. Очень мило! Я так хотел зайти туда и увидеть Её на рабочем месте, но
не посмел этого сделать.
Я сел, чтобы не смотреть на дверь, откуда она появится. С самого детства, когда я сильно
чего-то ждал и смотрел туда, откуда должно было... то, чего я ждал, прийти или приехать, - я
никогда не дожидался... или пропускал момент появления. Например, мы с мамой встречали
отца на вокзале, и я ждал, вглядывался туда, откуда выворачивали на прямую рельсы того пути,
по которому должен был приехать отец. Мне так хотелось увидеть появление поезда. Но поезд
задерживался. Три минуты, пять, шесть... И я отвлёкся на какие-то секунды... Что-нибудь
спросил у мамы или она у меня... А когда вернулся взглядом к рельсам, по ним уже двигался
локомотив... Чудесное появление было пропущено... И так всегда и со всем. Потом я решил,
что это я сам задерживаю ожидаемое своим взглядом. Так что я сел спиной к входу.
За последний месяц количество звонящих мне людей, и соответственно звонков мне,
сильно уменьшилось. Просто я перестал изображать радость по поводу каждого звонка. От
приглашений на разные мероприятия сразу отказывался и старался не вести никаких
переговоров. Постепенно звонки стали всё реже и реже. Я был рад этому точно так же, как, года
четыре назад, радовался беспрерывным звонкам заказчиков, коллег, друзей и приятельниц... Я
ощущал свой успех, я чувствовал, что нужен многим людям, что они хотят меня не только в
качестве исполнителя неких работ, но и как собеседника, приятеля... В Москве тогда, вдруг,
резко увеличился мой круг общения, появились новые маршруты, адреса, лица...
Месяц назад я понял, что всё это суррогат и ерунда. Я построил один хороший дом, и всё.
Этот дом оставался моей визитной карточкой, но для Москвы этого было пока достаточно...
Тишины стало больше. Даже стихла волна звонков типа: "Ну куда ты спрятался?", или
"Ты что-то задумал, наверное? Не звонишь, не пишешь!", или "Милый, ты не заболел? Тут все
тебя потеряли!" На все такие звонки я бурчал что-то невесёлое. Я ждал звонка только от Неё.
Она не позвонила мне ни разу. Нет-нет! Не было такого, чтобы Она должна была позвонить и
не позвонила. Я сам звонил всегда.
А просто так, среди дня, среди ночи, или утром, просто, чтобы услышать мой голос,
просто, чтобы поболтать, она не звонила. Она не такая!! Я был в восторге от этого... Но если
бы Она позвонила хоть раз - я стал бы просто счастлив! Я ждал звонка... Её звонка... всегда...
Тем, что происходило в последнее время на работе, я был доволен. Год назад мой офис и я
вели одновременно шесть строек, ремонтов и реконструкций. Меня, Гриши (моего помощника),
а также нашего секретаря и бухгалтера, нас не хватало, чтобы уследить за всем и справиться со
всеми документами, согласованиями и прочей фигнёй. Объекты были неинтересные, я
нервничал, надрывался и понимал, что не справляюсь... Удар по самолюбию был страшный...
Сейчас же на нас висело всего два объекта. Я решил - пока их не закончим, новых не
брать. И вообще, нужно было завязывать возиться с магазинами и аптеками. В Москве можно
этим заниматься до бесконечности.
К тому же пошли предложения из родной и не родной глубинки. Я же стал, ё-моё,
московским архитектором!
При всей нелюбви к Москве, которая равномерно нанесена на все просторы Родины...
московскость - это лучший товарный знак.
Я отлично помню афишу на стене городской филармонии моего Родного города. Афиша
сообщала о концерте нашего местного симфонического оркестра. Вся информация об оркестре,
великие имена композиторов, чьи произведения должен был исполнять наш оркестр - всё
было напечатано синим, среднего и мелкого размера шрифтом. Синим было выбито и слово
"дирижёр". Только "Давид Цидилян. Москва" горело красными большими буквами.
Я не откликнулся ни на одно предложение из-за пределов столицы. Я, пока ещё, не
научился пользоваться этим магическим словом "Москва", которое почему-то обязательно
ассоциируется с красным цветом... Хотя, нет! Чего там! Я привык. Я не хотел уезжать из
Москвы. Здесь у меня было всё. А теперь ещё и Она. А от дел я почти устранился... и был
доволен.
Она, кстати, тоже приехала в Москву лет десять назад. Приехала откуда-то издалека. Она
рассказывала мне. Из гораздо более дальнего далека, чем я. Я понимал, что Она слишком
хороша для меня...
Я сидел и ждал. Всё моё туловище замерло и прекратило подавать мне сигналы о своих
границах и глубинах. Работали только голова и сердце. Ровно в восемь часов я начал
стремительно скользить в сторону отчаяния. В восемь ноль семь я позвонил
Ей...........................
Странное дело, я почему-то и так знал, что Она не придёт. Знал сразу, ещё до того, как мы
договорились о встрече...
Я не обиделся. Я не мог обидеться на Неё. Я даже не мог придумать или представить себе
ситуацию, в которой я мог бы на Неё обидеться. И я не огорчился. Нет! Я, как будто, выпал из
самолёта на предельной высоте и скорости. То есть, я задохнулся и замёрз одновременно...
Она ответила не сразу. Мне пришлось ждать девять или десять гудков... Фактически, Она
опаздывала только на семь минут, но почему-то я почувствовал, что Она не придет совсем...
Её голос был очень далёким. Она искренне сказала, что только, когда я позвонил... только
тогда посмотрела на часы и ужаснулась. Она просила простить её. У неё возникли какие-то
неприятности, и ей пришлось уехать из офиса. Предупредить меня она не могла... Она также
сказала, что не могла позвонить, хотя помнила о том, что надо это сделать.
Я спросил, не случилось ли чего с её дочкой... Она сказала, что нет... И что она не может
больше говорить, предложила созвониться завтра, еще раз попросила прощения и отключилась.
"Так", - подумал я.
- Так, - сказал я вслух и повторил это какое-то неопределённое количество раз.
"Мне нужна помощь! - подумал я. - Помогите мне!" Потом я остро ощутил, что за весь
день я выпил четыре кофе и бутылку кефира и не разу не... сходил в туалет. Мой организм
подал мне отчаянный сигнал...
Я встал и пошел в туалет. Там я пописал, немного поплакал, умылся, постоял, держась
руками за раковину умывальника и глядя в свои глаза в зеркале. В этот момент я послал
мощнейшее сообщение о страдании и отчаянии. Если бы спутники в космосе улавливали эти
сигналы, то несколько штук из них сошли бы со своих орбит. Потом я вышел из туалета.
- Вы свой телефончик так не оставляйте, пожалуйста, - услышал я голос, оглянулся на
него и выяснил, что говорил бармен. Темноволосый, явно южный мужчина, в белой рубашке,
чёрном жилете и хороших очках. - Возле двери оставлять не надо. Я, конечно, смотрю, но... С
вами всё в порядке?
Через пару минут я сидел на высоком табурете у стойки, пил колу со льдом и лимоном и
набирал номер телефона Макса.
- Вы прямо позеленели... Я подумал, сейчас упадёт человек, - говорил черноволосый
бармен. У него была маленькая табличка на груди. На табличке было одно слово - Эрик.
Эрику было лет пятьдесят, не меньше.
Я понял, что мне срочно необходим Макс. Пусть приедет и заберёт меня отсюда. Заберёт
куда-нибудь, нальёт мне водки, заставит меня съесть чего-нибудь. Пусть ругает меня за то, что
я расклеился, или просто болтает со мной на любую свою тему. Я не могу быть сейчас один.
"Но это ещё не предел! Дна я ещё не достиг!... Нет! Это ещё не дно. До дна ещё падать и
падать", - думал я.
Там было так хорошо! В пустыне, в траншее у пулемета, в холодном тёмном море... очень
хорошо! В вагоне военного эшелона... было спокойно. Холодно и спокойно. Там было
спасение, потому что там не было надежды. Совсем! Даже тени надежды не было!
Еще было бы здорово находиться где-нибудь на полярной станции. Чтобы был маленький
такой вагончик среди бесконечных льдов и снегов. Холодный океан отделял бы эти снега и
льды от материков, где было тепло, где шла жизнь. Хорошо было бы жить на этой станции
много-много месяцев, а то и лет. Чтобы там со мной был молчаливый и суровый напарник, с
которым мы обменивались двумя-тремя словами за день. Например, такими: я - "Будешь
чай?", он - "Буду", через три часа: он - "Сходишь за дровами?", я - "Схожу", и ближе к
ночи: я - "Кто будет сегодня проверять приборы?", он - "Я". И всё. И достаточно. Чтобы в
нашем вагончике было тесно, но уютно, тепло, но не жарко. Окошко было бы всегда
замёрзшим, и оно то ярко светилось бы полярным солнцем, то темнело бы полярной ночью.
Мне нужно было бы изо дня в день выходить на связь, что-нибудь куда-то докладывать... (А
что ещё делают полярники?) Ещё нужно было бы аккуратно вести специальный журнал. Три
раза в день покидать наш вагончик в любую погоду, чтобы проверить показания каких-то
приборов. (Ну, в смысле, если бы я был полярником, я бы умел это делать и знал, зачем это
нужно.) Конечно, если бы у меня был напарник, мы бы всё делали по очереди: по очереди
снимали показания приборов, заполняли журнал, делали уборку, готовили еду, выходили на
связь с "большой землёй". Еда была бы очень однообразная и простая. Но с этим как раз у меня
проблем бы не было. Но необходимо, чтобы было много книг. Таких толстых и бесконечных
старых романов. Всё перечитать или прочитать впервые! Нужен был бы весь Жюль Берн,
Вальтер Скотт, Стивенсон, Марк Твен, никакого Достоевского и Толстого!.. Диккенс? Можно!
"Капитанскую дочку" и "Повести Белкина" тоже хорошо, но, к сожалению, Пушкин мало
такого написал. В общем, ничего современного и поменьше отечественного... "Откупорить
шампанского бутылку и перечесть женитьбу Фигаро" - это прекрасно... наверное. Но я не
могу этого сделать. Не могу! По простой причине, что я не читал "Женитьбу Фигаро". Значит,
как я могу ее перечесть? Да и откуда шампанское на полярной станции?.. Ещё, каждые три
месяца прилетал бы самолёт, но не садился, а пролетал бы над нами, приветственно качал
крыльями, сбрасывал ящики с оборудованием, едой, подарками, книгами. Но никаких писем.
Никаких!
Ещё, хорошо сидеть в тюрьме. Но не в нашей, не сейчас и не за преступление. А так...
непонятно за что и во французской тюрьме... Давно. Чтобы была даже не тюрьма, а крепость.
Каменные стены, деревянная дверь с металлическими заклепками, свежее сено на полу,
высокое окно с решёткой и синим небом. Книга у меня должна была бы быть только одна -
тяжёлая старинная Библия, и больше никаких книг. Надо же, в конце концов, прочитать
Библию! У меня всегда были бы чистые, свежие рубашки со свободными рукавами и узкими
манжетами. Рубашки не такие, как сейчас, не тонкие, а из такого толстого полотна. Я был бы
всегда хорошо выбрит. (Кстати, интересно, как они там брились, тогда... давно.) Хорошо, если
бы ко мне приходил цирюльник и брил меня каждое утро... И чтобы иногда приходил
священник и беседовал со мной. Мы вели бы с ним бесконечные, спокойные философские
дискуссии... Можно было бы играть в шахматы с надсмотрщиком. Мне приносили бы хороший
хлеб, яблоки и кувшин вина. Но только, чтобы не было никакой возможности передать кому-то
какую-нибудь записку или получить от кого-нибудь письмо. Ещё, чтобы было точно известно,
что нет никакой возможности сбежать отсюда, что из этой крепости никто не сбегал и даже не
пытался. Чтобы на душе было спокойно, чтобы не было неотомщённой обиды или долга чести.
Чтобы точно знать, что я посажен в эту крепость навсегда! И нет совершенно никакого смысла
ждать смены власти и помилования. Нет! Вот так до конца!
Очень хорошо было бы быть монахом, но не православным, с длинной и непослушной
бородой. Я не хочу жить в холодной келье, не хочу есть постные щи и кислую капусту, сидя за
общим столом с такими же, как я сам (если бы я был монахом), бородатыми, бледными,
сутулыми и некрасивыми людьми. Не хочу делать грубую и убогую работу, преимущественно
зимой на морозе. Не-е-ет! Хочется быть монахом где-то далеко-далеко, где красивые пейзажи,
тишина, в маленьком озере плавают карпы. В общем, где красиво, есть и горы и равнины, не
жарко и не холодно. Где можно, наконец-то, побрить голову раз и навсегда. Там не было бы
вообще ни одной книги. Там все и так всё знают! Там бы я изнурял своё тело сложнейшими
упражнениями, учился спокойствию и силе, встречал восход и провожал солнце на закате, сидя
в одной позе. Там, наконец-то, появился бы авторитетный для меня человек - мой учитель.
Обязательно маленький, сухонький и знающий всего меня насквозь и на три шага вперёд. Он
научил бы меня слышать дождь и отличать песню сверчка от трели цикады, научил бы видеть
облака и понимать их, научил бы идти сквозь туман... и всегда выходить к храму. Там бы я
написал своё первое стихотворение... палочкой на песке. Стихотворение о дожде, облаках,
сверчке, цикаде... о тумане и песке. И не слова о себе... Ни единого слова про себя!
Ещё, я бы согласился отправиться в бесконечную космическую экспедицию. Такую
экспедицию, которая не вернётся, а если и вернётся, то тогда, когда на Земле уже не останется
никого из тех, кто бы мог меня ждать. В космосе и на Земле время идёт не одинаково. Я улетал
бы и знал, что больше я Её никогда не увижу и не услышу. Меня бы усыпили, чтобы я
проснулся через сотни лет, за миллионы парсек от Земли. Я бы проснулся в мире, где Её нет! А
если бы улетала Она... я бы не смог остаться. Нет-нет! Здесь мне ВСЁ напоминало бы о Ней, и
я не смог бы не ждать Её... Здесь оставаться нельзя...
Макс ответил. Слава Богу!
- Макс, приезжай сюда немедленно!
- Саня, давай лучше ты сюда, тут как раз...
- Макс, блядь! Умоляю! Приезжай, пожалуйста, сюда! Забери меня отсюда.
- Что случилось? - Макс спросил уже серьёзным голосом.
- Ма-акс! Приезжай, пожалуйста.
- Саня... а где ты?
- На проспекте Мира. Если ехать от центра... - я понял, что не смогу толком объяснить
Максу, как надо ехать, - Макс, сейчас я передам трубку, и тебе всё объяснят. Прошу тебя,
поторопись!
Я передал трубку Эрику с просьбой растолковать моему другу, как сюда приехать. Эрик
взял у меня трубку и долго, терпеливо, подробно, и даже жестикулируя, объяснял Максу, как
добраться.
- Он скоро приедет, - сказал Эрик, возвращая мне телефон. - С вами все нормально?
Может быть чаю? Или... покрепче?
- Нет-нет. Всё очень хорошо! А мой друг не сказал, откуда он едет?
- Он спрашивал, как ему ехать с Нового Арбата.
- А-а-а! Далеко... - я понял, что минимум сорок минут мне нужно будет сидеть и
ждать. Это ужасно! Но ехать одному куда-то? Нет-нет! Подожду.
Очень хотелось выпить чего-нибудь, причём выпить залпом...
- Вам точно ничего не надо? - недоверчиво прищурившись, спросил бармен. - Может
быть, колы ещё?
- Да, давайте.
- И льда побольше?
- И льда побольше.
- И лимон. А трубочку совсем не надо?
- Именно! - я на полсекунды успел удивиться, откуда может знать бармен Эрик, как я
люблю пить колу. - Но передо мной стоял стакан с остатками колы, льдом и кружком лимона.
Значит, я заказывал уже так. Только не помнил об этом.
Эрик работал очень ловко. Столиков было немного, но молодая крупная официантка
постоянно подходила к нему с заказами. Он делал всё быстро, при этом его руки двигались
плавно и как бы отдельно от его спокойного лица. Он явно любил поговорить. И говорил он с
восточной нежностью и вкрадчивостью.
- Кстати, извините меня, вы случайно не писатель? - улыбаясь, спросил он.
- Нет, совершенно не писатель, - ответил я.
- И?.........
- И не поэт, не художник и даже не журналист.
- Извините, пожалуйста... - он изобразил смущение, но всё-таки продолжил. Ему очень
хотелось мне что-то рассказать.
Вот то, что мне рассказал бармен Эрик.
- Я так просто подумал, что вы, может быть, писатель... Я тоже как-то одно время
переживал. Сильно переживал. Лет пять назад. Я тогда ещё в гостинице "Украина" работал...
О-о-о! Нет! Не пять лет, а восемь! Вот так! Видите? Такая жизнь, себя забываю... Так вот,
работал тогда в гостинице "Украина", наверху, в баре. И какая-то осень такая была неприятная,
и какая-то любовь-нелюбовь, и то и сё. В общем, тоже я загрустил, запереживал. Настроение
такое было, чуть не плакал ходил. И так мне захотелось купить себе шейный платок. Зашёл я в
магазин, туда-сюда, съездил на рынок. Не могу найти себе такой, который нравится. Женские
платки как-то не хочется покупать. Всякие ненатуральные, синтетические - тоже, ну... не
солидно. А я никогда не носил таких платков, даже не знал, где они продаются. Потом мне
сказали. Я поехал в такой магазин. Там очень красивые платки.
Разные! Я думаю: "О! Куплю сразу три". Спрашиваю девушку: "Милая, а сколько вот
этот платочек стоит?" Она как сказала! Я за голо
...Закладка в соц.сетях
