Жанр: Драма
Рассказы
...уныния, до ее болей. И это было правильно.
Они хотели знать, что делать. Они даже не совета ждали, а указания. Клава
прикинула и так, и этак, предложила им скрыться, уйти в степь. Она сама
ушла с ними подальше, несколько дней пряталась в посевах подсолнуха.
И наступило обновление. Проще всего объяснить это, как выражались в
старину: "На нее снизошло". Туманно и вместе с тем определенно. Потому
что, бывает, после долгих терзаний, сомнений, поисков вдруг каким-то
толчком открывается, приходит то, что называют прозрением, причем чаще
всего самое что ни на есть простое, вроде очевидное понимание, стыдно, как
это раньше не подумалось, такое само собой разумеющееся, единственное.
Дело ее ясно определилось. Отныне она шла с хутора на хутор не
странницей в поисках приюта, не беглянкой... Какое ж это было дело? Что
она могла - бездомная, калека, преследуемая, живущая под постоянной
угрозой быть выданной, схваченной?..
Могла беседовать с людьми, рассказывать про Сталинград, про фашистские
лагеря. Могла утешать людей, советовать, укреплять их дух. Все это она уже
делала. При каждом удобном случае старалась делать; теперь же, вернувшись
из степи, она утвердилась в этом как в своем прямом назначении. Словно бы
она для этого здесь находилась.
Но было и другое. Она могла не только подбадривать, она должна была и
тревожить, спрашивать с людей, не только утешать, но и взывать к их
совести. Она не сторонилась ненадежных, малодушных. Она шла к ним и
предупреждала, чтобы они не помогали немцам. Она тревожила, даже угрожала.
Она строго допрашивала, она стыдила. Можно было подумать, что она являлась
как представитель, как специально посланная, засланная, уполномоченная.
Она предлагала прекратить всякую помощь немцам. Скоро, имейте в виду,
очень скоро придется за эту помощь, за пособничество ответить! Придут наши
и спросят.
Зайдя к своей хозяйке Варваре, она застала ее за шитьем немецкого
мундира.
- Зачем вы это делаете? Какая нужда вам? - допытывалась Клава. - Вы
что, голодная сидите? Разве вас немцы заставляют?
- Вот именно заставляют, - сказала хозяйка.
- Ничего подобного. Вы сами взялись. Я вас предупреждаю: пока не
поздно, отдайте им обратно.
- Что значит - "не поздно"? Да ты кто? Какое твое дело?
- А то, что вас будут считать фашистской прислужницей. Как вы станете
оправдываться? Хотя бы - перед мужем? Он же у вас коммунист. Думаете, он
вам простит?
Хозяйка кричала, гнала ее, плакала. Вернуть немцам "фрицевки" она не
решалась, но и Клавы боялась. Казалось - чего проще отделаться от Клавы:
стоило шепнуть кое-кому, и в тот же день ее забрали бы в гестапо, она
исчезла бы навсегда. Толкни ее - она упадет, такая слабая, чего ее
бояться, стукни - и не встанет... Однако это ничего бы не изменило. В
том-то и сила ее была, и все это чувствовали. Она была не она, не Клава
Вилор, или Катя, как называлась она в тех местах, она была всего лишь
напоминание о долге. Ее воспринимали как нечто почти безликое, почти
служебное, вестник, голос предостережения.
Она приходила к женщинам, которые работали при немецких столовых,
прачечных, госпиталях, на дорогах, в мастерских, требовала саботировать,
предлагала не выходить на работу. Некоторые соглашались, другие уступали,
устрашенные ее угрозами, третьи возмущались, кричали ей: а кто детей
кормить будет? Она? Лозунгами их не накормишь. И листовку им не сваришь.
Детям каждый день что-то надо жевать. Сама-то она небось чужой милостью
кормится, не от Красной Армии довольствие получает.
Ее не щадили. Она понимала безвыходность их жизни, но глухо стояла на
своем: нельзя работать на немцев. А дети? Как быть с детьми, со стариками,
они, что же, должны помереть? Да, лучше помереть, издохнуть... Как же она
может, мать она или изверг? А как они могут: ведь дети подрастут, им
скажут - вот чем мать ваша занималась в войну, - так они вас проклянут,
будут стыдиться.
Случалось, что ее ругали, гнали, а она твердила и твердила свое. У нее
не было тогда еще никаких связей, одиночество в этих незнакомых ей местах
угнетало ее, и все же она продолжала действовать безжалостно, уверенная в
своей миссии.
- Что-то тут не так, - говорит Клавдия Денисовна.
- Давайте исправим.
- По фактам все правильно, а вот... Неужели я не считалась ни с чем?
- Я ведь иду по вашим записям, которые вы делали спустя два года после
войны. Есть еще ваши объяснения для парткомиссии, есть материалы проверки.
- Что ж, я и детей не жалела?
- Может, и жалели, а все равно требовали.
- Даже не верится.
- Это всегда так. Легче понять другого, чем самого себя. Вам кажется,
что вы были не такая, но, может, это потому, что вы изменились, а та Клава
Вилор осталась прежней.
- Скажите, разве так может быть, чтобы тогда было правильно, честно, а
теперь за то же самое неловко?
- У меня так было.
- Может, мы все же тут насочиняли, может, вы от себя прибавили?
Я старался излагать факты, не оценивая их от себя, не делая выводов, не
рассуждая о поступках моей героини, я ничего не сочинял, хотя ничего
плохого нет в этом слове, литература - это всегда сочинение,
сочинительство. Но по крайней мере я пробовал свести тут сочинительство на
нет, как мог - вытравляя, вычеркивая. Полностью отстраниться я не мог.
С какого-то предела характер стал рассыпаться на факты, даты,
поступки... Я перестал понимать своего героя. Чтобы понять, я должен был
додумать, совместить, придумать - значит, все-таки сочинить, со-чинить.
Узнать было не у кого. От той военной поры у каждого сохранилась своя
Клава Вилор, малая часть ее истории.
Мало-помалу она все же продвигалась ближе к фронту.
Шла от хутора к хутору, из села в село. Повсюду оставляла записки с
адресами родных, чтобы в случае гибели сообщили о ней.
В селе Марфинка, уже Ростовской области, поселилась, совершенно
случайно, как это всегда бывало, у Муратовой. Жила Муратова с тремя детьми
в сенях своей горелой хаты, которую сожгли за то, что Марфа Семеновна
Муратова прятала военнопленных. Еды не было, дети были такие слабенькие,
что ходили, опираясь на палочки. Клава посоветовалась с Марфой Семеновной
и пошла проситься на работу к местному врачу Погребной, в больницу.
Амбулатория и больница обслуживали местное население и существовали за
счет тех продуктов, какими расплачивались пациенты.
Клава выдала себя за медсестру. Вид у нее был ужасный - рваный сарафан,
босые распухшие ноги забинтованы солдатскими обмотками.
- Я военнопленная. Медсестра. Помогите мне. Дайте мне работу.
Погребная вежливо отказала, посоветовала идти в тыл, там устроиться
легче. Здесь, в прифронтовой полосе, немцы придираются, проверяют...
- Мне нужна работа у вас, - повторила Клава, глядя ей прямо в глаза.
Значительно и твердо сказала, что в тыл не пойдет, там ей делать
нечего, ей необходимо быть здесь. Понятно?
В кабинете врача находились медсестры, все смотрели с опаской на эту
оборванную просительницу с мрачно горящими глазами.
Погребная стала пояснять, что штатные места все заполнены, показывала
какие-то бумаги, Клава отодвинула их, сказала, что ей необходимо
поговорить с Погребной наедине, что она придет к ней вечером. Она
заставила дать адрес, именно заставила, пользуясь тем, что ее боятся.
Какая-то гипнотическая сила росла в ней.
Конечно, риск был. Погребная могла пожаловаться полицаям, вечером Клаву
ожидала бы засада. Почему-то, однако, ей все сходило, ее не выдавали, чем
требовательнее она держалась, тем надежнее она себя чувствовала.
Красная Армия наступала, самолеты сбрасывали листовки, сообщая, что
наступление на Курском и Белгородском направлениях будет продолжаться,
пока полностью не изгонят оккупантов. Ощущение приближающихся наших
охраняло ее.
Придя к Погребной, она попросила удалить детей и рассказала Софье
Алексеевне все про себя, вплоть до того, что сбежала из гестапо, хочет
перейти к своим, просит дать ей работу, чтобы пережить это время, а как
будет возможность, она перейдет фронт.
Она говорила ровно, без всякой интонации, словно диктуя. Погребная не
собиралась уступать. Она твердо стояла на своем. Вовсе не за себя она
боялась. Как врач она прежде всего отвечала за больных в своей больнице,
она не имела права подвергать их опасности, нанимая беглого политрука,
которого ищет гестапо. Пострадал бы, несомненно, и лечебный персонал -
медсестры, санитарки; есть, наконец, у нее, у Погребной, дети, о них она
должна думать.
У Погребной было много доводов, и все же она поддалась, против своей
воли, против всякой логики. Согласилась взять медсестрой без оплаты,
давать ей хлеб, яйца, огурцы, что получают от пациентов. Условие она
поставила одно: не заниматься агитацией среди больных. Категорически.
Чтобы не навлечь репрессий на персонал.
Клава обещала. Она согласилась охотно, мечтая лишь о том, как бы
прокормиться и прокормить детей Марфы Семеновны. Легкое это условие
оказалось, как ни странно, самым трудным. Для нее, для Клавдии Вилор. Она
подсаживалась к больным, прежде всего мужчинам, и не могла удержаться,
чтобы не прочесть им очередную листовку, прикидывая с ними, когда наши
войска войдут в Марфинку: то ли в конце августа, то ли в начале сентября.
Некоторые ей не верили. Она спорила, убеждала. Вскоре об этих разговорах
стало известно.
Погребную вызвали в гестапо, расспрашивали про Клаву. Она вернулась
бледная, напуганная, однако Клавы не выдала. Это был поступок. Она
исполнилась самоуважения. Неприятности, которые Клава доставляла людям,
все же окупались. Погребная потребовала немедленно прекратить разговоры с
больными. Клава обещала, и опять у нее сорвалось. Тогда Погребная
предложила покинуть больницу. Вот это Клава отказалась сделать. Софья
Алексеевна Погребная не знала, как поступить. Прибегнуть к помощи властей
- означало предать, донести, этого она не могла, но и рисковать больше она
не имела права. Она требовала, она просила, умоляла Клаву ради своих
детей. Непреклонность Клавы возмущала Погребную: ведь здесь же не на
немцев работают, здесь лечат своих, русских людей, - какое же оправдание
есть у Клавы так жестоко вести себя? Право войны, отвечала Клава, на войне
ничего нельзя жалеть для победы, ничего, все для победы, все!
Погребная заплакала. Наверное, она ненавидела Клаву в тот миг за
бесчеловечность, и, вероятно, ее можно было ненавидеть. Но впоследствии
Погребная всегда вспоминала о ней с уважением. Видимо, какой-то последней
черты справедливости Клавдия Вилор все же не переступала.
Спустя несколько месяцев после прихода наших войск Софья Алексеевна
прислала Клаве такое письмо:
"Добрый день, милая Клавдия Денисовна! Посылаю Вам характеристику, как
бывшей сотруднице моей, медсестре русского лазарета.
Когда нас немцы выслали с Марфинки, я со своей сестрой ушла к
родственникам, и, как только советские войска вошли, я сейчас же послала
письмо командиру, в котором сообщала о Вас и просила оказать Вам помощь...
Меня интересует, нашел ли он Вас... Итак, я до сего времени не могу забыть
тех страшных ужасов, какие мы пережили в период оккупации. Никак не
верится, что остались живы. Я очень рада, что Вы живы и дочь Ваша жива и
здорова... Мой муж погиб в бою за социалистическую Родину в ноябре 1942
года и похоронен в г.Сочи, брат тоже убит. Единственное утешение, что
Красная Армия быстро движется вперед. Работаю врачом в районной
амбулатории.
Всего Вам наилучшего. Погребная".
Все же Клава ушла из лазарета. Сама. Во время ночного дежурства надо
было сделать укол больной. Клава не сумела это сделать. Больная умерла.
Медсестры обвинили Клаву в этой смерти. Погребная защитила ее, заявив, что
больную нельзя было спасти. После этого Клава решила уйти.
Все три медсестры ее не любили. Вместо ухода за больными они напропалую
гуляли с немецкими офицерами. Посреди дня за ними приезжали на машинах, на
мотоциклах. Никакие Клавины уговоры не действовали.
"Мы не с немцами гуляем, а с мужиками, - говорили они. - Вреда никому,
а нам польза".
"Наше дело молодое, - говорили они, - незамужнее. Мы тебя не трогаем, и
ты нас не зацепляй".
"Завидуешь? - говорили они. - На тебя, такую, конечно, не польстятся".
А у одной из них образовалась настоящая любовь с немецким капитаном.
Ничего подобного Клава принять не могла, называя их последними тварями,
грозила, ругала, и опять же девки эти, не любя ее, понимали ее ненависть,
не каялись, но и не мстили ей. И когда Клава уходила, по-своему хотели
помочь, устроить ее в немецкий госпиталь, где дадут паек, по крайней мере
она спасется от голода. Обещали рекомендовать ее через своих дружков.
Нервы у Клавы не выдержали. Кажется, впервые за время своих мытарств
она сорвалась. Затопала ногами, исступленно закричала, подняв кулаки:
"Побираться пойду, издохну, а фашистскую сволочь лечить не буду! Стрелять
их, а не лечить! Стрелять всех фашистов, душить, и раненых душить буду!"
Вопила на весь лазарет и такое, что за годы оккупации разучились
произносить даже шепотом.
Голос ее гремел, вырывался в распахнутые окна, на улицу, запруженную
военными грузовиками.
В кабинете врача все заткнули уши, зажмурились, не зная, что делать с
этой бешеной. Испуг окружающих подхлестывал Клаву. Вкус слов запретных,
потаенных опьянял. Она кричала, наслаждаясь своей, пусть минутной,
безоглядной свободой. И злорадство владело ею, и торжество.
- Прекратите! Иначе я сообщу про вас в комендатуру, - сказала старшая
сестра. - Вас не просто заберут. Вы понимаете это?
- Еще бы! Да только вы не сообщите.
- Это почему же?
Клава вдруг успокоилась, посмотрела на нее с жалостью:
- А как вы тогда жить будете?
Она знала, что втайне они ненавидят фашизм. Ей хотелось вызвать эту
ненависть наружу. Хотя бы тем, чтобы заставить думать о будущем, том
будущем, которое надвигалось вместе с грохотом бомбежек, с надеждой, с
освобождением, справедливостью, возмездием.
Папка, набитая письмами, справками, характеристиками, отзывами.
Часть из них - документы, которые Клавдия Денисовна вынуждена была
собирать в 1948-1949 годах, когда ее исключили из партии и она писала
протесты в парткомиссию, в ЦК, собирала материалы, свидетельства, чтобы
как-то опровергнуть нелепую формулировку обвинения: "...недостойное
поведение тов.Вилор, которое выразилось в том, что сообщила в гестапо свою
принадлежность к партии и службу в Красной Армии".
Ее товарищи возмущались несправедливостью, протестовали смело, писали:
"Как коммунист заявляю, что с т.Вилор поступили жестоко, исключив ее из
партии, тогда как она заслуживает награды и уважения за свой подвиг".
Вера Великая писала:
"Вилор К.Д. достойна высокой правительственной награды: она проливала
кровь за Родину, вела себя всегда как настоящий коммунист, политрук".
Вместо наград были письма людей, с которыми она встречалась в долгой
своей одиссее. Письма стали приходить сразу после освобождения Донбасса,
они и ныне - как дорогая награда, может, самая дорогая. Подписаны они уже
знакомыми нам именами, но иногда и неизвестными, теми, про кого Клава
забыла упомянуть, а то и просто случайными знакомцами, которым врезалась в
память эта женщина.
Больше всего писем деревенских, на тетрадных листках, разлинованных
карандашом, сложенных треугольником, коряво написанных, полуграмотно,
тесно, чтобы каждое местечко заполнить.
Каким-то образом узнавали, что она спаслась. И сама она разыскивала
своих спасителей. Долго еще прибывали те записочки... Иногда приходили и
такие письма:
"Здравствуйте, Клавдия Денисовна! Может быть. Вам покажется странным,
кто пишет Вам это письмо. Может быть, Вы хорошо помните мою мать, которая
помогла Вам выйти из немецкого тыла, - это Ксения Алексеевна Пискунова.
Да, хорошая у меня старуха; видимо, спасая Вас, она думала, что спасает
меня, так как я была, в тяжелые дни для Родины, на фронте медиком и была
тоже под Шахтинском, и под Изюмом, и под Барвенковом..."
А Клава тоже слала свои бумаги по многим адресам:
"Председателю Анастасиевского райисполкома.
Прошу оказать помощь семье военнослужащего, проживающего в селе
Марфинка, колхоз им.Луначарского, Муратовой Марфе Семеновне.
В 1943 году, сбежав из гестапо, я пришла в Марфинку с целью соединиться
с нашими передовыми частями. Меня приютила, поддержала, сохранила мою
жизнь Муратова М.С., которая знала, кто я есть... Кроме меня, она, рискуя
собою и своими детьми, сохранила жизнь многим военнопленным... В настоящее
время Муратова М.С. находится в крайне тяжелом материальном положении. У
нее нет жилья, она остро нуждается материально. Узнав об этом, я не могу
ограничиться молчанием...
К.Д.Вилор".
Это была та самая Марфа Семеновна Муратова, которая спасла до Клавы,
как потом выяснилось, двенадцать советских военнопленных. Клава была
тринадцатая.
К Муратовой и возвратилась Клава из лазарета.
Возвратилась в голод. Не позволяла себе взять ни кусочка у голодающей
семьи. С утра уходила из дома в поисках работы. Однажды она попала к
Цапиной, которая имела большой фруктовый сад. Клава нанялась работать в
саду без всякой оплаты, лишь бы разрешали есть яблоки. Вечером она
возвращалась к Муратовым, напихав за пазуху опадыши. По ночам вместе с
детьми тащила по полям тачку, выкапывала бураки и везла их домой. Четыре
свеклы в день на пять человек. Вот чем поддерживали жизнь в те времена.
Муратова выдавала ее за сестру Екатерину, которая действительно у нее
была и жила в Таганроге. Впрочем, немцы не обращали внимания на это
измученное, оборванное существо, ее почти не замечали, как не замечали
старух побирушек, богомолок.
У Муратовой она познакомилась с танкистом по имени Дмитрий и получила
от него задание узнать, где тут, в Марфинке или в Синявке, склад
боеприпасов. Полученные сведения он должен был куда-то передать по рации.
До сих пор она, кроме имени, ничего больше не знает об этом советском
разведчике.
Это было за несколько дней до прихода наших войск. Клавдия Вилор
выполняла его поручение, наконец-то она занималась тем, чем занимались
партизаны, народные мстители, тысячи патриотов в немецком тылу.
Много новых имен, судеб, историй снова возникает в ее рассказах, но
этот поворот открывает следующее повествование, связанное с отступлением
немцев, приходом нашей 28-й армии и с тем, как Клавдия Вилор возвращала
себе свое единственное заработанное в войну звание - политрук...
Из этой новой ее жизни, может, надо сказать про то, как наши самолеты
бомбили Марфинку и Синявку, и прежде всего склады боеприпасов, которые
разведала Клава. Склады были взорваны в Анастасьевке, в Селезневке и
большой склад во фруктовом саду у Цапиной. Пожар охватил всю Синявку.
Рвались снаряды, горели машины, дома. Клава плясала от радости, не видя,
не слыша, как Марфа Семеновна плачет, жалея родную деревню и своих
односельчан.
В семье Колосниковых, которую она посещала, за эти два с лишним года
оккупации подросли младшие сыновья, вошли в призывной возраст и жаждали
что-то делать, идти в партизаны, воевать, потому что им стыдно было ждать,
пока их освободит Красная Армия. Фронт приближался, нетерпение их
возрастало. Клава успокаивала их - войны еще хватит на их долю. Немцы
угоняли население, она уговаривала прятаться, днем с соседями уходила
подальше от чужих глаз, в камыши.
"Обстановка в зоне Синявки заставила командира немецкой части собрать
всех немцев и добровольцев русских и объявить район на осадном положении с
круглосуточной усиленной охраной, боясь, что большевики могут сбросить
десант.
Когда я узнала об этом распоряжении, я была вне себя, я все думала, что
можно сделать для того, чтобы как можно больше насолить этим фашистским
гадам. Знала, что командир немецкой части вовсе не подозревает, что во мне
- грязной, завшивленной - народный мститель".
Это - из ее записей, сделанных после войны. Народный мститель - она
присвоила себе это звание, оно нравилось ей, оно отвечало самым
сокровенным ее чувствам.
"Привет в Ставрополь с моего дома!!!
Здравствуй, дорогая и много раз уважаемая Клавочка!
Посылаю я тебе свой пламенный чистосердечный привет и желаю тебе
наилучших успехов в твоей жизни, и жму я тебе и твоей дочери правые ручки.
Дорогая Клавочка, мы тебя дожидаем каждый месяц в гости, а тебя все нет и
нет, и не знаю я, когда ты уже приедешь, приезжай побыстрее... От Андрюши
писем нет и нет. От папы и Феди писем нет. Клавочка, я как вспомню те дни,
когда ты была у нас и ты пела нам песни, а мы слушали и волновались, так и
сейчас сердце болит. И все вспоминаю свои и твои переживания и все, что мы
пережили и говорили "отомстим". Клава, одних твоих врагов нет, Спиридона
не слышно, где он, а про других я говорю всем, что вот скоро ты приедешь и
отомстишь тому, кто за шкуру людей губил. Мы работаем и часто вспоминаем
тебя в поле..."
Долго еще после войны ждали ее по хуторам и шахтерским поселкам во
многих семьях. Ей бы надо было поехать. Если бы не дочь, не работа, не
дела, связанные с исключением, а потом с восстановлением в партии, и если
бы не болезнь...
Она была нужна. Ждали, что она приедет. Кого-то поддержит, утешит, с
кого-то взыщет, кому-то подскажет, поможет.
Сохранились только эти письма, по ним можно восстановить ее переходы из
семьи в семью, надежды, которые она оставляла, безверие, уныние, которые
она исцеляла.
Каждый человек, каждая семья, хутор знал только часть ее истории, малую
часть, связанную с ними, и лишь из писем, из воспоминаний, из материалов
проверки восстанавливается нескончаемый путь этой изглоданной мучениями и
ранами женщины. Босая, голодная, возникала она внезапно на пороге хаты,
приведенная кем-нибудь, а чаще одна, неулыбчивая, со строгим
иконописно-темным лицом. Исчезала на заре, в туманном холодке, в дорожной
пыли или в снежной волчьей ночи. В памяти на годы оставался ее след,
покрывался легендой. Считали, что она была кем-то послана. У нее была
особая должность - советчицы, укорительницы, утешительницы. Она слушала.
Она понуждала думать, верить. Она была как бы подразделением наших войск -
не партизаном, не диверсантом, скорее всего, именно политруком. В
сущности, она не сменила свою специальность: в рваном сарафане, без знаков
различия, без аттестата и жалованья, она продолжала свою службу. Одним она
внушала страх, другим - уверенность, третьим напоминала о долге.
Людям запомнилась она по-разному - как отчаянная, как суровая, как
добрая, как неунывающая. Сохранилась, например, записочка: "Этот конверт
исторический. Я его хранила восемь лет. Адрес мне продиктовала живая,
веселая Клава. Если она жива, здорова, пусть она мне напишет по адресу..."
Значит, была и такая - веселая. Плакать она разучилась, оставалось одно
- смеяться.
Внешний облик ее, черты лица, глаза, движения - все то, что составляет
наружность, - забывались быстро. Ее не успевали рассмотреть. В ее облике
не было ее самой, соответствия. Так в блокадном Ленинграде ничего нельзя
было разглядеть в черно-копотных обмороженных лицах женщин, голод
превращал их всех в одинаковых старообразных, укутанных блокадников, где
не отличить было ни возраста, ни красоты, память удерживала нечто общее,
образ умирания и стойкости, предел человеческих мук и мужества.
Вера Великая писала ей: "Большое спасибо за фото, мне кажется, что я бы
тебя сейчас не узнала".
Вера всматривалась в ее фотографию, совмещая это изображение с тем
внутренним портретом, с тем характером Клавы, какой запомнился по
полутемной камере.
"Бедная Клава! Сколько горя пришлось перенести тебе. Я думала, что
теперь все будет обстоять прекрасно, но эта болезнь..." - писала Катя
Анфимова.
Они воспринимали это как несправедливость. Они были разочарованы. Они
так верили, что после Победы ее ждет счастье, спокойная жизнь, слава,
нечто райское, недаром же она столько выстрадала. Кто же как не она должен
быть вознагражден? Вместо этого, на нее обрушились новые невзгоды. Война
не отпускала ее. Появились приступы, если по-народному, падучей: она
теряла сознание, падала, билась об пол. У нее были отбиты почки, она
страдала реактивным неврозом. Недуги накинулись на нее. Окончательно
подкосило ее еще исключение из партии в 1946 году.
Оказалось, что Клава Вилор вовсе не железная, не легендарно неуязвимая,
что она из того же мира, где живут и Колесниковы, и Алексеевы, и Муратова,
что и с ней могут обращаться не по заслугам, и она может быть слабой,
обиженной, беспомощной.
Большинство ничего не узнало про ее беды. Они по-прежнему звали ее,
ждали ее приезда. Она, как могла; скрывала свои неприятности. Не нужно,
чтобы люди узнали про партийные ее дела. Не полезно. Тем более что должны
были разобраться, все равно ее восстановят. Она хотела оставаться почти
для всех, кто ее скрывал, кормил, спасал, счастливой, сильной. Пыталась
казаться такой, какой они мечтали ее видеть: соответствовать. Пусть им
будет приятно, что их усилия не пропали даром. Люди ведь больше всего
любят тех, кому они сделали добро. Через Клаву Вилор многие из них
приобщились к Победе, чувствовали какое-то оправдание своей жизни в
оккупации, хоть в чем-то были сопричастны народн
...Закладка в соц.сетях
