Рассказы

Даниил Гранин.
Рассказы
Прекрасная Ута
Пленные
Клавдия Вилор
Наш комбат
Ты взвешен на весах...
Дом на Фонтанке
Запретная глава
Дождь в чужом городе
Чужой дневник
Еще заметен след
Молодая война
Даниил Гранин.
Прекрасная Ута

---

Авт.сб. "Наш комбат". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 December 2001

---

НОЧЬЮ В ЗАМКЕ
Однажды, темной зимней ночью... Давным-давно я мечтал начать с такой
фразы. Однажды, темной зимней ночью во дворе замка...
И однажды, и замок - все это не придумано, а действительно было со
мною, когда я жил в старом-престаром замке, над воротами которого был
высечен каменный герб и год - 1326-й!
Замок стоял на лесистой горе, настоящий замок с башнями, переходами,
толстыми стенами. Он мог вполне сниматься в кино или быть музеем. Но это
был скромный замок, он был доволен уж тем, что сохранился и пережил многих
своих сверстников.
Итак, однажды ночью я проснулся от какого-то длинного шелестящего
звука. Потом наступила тишина. Я лежал с открытыми глазами, прислушиваясь.
На стене, обшитой досками, висел старинный портрет молодой женщины. Ее
называли Вдовой. Она была одной из владелиц замка лет триста назад. Судя
по глазам и улыбке, это была довольно заводная бабенка. У нас с ней
установились неплохие отношения. Но сейчас ее улыбка показалась мне
подозрительной. И звук, который повторился, непонятный шелестящий звук
посреди ночи. Он донесся со двора. Я подошел к окну. Маленький двор замка
был пуст. Граненый фонарь с угловой башни высвечивал темные плиты и глухие
корявые стены с узенькими окошками. Я без особой надежды смотрел на
чистенький двор - право, такой старый замок мог бы порадовать каким-нибудь
привидением или приключением. Мне стало немного грустно оттого, что я ни
черта не боялся, даже ночью в таком замке.
Когда я приехал сюда и с трудом отворил кованые, тяжелые ворота и мне
стали показывать каменные эскарпы и гласисы, я почувствовал в своей
вежливой улыбке привкус военной снисходительности - я-то знал, как
дырявились такие стены от стопятидесятимиллиметрового.
Я оделся и вышел во двор. Чистенькое немецкое небо было аккуратно
прибито обойными шляпками звезд. Все обитатели замка спали, и птицы еще
спали, был тот час в конце ночи, когда все всюду спят. Я чувствовал себя
единственным бодрствующим. Я ждал, зачем-то подстерегая тот звук. И вдруг
я перестал понимать, зачем я здесь; Зачем я один, ночью посреди Германии
стою безоружный, вроде бы свободный, не в плену? Я в Германии и не на
танке? Что скажут в полку? Что скажут мои ребята, мой экипаж? Если бы они
увидели меня сейчас, они меня бы заподозрили и стали бы допрашивать. А как
бы я мог объяснить им? Почему я не стреляю? Чего я тут ищу? Спокойно сплю,
сижу в пивных, здороваюсь, смеюсь...
Я вдруг удивился своей жизни, своей судьбе. Давно уже во мне не
просыпался тот, который умел видеть меня со стороны и безмерно удивляться
тому, что творится со мной. Я очень люблю его, потому что с его появлением
жизнь становилась чудом. И то, что я уцелел на войне, и после войны, и до
сих пор живу, и кое-как здоров, и могу видеть звезды, - все, все это было
чудом. Плохо было то, что являлся он ко мне редко, все реже...
Больше всего мы размышляли о будущем - на фронте. Мы всячески
рассматривали будущее. Мы рассуждали о том, какими храбрыми мы станем
после войны, какие мы наведем порядки, как нам будет все нипочем, как мы
придем в Германию. То, что мы сюда придем, мы точно знали, еще сидя под
Пушкином, в мелких, каменно замороженных окопах. Часть, которую мы
сменили, закопалась кое-как, так что местами ползать в окопе надо было на
карачках, чтобы не подстрелили. А углубиться мы не могли - земля
промерзла. Мы материли их крест в крест, штык не брал эту землю. В
землянке ходить можно было только согнувшись в три погибели. Несколько
месяцев ходили лишь согнувшись. Мы разучились стоять в полный рост. Нам
негде было выпрямиться, кроме как на нарах. Мы не знали, удастся ли
отстоять Ленинград, мы знали лишь, что мы придем в Германию.

А про то, как мы будем дальше жить с немцами, не думали. И, наверное,
не только мы. Лишь сейчас человечество начинает учиться размышлять о
будущем. Осваивать это искусство или науку - не знаю, как следует это
называть. Наверное, все же науку. Прогнозы погоды - наука? История -
наука? Будущее станут изучать, рассчитывать "с точностью до...". Институты
футурологии. Лаборатории, где будущее разглядывают в телескопы и
микроскопы, опускают его в пробирку, капают на него кислотой, нюхают. Нет,
не годится, попробуем иначе. "Доктор футурологических наук, посмотрите мою
руку, что меня ждет здесь, найду ли я..."
Снова тот же звук, уже рядом, я быстро обернулся на него и поймал - это
соскальзывал талый снег с крыши. Пласты снега скользили по аспидно-черному
шиферу, что-то пришептывая, вздыхая. Я подумал, что так же скользил снег
по этим черепицам и двести, и триста лет назад, и тот же шелестящий звук
будил гостей замка в такие же теплые мартовские ночи, и были те же звезды,
и двор этот был тот, та же башня, тот же слоистый черный камень. Может
быть, и я тот же, во всяком случае, я сейчас видел и чувствовал так же,
как тот, кто стоял здесь триста и четыреста лет назад. Чем я сейчас
отличался от него? Знаниями? Да, я знал не о восковых свечах, не о
масляных лампах, а об электричестве, вместо меча я знал автомат, просто у
меня были другие знания, а в остальном мы в эту минуту были схожи.
Две с лишним тысячи лет назад уже жил Архимед, а затем Платон, а тысячу
лет назад жил Авиценна, а триста лет назад - Ньютон. Неподалеку от этого
замка был Наумбургский собор и в нем статуи, сделанные неизвестным
мастером в XIII веке. Имя мастера не сохранилось, а имя женщины, которую
он лепил, сохранилось. Ее звали Ута. Она придерживает сползающий плащ,
рука ее закрывает воротником часть лица знакомым жестом, как это делала
одна женщина, которую я знал. Только плащ у нее был нейлоновый, и стояла
она у стоянки такси. Мы прощались, и поэтому она казалась мне такой
прекрасной, и такой осталась в памяти. И лицо Уты было той же красоты и
нежности, которую может выразить либо поэзия, либо фотография, ничем
другим, даже музыкой, не рассказать про ее лицо. И я, знающий про
электротехнику, и про кибернетику, и про то, что Вселенная наша
расширяется, я стоял в холодном соборе, замирал от восторга, чувствуя себя
счастливым и ничтожным перед этой красотой точно так же, как четыреста или
пятьсот лет назад.
И картины Дюрера тоже были для меня гениальными, как и для его
современников, и его иллюстрации к поэме Себастьяна Бранта "Корабль
дураков", и сама поэма:
Душеспасительные книжки
Пекут у нас теперь в излишке,
Но, несмотря на их число,
Не уменьшилось в людях зло...
"Корабль дураков" все еще плывет, какая разница, паруса на нем или
газовые турбины...
Прекрасная Ута сидела у прялки в яблочном зале замка, ожидая своего
Эккехарда, а может, и не ожидая, просто смотрела на лесистые горы, и
проезжие рыцари и паломники любовались ее удивительной красотой. В зале
горел камин. Туман скрывал маленькие городки, лежащие внизу, только острия
соборов поднимались над молочным разливом тумана. Какой сейчас век? Как
мне узнать, какой век? Это было не так-то просто, мы с этим замком словно
заблудились в столетиях. Мы перемещались по оси времени вверх-вниз,
скользили, как на лифте, по этажам истории - XV, XVII, XIX... и ничего не
менялось ни в замке, ни в горах и даже в маленьком, лежащем внизу
Лойтенберге. И все время на меня смотрело прекрасное лицо Уты и улыбалась
скуластая, озорная ее сестра Реглинда, но сердце мое сжималось от страха,
я боялся, что кто-нибудь из моих ребят или я сам бабахнем по этому собору
и Ута разлетится в пыль. Потому что тогда, в сорок четвертом, никакая Ута
на меня бы не подействовала. Я видел, как они разрушали пушкинские дворцы,
обстреливали Эрмитаж.
ШКОЛЬНЫЕ УРОКИ
С трудом отворив тяжелые ворота, я вышел из замка. Светало. По каменной
старой дороге я начал спускаться вниз, время от времени оглядывался на
замок, который становился все неприступнее, похожим на плохую декорацию. Я
шел вдоль классического немецкого ручья, мимо классических гор, по которым
ходили немецкие студенты, Шуберт, Тиль Уленшпигель, мейстерзингеры, мимо
лесов, в которых невозможно заблудиться, где стоят кормушки для птиц, где
в самых глухих местах висят стрелки с надписями и стоят беседки.
.....светлеет,
Недалеко до утра,
Громче шум ручьев и елей.

Просыпается гора.
Это из Гейне. И вообще весь этот пейзаж - и туман, и лес, и ели, и
замок - все описано уже у Гейне, в его "Путевых картинах", так описано,
что нет смысла что-либо еще писать на эту тему.
"Путевые картины" мне кажутся идеалом прозы - в них свобода, о которой
всегда мечтаешь, - свобода от сюжета, от хронологии, от географии. Эта
проза свободней, чем стихи. О чем она? В том-то и секрет ее, что она
ускользает от подобного вопроса. Обо всем, но не пресловутый поток
сознания, а скорее поток жизни, поэзии, размышлений, фантазии; поступки и
воспоминания, описания и исповедь.
Если бы я сумел написать такую свободную прозу - не втиснутую ни в
какие рамки сюжета, и композиции, и темы, но в том-то и беда моя, и не
только моя, что мы всегда слишком хорошо знаем, заранее знаем, о чем мы
пишем.
Гейне открылся мне, как это ни странно, на школьных уроках немецкого
языка. Обычно школьный немецкий прочно отвращает от языка; и без того
немецкий, с его путаницей глаголов - они сплетаются в немыслимый клубок, -
с его кошмарной грамматикой, внушает ужас любому здоровому человеку. Но у
Марии Генриховны был свой метод: она заставляла нас учить стихи. Когда я
читал стихи, язык преображался, в нем появлялась музыка, я не искал
ударений, слова выговаривались сами. Больше всего мы любили слушать, как
читала Мария Генриховна. Рыхлая старушка с маленьким красным, переходящим
в лиловое носиком, она менялась, читая Гейне. Мудрая добрая улыбка
выявляла из ее морщин ту, молоденькую девушку... Это бывает редко, чаще
встречаются лица молодых, по которым можно представить, какими они станут
в старости.
Мария Генриховна была первым немцем, которого я знал. А следующим был
пленный унтер. Шофер. Мы взяли его в конце июля сорок первого года. Меня
позвали, чтобы я помог переводить. Он был молодой, высокий, белокурый,
из-под расстегнутого мундира у него выглядывала белоснежная рубашка,
сапоги у него сверкали, и раструбы кожаных перчаток торчали из-под ремня.
Мы были с ним одногодки. Он стоял передо мной, расставив ноги, чуть
покачиваясь, глядя куда-то поверх наших голов, на верхушки деревьев. Я
стал спрашивать его, он медленно, сощурясь, опустил взгляд на меня,
усмехнулся и оглядел меня сверху донизу так, что мне стало стыдно - я
почувствовал свои обмотки, драные ботинки б/у с веревочными шнурками, мою
грязную гимнастерку, а главное, мои бутылки с горючей жидкостью, и старую
винтовку, и гранаты РГ - чепуховые гранаты, от которых не было никакого
толку, мой брезентовый подсумок, а проще - торбу с патронами. Я до сих пор
помню возникшее под его взглядом ощущение тяжести этой торбы и своей
неуклюжести, каким я был несолдатом и каким он был солдатом.
Да, любому была видна разница, он был солдат, а мы ополченцы в неумело
свернутых скатках, мы все выглядели какой-то толпой.
Это был июль, шел первый месяц войны. Мы еще не успели как следует
прийти в себя, ненависть наша еще была смутной, невыношенной. Я
разглядывал этого парня скорее с любопытством, чем со злобой. И когда я
начал складывать по-немецки фразу, я сразу вспомнил свой класс, Вадима,
который всегда подсказывал мне, Марию Генриховну.
Он был шофер, то есть рабочий класс, пролетарий. Я немедленно сказал
ему хорошо выученную по-немецки фразу - "Пролетарии всех стран,
соединяйтесь!". Со всех сторон мне подсказывали про социализм, классовую
солидарность, ребята по слогам втолковывали немцу - Маркс, Энгельс,
Тельман, Клара Цеткин, Либкнехт, даже Бетховена называли. От этих имен мы
смягчились и были готовы к прощению, к братанию. Мы недавно видели сцены
братания в звуковом фильме "Снайпер". Согласно фильму и учебникам
обществоведения, и нынешний немец, наверное, должен бы покраснеть,
опустить свои светлые ресницы и сказать с чувством примерно следующее:
- Буржуазия, то есть гитлеровская клика, направила меня на моих братьев
по классу. Надо повернуть штык, то есть автомат, против собственных
эксплуататоров, - что-то в этом роде.
Нас этому учили. Мы верили, что пролетариат Германии не станет воевать
со Страной Советов. Мы честно пытались пробудить классовое сознание этого
первого нашего немца.
Но он не опускал своих светлых ресниц и не краснел, он недоуменно
похлопал своими светлыми ресницами и наконец, поняв, о чем идет речь,
рассмеялся и сказал:
- Вы будете уничтожены.
- То есть как это?
- Все. Все, кто не подчинится.
На него закричали. Кто-то сунул ему под нос кукиш. Но он и глазом не
повел.
- Таков приказ фюрера, - сказал он.
Он нисколько не испугался, он смотрел на нас без интереса, как на
покойников. Потом он замолчал, выдул сигареты, закурил и, когда я стал
задавать ему еще какие-то вопросы, молча выпустил дым мне в лицо.

Я тогда еще не курил, я закашлялся, он засмеялся, - может быть, со
стороны это и было смешно, так же как смешны были наши слова к нему.
Очень хотелось ударить его. Мы все были заводские, и по воскресеньям
где-нибудь за Красненьким или в Шереметьевском парке у нас бывали драки,
тут же все стояли, и никто не смог его ударить. Мы еще на что-то
надеялись. Может быть, мы плохие агитаторы, не нашли путь к его сердцу. А
может быть, он социально темный, одураченный нацистской пропагандой.
Главным нашим чувством в те дни было чувство обиды, оскорбления. Мы не
соединяли немцев с фашистами и с теми солдатами, которые вторглись в нашу
страну.
РАЗНАЯ ВОЙНА
А через полгода я лежал под Пушкином и смотрел в оптику за немецким
дотом, утром оттуда выходили солдаты, и я надеялся подстрелить хотя бы
одного-двух, прежде чем меня засекут. Единственное тогда, что мы могли, -
это охотиться, терпеливо ждать, пока в ложбине покажется сизая шинель.
Убей его! Нужно было неподвижно лежать целый день, лишь с вечерней
темнотой я мог уползти к своим. Весь день, коченея и обмораживаясь, я
прятался в снежной траншейке ради того, чтобы убить немца. Где была тогда
прекрасная Ута?
Мы шли по Марсову полю с Клеммом Кристенсом и его приятелем. Я
познакомился с Клеммом в Мельбурне, а теперь он приехал в Ленинград. На
Марсовом поле росла картошка, то есть сейчас там росли цветы, а я
рассказывал им про картошку. Как в Летнем саду росла картошка. А вокруг
Медного всадника - капуста. Тогда, летом сорок второго года, повсюду в
Ленинграде, в парках, в скверах, росли картошка, лук и капуста.
Австралийцы ахали, качали головами, и тогда приятель Кристенса сказал:
- Не понимаю, почему вы не сдались, зачем было обрекать жителей на
голодную смерть? Столько людей погибло. И город разрушили. Какой в этом
смысл?
Я впервые слышал такое. Наверное, слишком явно перекосилось мое лицо,
потому что приятель Кристенса отступил. Клемм крепко взял меня под руку.
- Он не воевал, - сказал Клемм.
Его приятель был смущен, простодушие его было вполне искренне, он
недоумевал, с чего это я так рассвирепел. И даже Клемм, человек умный,
тоже не все понимал, и я подумал, что оттуда, из Австралии, им до сих пор
трудно постигнуть дух нашей войны с немцами. Им не объяснить, что уже к
октябрю сорок первого года мы понимали, что если немцы возьмут Ленинград,
то город будет уничтожен. И все жители будут уничтожены. Тогда мы еще не
знали приказа Гитлера о разрушении Ленинграда: от города не должно было
остаться ни одного дома - поле, покрытое щебнем и золой, которое зарастет
лесом. Приказ штаба фюрера от 7 октября 1941 года, подписанный Йодлем:
капитуляции Ленинграда не принимать, беженцев из города гнать обратно
огнем, бомбардировками и артиллерийским обстрелом сровнять город с землей.
Документ этот нам не был известен, но мы уже чувствовали, что такое
фашизм.
А беженцев из города не было.
Наша дивизия отступала, оставляя деревни, названия их не отмечены в
сводках Информбюро - Танина гора, Самокражи, Уторгошь. И справа, и слева
заливало немецкой солдатчиной - Кингисепп, Луга, Псков. А в газетных
сводках появлялись города моего детства - Новгород, Старая Русса, а между
ними были тоже мои деревни и полустанки - Кневицы, Замошье. Помню, как я
вздрогнул, услыхав по радио - Лычково, - значит, и оно тоже. Ничего не
оставалось. Никакой России, моей России, которую я знал, в которой я жил.
Тогда Ленинград, один Ленинград и еще Москва, где я был несколько раз. И
вокруг Ленинграда уже не было ни Петергофа, ни Гатчины, ни Павловска.
Ленинград был мой дом, и дальше я никуда не хотел уходить, даже если бы
мог, - вот в чем дело, приятель Клемма.
Австралийцы, с которыми я встречался в Австралии, - славные ребята. Там
в каждом городе есть военные музеи и мемориалы. Красивые торжественные
здания, очень хорошо сделанные, с памятниками, с именами погибших солдат,
с приспущенными знаменами. Такое впечатление, что Австралия - весьма
воинственная держава, как будто история ее полна войн.
Белл Дэвидсон воевал в эту войну, кажется, с японцами. Мы сидели с ним
у Алана Маршалла и толковали о войне.
Белл Дэвидсон сказал:
- Война - скучное занятие. Нигде мне не было так скучно, как на войне.
Мы дохли от безделья и скуки.
Я удивлялся. Может, то была другая война?
Если бы Дэвидсон понимал по-русски, я бы просто выматюгался. Бывают
случаи, когда самое милое дело - выругаться.
- Нет, нам не было скучно, - терпеливо сказал я, - видите ли, дорогой
Белл, мы воевали с фашистами, и на своей земле. Они заняли наши города,
нашу землю.

Прошло каких-то двадцать лет после войны, и приходилось рассказывать
про такие вещи.
Алан Маршалл, тот выругался. Алан совсем не воевал, но зато он был в
Советском Союзе и в Германии, и для него понятие "скучная война" звучало
кощунством.
Зачем спустя двадцать лет, где-то в Австралии, мы писатели - ни один из
нас не пишет о войне, - говорили об этой старой войне, спорили, ссорились?
Я не хотел о ней вспоминать, меня куда больше интересовала Австралия,
интересовал Белл Дэвидсон - превосходный писатель и наш друг, один из
любимых моих писателей, Алан Маршалл, его дом, хозяйки его дома - две
яростно добрые женщины, - сестры Алана, его сад, поразительная судьба
Алана, детские рисунки, развешанные в его кабинете, да мало ли что. А в
Пакистане на кой черт мне нужны были разговоры о немцах, о гитлеровцах, в
этом таинственном для меня городе Карачи, где по улицам между роскошными
машинами бредут верблюды, запряженные в телегу, где мчатся авторикши с
колясками, разукрашенными мишурой, стеклярусом, как некогда наши карусели.
В зеленом саду отеля бесшумно скользили стройные сарацинки в белых и
розовых сари, официанты несли большие блюда - бхуджи и медные кувшины -
лота, так звучно называли их. Мне хотелось узнать о кастах, о нищих, об
Упанишадах, о борьбе с чумой. Вместо этого мы говорили о войне с
Германией.
Я не начинал этого разговора, я избегал его, но всякий раз он возникал
сам по себе.
Однажды мне показалось, что этих разговоров скопилось слишком много,
лучший способ отделаться от них - написать что-либо, например, очерк. Но
почему-то очерк не получился. После войны я четыре раза приезжал в ГДР и
всякий раз, возвращаясь, хотел написать о своей поездке. Не путевые
картины, а о том, как бывший солдат приехал в Германию. Не бог весть как
оригинально, и чем дальше, тем более избитой становилась эта тема. Я
начинал и бросал где-то на половине. А казалось бы, чего проще - советский
солдат среди тех, кто стрелял в него и в кого стрелял он и промахнулся.
Встречи промахнувшихся.
Мне было бы легче, если б я мог считать приятеля Клемма Кристенса
сукиным сыном. И если б я мог в чем-то заподозрить Белла Дэвидсона. И того
редактора газеты в Карачи, который на приеме стал доказывать, что мы не
имеем права запрещать фашистскую литературу у себя. Если мы свободная
страна, чего мы боимся издать "Майн кампф" Гитлера и всякие записки
фашистов.
Они знали про нашу войну главным образом из книг Александра Верта,
которые переведены на многие языки. Я читал Верта, это честные книги, он
провел все годы войны у нас, английским корреспондентом, он знает многое
из того, что я, например, не знал, но он и не знает многого из того, что
мы все знали, вернее чувствовали. Верт хорошо поработал, и книги его
хорошо работают. Но неужели мы сами не могли написать о своей войне?
Историю ее - не академическую многотомную, которую пишут военные
специалисты и историки. А историю душевной нашей жизни в годы войны - как
мы жили, как мы воевали, что думали, что чувствовали, как менялись мы и
наши чувства. Наше чувство к Родине, наше понимание ответственности за
судьбу мира, как менялось наше отношение к немцам. Ведь оно было разным в
первый месяц, потом осенью, потом зимой сорок первого, и другим после
Сталинграда, и другим после Курска. И когда мы вошли в Германию.
В 1966 году одна знакомая двадцатилетняя девушка, случайно прочитав
военные статьи Эренбурга, была возмущена - как так можно писать о немцах:
"Немцы не люди... отныне слово "немец" для нас самое страшное
проклятие... Нельзя стерпеть немцев. Нельзя стерпеть этих олухов с рыбьими
глазами, которые презрительно фыркают на все русское..."
- Как не стыдно!
- Кому не стыдно?
- Как ему не стыдно! Как не стыдно перед немцами. Так обзывать народ,
нацию.
Она говорила это в 1966 году. А Эренбург писал в 1942 году, в августе,
когда немцы шли на Сталинград, наступали на Северном Кавказе. Я помню, как
нужны нам были статьи Эренбурга, ненависть была нашим подспорьем, а иначе
чем было еще выстоять. Мы не могли позволить себе роскошь разделить немцев
на фашистов и просто мобилизованных солдат, шинели на них были одинаковые
и автоматы. Это потом, в сорок четвертом, сорок пятом, стали подправлять,
корректировать, разъяснять, и то мы не очень-то хотели вникать. А тогда
было так. Были стихи Симонова "Убей его!" и стихи Суркова, статьи
Толстого, Шолохова, Гроссмана, - никогда литература так не действовала на
меня ни до, ни после. Самые великие произведения классиков не помогли мне
так, как эти не бог весть какие стихи и очерки. Сейчас это могут еще
подтвердить бывшие солдаты и солдатки, с годами это смогут объяснить лишь
литературоведы.

Ах, неужели сегодня кому-то наши чувства могут показаться заблуждением?
Да, представьте себе, дорогой папаша. Неужели эта девушка, толковая,
искренняя, выслушав все, скажет:
- И все же так нельзя было...
У нас было много ошибок в ходе войны, больших и малых, генералы пишут
воспоминания и пересматривают ход операций. Под Харьковом, под Берлином.
Но есть вещи, которые не следует пересматривать. Бессмысленно. Ненависть
не может выбирать выражения, быть предусмотрительной, дальновидной и
политичной.
Томас Манн пишет в одном из писем, что сделка с дьяволом, легенда о
Фаусте, - легенда, типичная для немецкого народа; типично желание вступить
в такую сделку, и тут не может идти речь об обмане: дьявол обманул - на то
он и дьявол. Фауст знал, что он имеет дело с рогатым, а не с ряженым,
Фауст шел на все.
Ах, какой это был прекрасный, чистый лес. На повороте дороги между
старыми елями открылся румяный Лойтенберг, весь сразу, с его площадью, где
блестел тощий фонтан, с узенькими улочками, кузницей, старым-престарым
разрисованным домом семнадцатого века, знаменитым тем, что он единственный
спасся от старого-престарого пожара; с прекрасными его кондитерскими и
одиннадцатью его пивными, которые мне предстояло обойти. Больше всего меня
восхищало, что на две с половиной тысячи жителей есть одиннадцать пивных.
Может быть, в одной из них я найду его... Ровный слой пены лежал на пиве,
живописней и аккуратней, чем снег на рыжей листве дубов. Я спускался с
горя легкий, и, если бы у меня не было памяти, я был бы сейчас полностью
счастлив. Иногда я досадую оттого, что забываю свои ощущения, чьи-то слова
и даже целые события из своей драгоценной жизни. Большей же частью память
мешает мне, многого я не хочу помнить, воспоминания мешают видеть мне вещи
такими, какие они есть. Тени, которые отбрасывают вещи, стали слишком
длинные. Память надо чистить, как ящики письменного стола. Вместо того
чтобы, подпрыгивая и напевая, спускаться вниз, любуясь этим ухоженным,
воински одновозрастным лесом, я вдруг остановился и стал вспоминать другой
лес, совсем непохожий польский лес, там, где была ставка Гитлера - "Волчье
логово".
КНОПКА
Бункера были взорваны и за двадцать лет заросли березками и лозой.
Подальше был старый лес, мрачноватый, глухой, с густым подлеском, таким,
наверное, он был и во времена рейха - маскировал главную ставку.
Когда советские войска вступили в Восточную Пруссию и стали
приближаться к Чернику, тогда ставка была взорвана.
Чудовищные нагромождения серых железобетонных глыб - вот что осталось
от главной ставки тысячелетнего рейха, от всей его ставки. Обломки
взорванных сооружений, обломки с трех-, пятиэтажные дома, это всего лишь
обломки, силой взрыва их раскидало, нашвыряло, вывернуло из земли, создав
пейзаж фантастический, угрюмый, напоминающий следы какого-то мирового
катаклизма, какой-то нездешней катастрофы. Никогда я не видел подобных
развалин, развалины Берлина и Дрездена не производили такого впечатления.
Там были останки человеческих жилищ, каких-то зданий, оставались понятные
каркасы с оконными проемами, с перекрытиями, лестничными маршами. Тут же
ничего человекообразного - рваные массивы сплошного бетона, перекореженные
прутья арматуры и опять треснувшие скалы железобетона. Вершины их уходили
ввысь - отвесные стены, на которых видна геометрия швов и кое-где узкие
проемы входов, ведущих вниз. Сами помещения ставки находились глубоко
внизу, уходили в землю на несколько этажей - может, на пять, может, на
шесть, сейчас это неизвестно. Это был целый подземный город, сложная
система бункеров, с лифтами, кабинетами, залами заседаний, кухнями,
спальнями - бункер Геринга, бункер Гитлера, бункер штаба, бункер Кейтеля,
еще чьи-то бункера. До сих пор с историей главной ставки связано множество
легенд, тайн. Имеющиеся сведения скудны и часто противоречивы. Судя по
некоторым данным, проектные работы начались чуть ли не с 1934 года, а в
1936-м здесь "организация Тодт" приступила к строительству. Знаменитые
"работники Фрица Тодта", "команды Тодта", строители Атлантического вала.
Нам рассказали, что проектировали сооружения ставки итальянские инженеры,
они же создали рецепт этого, особой прочности, бетона, рецепт, до сих пор
неизвестный. Итальянцев наградили и отправили самолетом в Рим, но в Альпах
самолет разбился, и ни одного из тех, кто проектировал и первоначально
руководил строительством, в живых не осталось. Все как в худших
детективах. Озера, окружающие ставку, были использованы для системы
затопления. В случае необходимости взрыв должен был уничтожить входы в
бункера и затопить нижние этажи всех без исключения сооружений. Это и было
сделано. Пока попытки как-то проникнуть в бункера, спуститься вниз не
увенчались успехом. Ни с помощью аквалангистов, ни подрывников, ни
саперов. Самое для меня примечательное было не в этом. А заключалось оно в
том, что, значит, уже в тридцатых годах, пусть в конце тридцатых, ставка
располагалась с расчетом на Восток, то есть на войну с Польшей и СССР.

Тейер де Шарден пишет по поводу эволюции: "Ничто в мире не может вдруг
объявиться в конце, после ряда совершаемых эволюцией переходов, если оно
незаметно не присутствовало в начале".
Еще в генах фашизма была запрограммирована война с нами. Это
существовало в том наборе хромосом, из которого развивался фашизм.
Предопределено заранее его природой.
И тут я услыхал факт, пожалуй, еще более знаменательный. Историк,
который показывал нам место, где было совершено покушение на Гитлера 21
июля 1944 года, - как Гитлер вышел из своего бункера и прошел в летний
домик, как фон Штауфенберг пронес свой портфель с миной, - вдруг случайно
обмолвился про дежурного офицера и пульт. Оказывается, с самого начала, с
момента постройки "Волчьего логова", существовали дистанционный пульт и
дежурный офицер, обязанный по приказу нажать кнопку, чтобы взорвать
ставку. Представляете, с конца тридцатых годов он сидел у кнопки, этот
офицер. Немецкие армии занимали Польшу, Чехословакию, Европу, перешли
советскую границу, заняли Украину, подошли к Москве, а офицер сидел у
кнопки. Под всеми этими бункерами, под всеми помещениями штабов, под
планом "Барбаросса", под Герингом, Кейтелем, Гиммлером, Гитлером была
заложена взрывчатка. И они знали, что есть кнопка и перед ней дежурный
офицер. Снаряды падали на Невском, дымили печи Освенцима, Гитлер
прогуливался под Винницей, в Крыму проектировался новый курорт для воинов
рейха, а дежурство офицера у кнопки не прекращалось.
Обычно изучают, исследуют психологию Фауста, его трагедию, психологию
Вагнера, Маргариты, но редко кого занимает психология Мефистофеля.
Дежурный офицер дождался, он нажал свою кнопку, заряды сработали, и вот
я брожу среди железобетонных скал - развалин тысячелетнего рейха. Он, этот
рейх, был рассчитан на тысячу лет, и тем не менее была кнопка. Ген кнопки,
ген страха, неуверенности тоже входил в набор хромосом. Впрочем, понятие
гена было крамольным. Врожденные качества не признавались. Возможно,
надеялись на "влияние среды".
Бетон растрескался, из трещин растут березки, кусты, за двадцать лет
природа славно поработала, корни делают свое дело, лучший бетон
"Тодт-команд" не может устоять перед вульгарной травой. Неподалеку от
бункеров ресторанчик, сюда приезжают автобусы экскурсантов, велосипедисты
парочками, посмотрев, потрогав, поахав, разбредаются и гуляют, лазают по
развалинам, более не вспоминая о прошлом.
Обстоятельства сложились так, что я приехал сюда прямо из Бухенвальда.
Наверное, поэтому меня так обрадовала эта польская парочка, гуляющая средь
бункеров Гитлера и Гиммлера. Девушка в голубеньких шортах прыгала по-козьи
через расщелины железобетонных хребтов, хохотала. Историк выгонял
мальчишек из развалин. "Безобразие", - говорил он, - чем вы занимаетесь,
это вам не уборная!" Конечно, он был прав, но я бы тоже с удовольствием
помочился на ставку тысячелетнего рейха. Не мешало бы иметь такое местечко
на нашей планете, кроме всех музеев типа Майданека, Бухенвальда и прочих,
где люди могли бы не только проклинать фашизм, но и помочиться на него.
Борьба с фашизмом была, может быть, первой в истории человечества
всемирной заботой - заботой, объединившей народы обоих полушарий. С тех
пор планета наша стала куда меньше и продолжает уменьшаться, и всемирных
общих забот становится все больше.
Бруно Апитц поднялся на ступени памятника, начал произносить речь и
заплакал. Он не хотел плакать, он готовился сказать какие-то очень важные
слова, потому что это был очень важный митинг. У подножия памятника стояли
писатели из разных стран - Пабло Неруда, Сароян, Джанни Родари, Астуриас.
Триста, а может быть, четыреста писателей. Они впервые были в
Бухенвальде. А Бруно Апитц был узником Бухенвальда. Он написал роман -
"Голый среди волков". Ему ничего не надо было сочинять. Он сам прятал
мальчика от капо. Иссеченное морщинами, сухое лицо Бруно Апитца мало чем
отличалось от бронзовых лиц узников на памятнике.
Мы ехали из Веймара. Вдоль всей дороги цвели яблони. Никогда еще я не
видел эту страну такой нарядно-белой. Рядом со мной сидел американский
писатель. Мы говорили с ним о книгах, которые нравились нам обоим. В
автобусе были американские, английские и итальянские писатели. Они шутили
и веселились, это были славные люди, и погода была отличная, и за окнами
было красиво. У них было хорошее настроение потому, что они не
представляли, что их ждет впереди. А я был в Бухенвальде пять лет назад.
Когда по телевизору вечером показывают спортивные новости, какой-нибудь
футбольный матч и я про результат уже слыхал, его уже передали, то странно
смотреть, как на трибунах кричат, комментатор нервничает, строит прогнозы,
а ты сидишь как господь бог, которому все известно, и смотришь на эту
людскую суету.

Приехали в Бухенвальд, выгрузились из автобуса, и я наблюдал, как
постепенно, толчками менялись выражения лиц.
Как и пять лет назад, на пустом плацу лагеря было ветрено. Ходили
экскурсанты, было много школьников. У печей, холодных печей, где лежала
зола, я встретил писателя Иржи Гаека. Он с силой приглаживал свои короткие
волосы, такая у него привычка.
- Я все думаю, - сказал он мне. - Сплю и думаю, бедная моя голова. -
Он, морщась, следил за школьниками. - Скажи, нужно ли это показывать
детям?
Откуда я знал. Может, нужно. А как иначе внушить им ужас, и отвращение,
и ненависть?
- А может, такая доза слишком велика? - сказал Иржи.
К нам подошли югославы. Они все воевали партизанами, они пережили
всякое, и сейчас они вели себя как солдаты, спокойно, запоминающе
оглядывая лагерь.
- Мы тоже могли попасть сюда, - сказал кто-то из них.
Так и я тоже мог попасть в Бухенвальд. Это никогда мне и в голову не
приходило. Мне стало жарко - вспомнился бой под Таниной горой, когда
наскочил на немцев, и потом - как мы шли из окружения.
За эти годы ничего не выросло на плацу. Голый, пустынный - может, его
специально сохраняли таким. Но в Освенциме тоже почти ничего не росло, и
под Пулковом, где мы сидели в окопах, там до сих пор плохо росли кусты.
Слишком много металла там было в земле. Накануне отъезда я ходил по тем
местам со своим комбатом. Мы разыскивали старые, заросшие землянки. Я
сказал, что еду в Германию. Комбат пожал плечами.
- Я бы не мог с ними... - сказал он. - Я все понимаю, но я не могу.
Вечером мы праздновали День Победы, то был совсем особенный праздник
двадцатилетия победы, после 1945 года еще не было такого. На набережной
молодежь качала ветеранов. Все были хмельные, а пьяных не было, солдаты
надели ордена, и на солдата смотрели с восхищением, так же как двадцать
лет назад. Я снова чувствовал себя победителем, а главное, я опять был
солдатом. И я узнавал солдат среди этих постаревших мужчин в пиджаках и
пальто. Именно солдат, мне не нужны были интенданты, и журналисты, и
прочие вполне заслуженные деятели. Солдат можно было узнать по орденам
Славы, по гвардейским значкам, иногда по ранениям и еще по тому
солдатскому, что остается до конца дней. В первые годы после войны это
было проще - мы донашивали фронтовые шинели, мы еще носили нашивки за
ранения. Мы вспоминали, как год назад, девятого мая, мы сидели в ресторане
и к нам подошел человек со стаканом вина.
- Солдаты? - спросил он. - Вы меня, конечно, извините, но такой день.
Стал я сегодня надевать ордена, дочь говорит: папа, зачем ты это делаешь,
это не модно, теперь не принято. И я снял. И вы тоже, я вижу, сидите без
орденов. Не надели? А чего нам стыдиться? За кого мы стыдимся? Вы меня,
конечно, извините, - он отошел, не чокнувшись.
А через год восьмого мая я поехал в магазин Военторга купить новые
ленточки к своим орденам. На Невском стояла длинная очередь. Продвигалась
она медленно. У прилавка мужчины писали на бумажках списки медалей и
орденов. Перечни городов России и столиц Европы.
Через несколько дней я уезжал в Германию, и на душе у меня была
путаница.
По каменным ступеням мы спускались с горы Бухенвальда на Аллею Наций. В
каменных чашах горел огонь. Черный дым стлался над гранитными обелисками.
Олесь Гончар и я несли венок. Делегации всех стран растянулись в длинную
процессию. Каждая делегация возлагала венок к обелиску своей страны, в
память соотечественников - жертв фашизма. Мы шли мимо камней с надписями -
"Венгрия", "Голландия", "Польша", "Франция", "Чехословакия". Тут была
почти вся Европа. Одна за другой из общей колонны отделялись делегации.
Смоляное факельное пламя плескалось на холодном ветру. Горький копотный
дым напоминал о печах Освенцима. Мы положили венок на каменную плиту. Я
подумал о моем школьном друге - Вадиме. Он пропал без вести в первые
месяцы войны. Я подумал о нем мельком, потому что я не люблю думать о нем
как о мертвом. До сих пор Вадим не может стать мертвецом.
Мимо прошли австралийские писатели - они несли цветы. Они не знали,
куда положить их. Австралия не имела на Аллее своего обелиска. Шли чехи,
румыны, итальянцы, австрийцы, американцы, канадцы, японцы... Здесь были
писатели многих стран, многие из них сидели в тюрьмах, книги их запрещали,
сжигали, были писатели, знающие фашистов по фильмам, - о чем они думали,
что вспоминали они в эти минуты?
_Первая история про венок_. Снаружи здание отеля не имело окон. Стены
представляли сплошной орнамент, сквозное каменное кружево. Отель
возвышался огромный и легкий. "Удачное сочетание современного стиля с
национальными традициями" - так писали в путеводителе. Отель был одним из
тех, которые изображают на буклетах, а на карте городских
достопримечательностей помечают кружком с цифрой. Его называли
"американский" отель. Нищих сюда не подпускали. Они кружили у нашего
отеля. Я уже знал их в лицо. Кроме них у нашего подъезда постоянно
вертелись менялы, сутенеры, липкие молодчики, которые предлагали опиум,
мальчиков, адреса игорных домов.

У американского отеля было пусто. К длинному подъезду подкатывали
длинные машины. Навстречу выходили швейцары. Их было всего два, не больше,
они брали багаж и исчезали.
Здания без окон всегда таинственны. Кто знал, что через несколько часов
нам придется побывать внутри. В случайности и была прелесть нашей здешней
жизни. И в эту страну мы попали случайно. Судьба одарила нас приключением,
чистым приключением - редчайшей вещью в наше время жестких программ и
точных расписаний. Я впервые видел Восток. У меня не было никаких заданий,
целей, и я не пытался ничего выбрать, ни во что не вмешивался, стараясь не
помешать неожиданностям. С утра мы бродили по базарам. Мастера в крохотных
ярко освещенных лавочках ткали шелка, чеканили серебряные блюда. На низких
скамеечках сидели женщины, перед ними разворачивали рулоны огненных
шелков, золотое шитье. Глаза женщин сверкали в прорезях чадры. Невеста
протягивала руку с алыми ногтями. Продавец делал неуловимое движение, и
тугой браслет плотно охватывал тонкое запястье. Дешевенький транзистор
наигрывал хали-гали. Старинные медные кувшины дребезжали. По тротуарам
ползали прокаженные. Дымились жаровни уличных кондитеров. У ограды дворца
стояла кровать, на ней лежал больной старик, его осматривал знахарь, мы
перешагивали через спящих, они лежали на тротуарах, целые семьи жили на
улицах, с ребятишками, с кострами домашних очагов. По мостовой мчались
длинные блестящие "мерседесы", они останавливались перед красным огнем
светофора рядом с верблюдом, запряженным в телегу. Мы жевали бетель и
сплевывали красную слюну. Дымя и бренча, шли по рельсам дизельные трамваи.
Город поражал запахами, яркостью, фантастическими сочетаниями.
Контрасты были слишком обнажены. Нищету не прятали, роскошь не
маскировалась. Это был Восток, безнадежно для меня непонятный, иной мир.
Недоступный моим социальным страстям и познаниям. Здесь действовала другая
система измерения, я не знал ее и мог лишь наблюдать, без обобщений и
выводов. Окружающее смотрелось как видовой фильм, отличный фильм,
объемный, цветной фильм о загадочной стране.
Медленно двигаться сквозь этот плотный желтый зной, смотреть и
записывать все, что попадалось на глаза. Больше я ничего не мог и не
хотел. Тщательно и точно описывать краски, запахи, выражения лиц,
собственные чувства, так, как это умел делать Бунин. Десятки страниц можно
было заполнить описаниями базаров уличной толпы, нищих, мечетей с
минаретами, оборудованными громкоговорителями. Писать про это было бы
интересно и, наверное, читать тоже. Потому что интерес писателя всегда
передается. Там были бы одни факты, и еще впечатления. Только материал,
все остальное пусть домысливает читатель.
Под вечер к нам пришел мистер Д. Мы сидели у меня в номере, и болтали.
Мистер Д. курил тонкую сигару. Гибкий стебель дыма тянулся к вентилятору.
И сам мистер Д. был как этот стебель, с ловкостью фокусника он уклонялся
от какой-либо, политики, экономики, статистики, истории. Стоило коснуться
чего-либо серьезного - и он сворачивал на шутку, из всего нашего разговора
нельзя было запомнить ни слова. Единственное, что я запомнил, это его
улыбку. Улыбка мистера Д. не имела, никакого отношения к разговору, она
занималась своим делом - она изображала радость по поводу нашего приезда,
демонстрировала гостеприимство, устанавливала отношения коллег, особые
отношения писательской братии - еретиков, скептиков, бунтовщиков,
понимающих друг друга в любой стране.
Когда мы вышли на улицу, никто из нищих и этих липких молодчиков не
подошел к нам; А между тем я бы не отличил мистера Д. от европейца. В
темном дакроновом костюме, змейка-галстук, смуглый, с блестящими
крылышками пробора он вполне походил на итальянца, грека, испанца. И тем
не менее впервые мы свободно прошли к стоянке машин, и все наши знакомые
старухи, калеки, слепая раскрашенная девица и шагу не сделали в нашу
сторону. Непонятно, как удалось это мистеру Д., он не позволил себе ни
одного предупреждающего жеста, ни одного взгляда, он разговаривал с нами и
улыбался.
Сперва мы поехали с ним в клуб, а оттуда - в "американский" отель.
Внутри отеля было прохладно. Свежий кондиционированный воздух продувал все
это огромное здание. Мы прошли в бар, заказали виски. Мы бросали в стаканы
лед, подливали содовую, и мистер Д., улыбаясь, увлеченно говорил ни о чем.
Он и сам ни о чем не расспрашивал, ни разу он не спросил о нашей стране, о
нас, - казалось, его ничто не интересует. Обольстительная улыбка его без
устали порхала меж нами. Мне вдруг захотелось поймать ее, спрятать, чтобы
увидеть его самого. Может, подействовало виски, но я плюнул на все правила
этикета. "Нет вы мне ответьте", - резко сказал я. В конце концов, я должен
был что-то узнать про эту страну. Или хотя бы про мистера Д. Какие-то его
симпатии, антипатии, что-то подлинное, ну в чем-то, не знаю - дети,
женщины, поэзия, американцы, пьянство, - все, что угодно, так чтобы
вспыхнули его ласково-скользкие глаза, чтобы стукнуть по столу,
разругаться или хлопнуть друг друга по рукам, обняться.

Казалось, я загнал его в угол, но в последнюю минуту он выскользнул. Он
лениво играл со мной, оставляя все более любезные улыбки, не человек, а
само олицетворение радушия и дружбы, которой не существовало. Всякий раз я
словно проскакивал по касательной к миру его интересов. Чем дальше, тем
сильнее я ощущал свою непричастность к происходящему. Как будто я и впрямь
был всего лишь зрителем, и меня окружал стереоэкран, и мистер Д. двигался
на экране, а я сидел в зале, а мог и не сидеть, неизвестно вообще,
существовал я или же меня не было.
- Восток есть Восток, - со злостью сказал я.
Мистер Д. учтиво засмеялся.
- Вам надо поехать в Лахор, - сказал он. - Там вы увидите настоящий
Восток.
И он стал расписывать Лахор, соблазняя нас примерно так же, как мы
соблазняем наших иностранных гостей стариной Новгорода или красотами
Ленинграда. Я сказал об этом, и тут вдруг мистер Д. спросил, не из
Ленинграда ли я?
Впервые он задал мне вопрос.
- Я был там, - сказал он и перестал улыбаться. Без улыбки он выглядел
усталым.
- Вам понра... - машинально начал я и запнулся. В последний момент я
успел тормознуть. Меня остановило его лицо. Я не подозревал, что у него
может быть такое лицо - хмурое, подсушенное лицо моторикши. "О, да, -
ответил бы он, - мне понравился Ленинград", и я бы спросил его про Эрмитаж
и про набережные, и он восторгался бы и хвалил, и потом предложил выпить
за Ленинград и исчез бы за своей улыбкой.
Но я удержался. Мистер Д. ждал. Что-то подсказало мне не торопиться. Мы
молча допили виски. Мистер Д. пригласил осмотреть отель.
В холле, у фонтана, прохлаждались жилистые англичанки. Было много
разных кафе, ресторанчиков, играла музыка, бродили пьяные американцы. Мы
поднялись в лифте, обитом тисненой красной кожей, на самый верх, в
ресторан "Луна". Там горели ароматные свечи, посетители сидели на
подушках, молоденькие официанты кланялись мистеру Д. Мы вышли на балкон, в
душную ночь. Внизу горел, переливался цветными огнями город. По-прежнему
шел какой-то незначащий разговор, но мистер Д. стал рассеян, что-то
беспокоило его. А я как ни в чем не бывало любовался ночной панорамой.
Темнота скрыла лачуги, навесы базаров, крытые ржавой жестью уличные
мастерские, нищету, лохмотья, грязь, груды отбросов, оставив лишь огни
фонарей, свет окон, извивы реклам, подсветку дворцов, в этой лживой тьме
все огни выглядели прекрасными; и, тусклое пламя уличных жаровен, и
ночники бездомных поселенцев, и фары моторикш, и неоны казино. Этим
городом можно было восхищаться только ночью, мистер Д. удачно выбрал
момент.
Он ответил мне вежливо-безразличным смешком, я ни о чем не спрашивал,
но он ждал, я ощутил напряжение вдруг возникшего поединка. Теперь я
существовал для него. В чем тут дело, я еще не понимал. Темнота скрывала
его лицо.
- Эти официанты, они студенты нашего университета. Прирабатывают, -
сказал он.
- Да? - вежливо удивился я.
Мы помолчали.
- Ваш город для меня тоже загадка, - неожиданно сказал он. - Хотя я
немало изъездил.
В Ленинграде на него наибольшее впечатление произвело Пискаревское
кладбище, где лежат жертвы блокады. Сотни тысяч ленинградцев, погибших от
голода и обстрелов, дневник школьницы, выставленный там, фотографии
заснеженного города, девятьсот дней блокады, - как мог город перенести
подобное, какие силы помогли ему выстоять? Разумеется, мистер Д. и до
поездки читал и знал о героизме ленинградцев, но, когда он увидел своими
глазами, он перестал понимать. Вернувшись домой, он ничего не сумел
объяснить друзьям.
- У вас ведь не было религии, которая делала людей фанатиками? -
спрашивал он. - Фанатики, они способны на любые страдания, мы на Востоке
это хорошо знаем. Горожан не собирали на молитвы, не укрепляли их дух
никакими религиозными обрядами. Как же они могли продержаться?
Ночь помогала ему, да и мне: если б он заметил мою усмешку, мы снова бы
стали чужеземцами, живущими в разных, бесконечно далеких мирах. Да и
вправе ли я был усмехаться? Сейчас меня занимало не столько его незнание,
сколько то, что имелось, оказывается, в этой жизни событие, соединяющее
нас. Наверное, было не только Пискаревское кладбище, но именно оно помогло
нам.
- Сотни тысяч, ведь это целый народ, - сказал мистер Д. - Древние Афины
имели население всего двести пятьдесят тысяч. Для меня ленинградцы - это
государство, добровольно избравшее смерть.
- Почему? - сказал я. - Мы не были самоубийцами.
Я пробовал ему объяснить, как это было.

- Представляю себе, как вы должны ненавидеть немцев, - сказал он.
Мне хотелось ответить ему совершенно честно, и я понял, как это сложно.
"Нельзя отождествлять немцев с фашистами. Мы ненавидим фашизм. Народ не
может быть плохим, немецкий народ дал миру..." - и далее в том же роде. Но
тут же я раньше него задавал вопрос: "Но кто же, если не народ отвечает за
фашизм?" И тогда начинался старый, безвыходный спор.
Ненавижу я до сих пор?
Не могу простить?
Не могу забыть?
"Простим, но не забудем" - так написано было на одном из французских
памятников.
Я задумался и пропустил начало его рассказа. Мистер Д. рассказывал, как
с какой-то делегацией он приехал на Пискаревское кладбище. Ему выпала
честь возложить венок к подножию памятника. В группе были немцы, один из
них обратился к мистеру Д. с просьбой дать им венок, они хотят возложить
венок на этом кладбище.
- Не сразу я решился на это, - рассказывал мистер Д. - Но я подумал,
что немцам это нужнее, чем нам. Я передал венок немцу. Вы знаете, там надо
пройти всю главную аллею до памятника. Немец, очевидно, понимал, что это
будет нелегкий путь. Мы шли мимо насыпей - могил. Мы смотрели на могилы и
на него. Он сам подставил себя под наши мысли. Это был мужественный
человек.
- Не знаю, - сказал я.
- Войдите в его положение, как еще он мог выразить свое отношение?
- Позвольте, я расскажу вам другую историю.
_Вторая история_. Услыхал я ее в Берлине, от моего друга Отто Г. Он
тоже в составе какой-то немецкой делегации приехал в Ленинград, и они тоже
посетили Пискаревское кладбище и взяли с собой цветы. Все происходило так
же, с одной лишь разницей - Отто Г. не пошел на кладбище. Он остался у
входа ждать своих спутников. А между тем он имел, наверное, большее право,
чем все остальные, идти по этому кладбищу и возложить цветы у памятника.
Он старый коммунист, в годы фашизма сидел в концлагере, он один из
тельмановской гвардии. Почему он не пошел? Не мог, сказал он мне. Не мог,
хотя, казалось бы, лично его совесть была чиста. Он не мог - вы это
понимаете?
- Да, - подумав, сказал мистер Д. - Может, следует предпочесть вашего
немца.
Я смотрел на ночной город и ничего не видел.
- Черт возьми, мы все испортили, - довольно грубо сказал я, но мистер
Д. не обиделся.
Не было смысла дальше стоять здесь. Мы спустились в бар и еще выпили.
Кажется, мистер Д. больше не улыбался, но теперь это меня не занимало.
Меня вообще больше ничего не занимало ни в этом отеле, ни в этом городе. Я
отказался поехать в Лахор. Войдя к себе в номер, я включил вентилятор и
включил эркондишен. Постель была влажной. Я лежал и думал о том, что вряд
ли мне когда-либо еще выпадет случай увидеть Лахор, его сказочные
мавзолеи, караван-сараи, пагоды, дворец Великого Могола, через некоторое
время я, наверное, пожалею и не смогу объяснить, почему я отказался туда
поехать.
И мистер Д. тоже больше не настаивал, не уговаривал. Когда мы
прощались, он вдруг похлопал меня по плечу, я похлопал его, это была
хорошая минута, одна из тех минут, когда люди становятся близкими.
..._И третья_. Утром девятого мая я поехал на Пискаревское кладбище.
Мне хотелось побродить там в одиночестве. Никак я не ожидал, что там
окажется столько народу. Непрерывно подъезжали переполненные автобусы;
такси, инвалидные коляски. Огромное поле было полно людей. Происходило
какое-то стихийное, никем не организованное шествие. Собственно, и
шествия-то не было. Присмотревшись, я заметил, что люди шли к памятнику,
шли, поглядывая на низкие широкие могильные насыпи, еще не обсохшие от
растаявшего снега, доходили до памятника, возвращались и уезжали. Каждый
был сам по себе, и не было никакого ритуала, ни березок, какие завивают на
троицу, ни кутьи, и цветов еще в городе не было, редко у кого в руках были
сниклые букетики подснежников. Дул холодный ветер, и многие торопились,
нельзя понять, что заставило их добираться сюда со всех концов города.
Инвалиды, пожилые люди, старушки, но много и молодежи. Некоторые клали на
пожухлую старую траву могил конфеты. Почему конфеты - может, потому, что
не было цветов?
Я почувствовал, что мне тоже хочется как-то выразить свои чувства
погибшим. Может быть, в этом было что-то языческое - не знаю. Я пошарил в
карманах, ничего у меня не оказалось, кроме пачки сигарет, я положил ее на
дерновый откос, у каменной плиты "1942". Сигареты "Кронштадтские",
неважные сигареты, но я вспомнил, что мы курили тогда, зимой сорок
второго.

И эта карамель... если б они могли иметь эту карамель... Меня
окликнули. Я с трудом узнал Максимова. Мы служили с ним несколько месяцев
в одной дивизии. Он шел вместе с десной, она держала срезанную герань. Мы
свернули в сторону, к одной из крайних насыпей. Они положили цветок, и мы
постояли все трое. Максимов сказал, что в блокаду у них умерла девочка,
единственный их ребенок, жена повезла ее на санках хоронить и не довезла,
свалилась. Жену подобрали, отправили в стационар, а где похоронили
девочку, они не знают, может на Пискаревском. С тех пор они приходят сюда,
они выбрали себе эту насыпь.
Спустя несколько месяцев в Доме дружбы был какой-то вечер встречи с
зарубежными гостями. В фойе я увидел Максимова. Он беседовал с немцами;
когда я подошел, он обрадовался, познакомил меня с ними - однополчанин - и
подмигнул им добродушно, без всякого подвоха; он угощал их сигаретами,
рассказывал про свой цех, он работал на "Скороходе", немцы показывали свои
ботинки, а он свои, все смеялись. Максимов громче всех. Потом пошли в зал
слушать концерт.
- Интересно, что делает с нами время, - сказал я, - глупее оно нас
делает или мудрее... или всего-навсего делает другими?
- Послушай, - сказал мне Максимов. - А чем они виноваты? Что ж нам,
опять душить друг друга? - Он вытянул свои огромные руки, и я вспомнил,
как он тащил застрявшую в грязи пушку.
В маленьком садовом домике Гете у конторки стояла специальная
подставка, обитая белой кожей, нечто вроде седла. Гете писал стоя -
очевидно, он уставал подолгу стоять и сделал себе это сооружение, он
закидывал на него ногу и так, полусидя-полустоя, продолжал работать.
- Попробуйте, - предложил мне директор музея.
Я попробовал, получилось удобно. И конторка была мне по росту. Можно
было начать писать. Например, "Фауста".
Вы снова здесь, изменчивые тени,
Меня тревожившие с давних пор.
Найдется ль наконец вам воплощенье...
И дальше, удивительные и странные строки:
Я слезы лью, и тает лед во мне,
Насущное отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает явность.
Какое мне дело, что "Фауст" уже написан. Я бы начал его снова, теми же
словами, просто переписывал бы, и мне казалось бы, что я тоже причастен к
сочинению, это я сочинил, не полностью я, но я тоже, это про меня, про мою
давность, которая ожила, зашевелилась, тревожа меня.
За окном блестел зеленый сад. Тепло исходило от солнечного навощенного
паркета.
СТАРЫЕ ДОСКИ КУПАЛЬНИ
Человек, которого я искал, бомбил Ленинград. Рассказывали, что он
командовал авиаполком или авиадивизией. Почему-то мне казалось, этого
достаточно, чтобы я узнал его сам, прежде чем нас познакомят. Встречу на
улице и узнаю. Определю. Городишко-то был крохотный, игрушечный, вырванный
из старых немецких сказок, из рекламных проспектов, за два часа его можно
было обойти от окраинной кузницы до туристского пансионата. В таком
городке трудно было не встретиться. К полудню многие прохожие уже
приметались. Я мысленно проверял каждого встречного. Должна была остаться
выправка кадрового военного, следы былой власти, положения, конечно,
виноватость, раскаяние или затаенность. Какая-то печать "бывшего". Правда,
я знал только наших бывших. Я привык узнавать их среди стариков, что
заполняли скамеечки Михайловского сада. Старики сидели компаниями, листали
газеты, играли в шашки, некоторые дремали на солнышке. Старики были
разные, ухоженные и одинокие, крепкие и больные. Следы перенесенных
инфарктов сквозили в их замедленных движениях. Инсультные руки с
глянцевитой кожей сведенных пальцев, багровые лица, вздутые вены, - в
старости люди становятся куда более разными. Они как проявленные,
закрепленные, высушенные снимки, где уже ничего нельзя подретушировать.
Былые заслуги, стройки, обиды, увлечения, война, привычка стоять у станка
или сидеть за столом - все было видно. Их биографии проступали неудержимо,
как вечерние краски заката. Особенно меня занимали бывшие - бывшие шефы,
зубры, эти брыластые львы, которых когда-то шепотком Звали "наш", "сам",
"хозяин". Что-то в них всегда оставалось - важность, осторожность,
задерганность бессонных ночей, непроницаемость, покровительственная
грубоватость. Они умели значительно молчать. Морщины их привычно
складывались в жесткую недоверчивость. Другие же сделались говорливы,
беспечны, лица их разгладились в неожиданной приветливости.

...Кузнец подковывал тяжелого немецкого першерона. Лошадь понятливо
косилась на своего возчика, который сидел на скамеечке, попыхивая короткой
трубкой. Мальчик вышел из булочной с корзинкой, полной рогаликов, и
зачарованно остановился перед наковальней. От рогаликов курился ароматный
пар. Лошадь деликатно повела ноздрями. Кузнец что-то сказал, и мальчик и
возчик засмеялись. Это была милая сценка, умилительная, и добрая, и
приятно старинная, и было нехорошо с моей стороны, когда я вдруг подумал -
а чем занимались этот кузнец и этот возчик во время войны? Я ничего не мог
поделать с собой - всякий раз, встречаясь с немцем старшего возраста, я
мысленно спрашивал: а что он делал тогда, в те годы?
Кем он был тогда, этот лойтенбергский возчик, которому сейчас за
пятьдесят? И этот хромой кузнец? Кто подстрелил ему ногу? И чей сын этот
мальчик?
Яд этих вопросов отравлял меня. Какое мне дело до биографии отца этого
мальчика. При чем тут мальчик. Он сам по себе. Мало ли что делал мой
прадед. Понятия не имею, кем был мой прадед - может, бандит, палач. Где
кончается прошлое - вчера? отец? дед?
После того митинга в Бухенвальде мы гуляли с Вернером фон Т. по
Веймару. Вернер приехал из Западной Германии. Он читал нам свои стихи. Он
скорее походил на боксера, чем на поэта, но стихи были интересные,
веселые, он вскрикивал, присвистывал по-птичьи, круглая курносая
физиономия его раскраснелась. Ни с того ни с сего я вдруг спросил, кто был
его отец. Еще не утихший смех плескался в глазах Вернера, когда он
отчетливо перечислял - нацист, лейтенант ваффен-СС, погиб под
Сталинградом.
Симпатичность его сразу исчезла, то есть для меня она исчезла, я увидел
его арийскую белокурость, крепкий подбородок и этот неуместный смешок. Он
почувствовал, как во мне все ощетинилось. Пересилив себя, я сказал, снимая
возникшую неловкость, что, конечно, сын не отвечает за отца. Известная
формула, которую мы когда-то учили, но не применяли.
Он медленно повел головой.
- Нет, отвечает.
Он рассказал мне про группу "Искупление". Дети бывших нацистов,
эсэсовцев создали в Западном Берлине такую группу, члены ее уезжали в
Норвегию, Югославию, в страны, разрушенные, разоренные фашистами, и
бесплатно год-полтора работали на стройках. Их было всего несколько сот -
юношей и девушек, но они были, и они-то считали себя настоящими детьми.
Я заставил себя подумать о том, что фашизм и немцы - вещи разные.
Фашизм нельзя считать чисто немецким явлением. Фашизм - явление не
национальное, а социальное. Мысль давно известная, об этом писали у нас
еще во время войны, но понадобились годы, чтобы я сам подумал об этом, и
затем годы, наверное, еще нужны, чтобы она стала моим убеждением.
Есть люди, для которых она вовсе не так уж очевидна. Люди и местности.
Мне вспоминались всякие местечки в Польше и в Чехословакии и город моего
детства Старая Русса. Такой же старинный, маленький городок, с такими же
тихими улочками, прохожими, знающими друг друга. С той лишь разницей, что
почти ничего не осталось в нем от довоенного города. Все было сожжено и
разрушено, кажется, лишь четыре дома уцелело. Я приехал туда через
двадцать лет после войны, мы ходили со старым моим знакомцем - учителем
истории, и он показывал мне то, чего уже не было. Место, где стоял
гостиный двор, пропахший сыромятной кожей, рыбой, мелкими яблоками
"чулановкой". Порубленный немцами курортный парк, разрушенные церкви. Из
моего детства сохранилась лишь купальня на соленом озере. Темно-зеленая
вода и скрипучие старые доски. Вновь отстроенный город казался чужим. Мы
шли по улице Володарского, учитель рассказывал, как здесь вдоль улицы
немцы повесили семьдесят человек.
- А ты защищаешь немцев, - сказал он. - Нигде фашизм не принимал такие
чудовищные формы, как в Германии. Думаешь, это случайно? Вспомни прусскую
военщину восемнадцатого века.
Я не мог вспомнить прусскую военщину XVIII века, и тогда он мне
цитировал кого-то: "Отсутствие нравственных идеалов делает их готовыми
орудиями для исполнения любых приказаний. Они никогда не размышляют,
насколько справедливы эти приказания". Так писали о пруссаках в 1756 году.
- Откуда ты все это поднабрал? - спрашивал я.
- Из немецких книг. Это же писали сами немцы про свою немецкую реакцию.
- Подожди, при чем здесь немецкий характер и немецкий народ. Если
писать историю нашей, русской реакции, тоже можно подобрать будь здоров.
- Ничего подобного, поверь, что нигде, например, не было такого
произвола и невежества цензуры, как в Германии. Я специально занимался...
Мы вошли в щербатый, разоренный курортный парк. Сохранился большой
фонтан. Он шумел под стеклянным колпаком. Стояли незнакомые светлые
корпуса санатория. По аллеям гуляли больные, на головах у них были
сложенные из газет шапочки. Плеск воды покрывал голоса, пахло железом,
солью, сероводородом, поначалу неприятно, а потом что-то очнулось во мне,
и по этому запаху, как по следу, я стал искать свое детство.

- Подожди, - сказал я учителю, - не показывай мне дороги, я сам найду.
- Хорошо... Так вот, еще в начале девятнадцатого века прусская цензура,
представляешь, превратила Моора в шиллеровских "Разбойниках" в дядю...
Я знал, что надо миновать площадку и музыкальную раковину, где раньше
играл духовой оркестр и на скамьях сидели горожане. В бостоновых костюмах
с широкими галстуками и значками Осоавиахима и МОПРа. Еще были значки ОДН
- общества "Долой неграмотность", ОДР - общества "Друг радио" и
старомодные значки - смычки города с деревней.
Ни раковины, ни оркестра, ни площадки - ничего не осталось. Пересохлые
колеи ободранной земли цеплялись за ноги. Я свернул направо, где-то там
должны были быть купальни на тех зеленых озерах.
- ...Если в романе цензор встречал выражение: "У нее была белая пышная
грудь", то он заменял: "Спереди она была хорошо сложена". Представляешь?
Были запрещены сочинения лучших историков Европы - Тьера, Макиавелли,
Гиббона. Даже у латинских и греческих классиков вычеркивали все, где
упоминалась республика...
Путаясь, но самую малость, я нашел купальни. Направо - женская, налево
- мужская, так и осталось. Я сразу узнал огороженный квадрат купальни, с
трех сторон навесы, а с четвертой надводный забор, выходящий в озеро. На
солнечной стороне мы разделись и сели на пружинистые теплые доски настила,
спустив ноги в воду. Пятки мои ощущали скользкую мохнатость свай, крепкая
соленость воды впивалась в кожу. Прошлое просыпалось толчками. Я узнал эти
доски. И дранку навеса - тот же памятный с детства особый темно-серый
блеск, какой бывает у старого серебра. Где-то тут мы взбирались на
узенькую крышу навеса, пробегали и с ходу ныряли в соседнюю женскую
купальню под вскрики девчонок. Под водой выплывали в озеро...
- ...Немецкий народ был разделен на шпионов и обвиняемых. То же
происходило у них и в литературе. Положение в литературе, оно весьма
показательно. Вся литература разделялась на надзирателей и надзираемых.
Сыщики, доносчики. Сикофанты. Честный журналист, писатель нигде не мог
выступить против сикофантов. Даже защититься от их клеветы не мог...
Я закрыл глаза, и мне вспомнилось, как отец учил меня плавать в этой
купальне. Как мы сидели с ним здесь последний раз, когда мне было уже
семнадцать лет. Белое сухонькое тело отца, коричневая, загорелая шея, до
кистей коричневые руки, точно в перчатках. При его лесничьей работе
курортная эта купальня была для него роскошью, да и Старая Русса после
лесных бараков, смолокурен, делянок с бело-желтыми штабелями баланса,
какого-то пропса, лесосплавных барж с плотами, гонками, - этот город был
для него праздником, и он нахваливал мне эту купальню, плотную зеленую
воду, на которой можно было лежать, красоту и знаменитость здешних мест. Я
слушал его вполуха, так же как сейчас учителя. Мне было скучно - чего тут
хорошего? Восторги отца казались мне наивными.
И вот сейчас отца моего давно уже нет в живых, а я сижу здесь и так же
щурюсь на этот хвойный блеск воды, теперь уже зная цену неторопливости и
этих пристальных минут. Мне показалось, что отец чувствовал или знал, что
когда-нибудь это случится со мной, я приеду сюда. Как будто он забросил то
наше прощальное купание в мое будущее и теперь я нашел... Кто знает,
может, и он думал тогда о своем отце, о том, как он не понимал его, о
своей жестокой отчужденности. Мне представилась цепь, уходящая в прошлое и
в будущее, дети, которые возвращаются к отцам слишком поздно, так
происходит всегда, и бесполезно предупреждать детей, и торопить их, и
требовать, я тоже был в этой цепи и сыном, и отцом, и прадедом, может, и
меня коснется это позднее постижение моего правнука, так же как и я сейчас
коснулся своего деда, которого я никогда не видал.
- ...А реакция подкупала, развращала, кастрировала лучшие таланты
Германии. И они, представляешь, чтобы не оставаться узниками, становились
тюремщиками, побрякивали своими ключами. Кого объявляли лучшими патриотами
- тех, кто заботился лишь о себе, о своей семье, тех, кто переставал быть
гражданином...
Я подумал о Вернере фон Т. и его отце, о нарушенной связи поколений. И
еще полнее ощутил счастье этих минут. Пусть поздно, но близость своего
отца... Мое понимание его. Что-то сокровенное передавалось, доходило ко
мне от этих теплых старых досок... Мне стало жаль Вернера. Дело, за
которое погиб его отец, оказалось позорным, преступным, нить была порвана,
позади у Вернера была пустота. Он не был звеном, он был обрывок.
- ...Нигде "благонамеренные" не были в таком почете, как в Германии...
- Подожди, но было и другое, - сказал я. - Была революция, Либкнехт,
Тельман, юнгштурм, рот-фронт, немецкая компартия. Разве мы не гордились
немецкими коммунистами? Мы пели песни Эйслера, ты помнишь Эрнста Буша?

Всегда оставалась Германия Томаса Манна и Брехта, и сегодня...
- Ну да, конечно, две Германии, так удобно и просто. А вот не
получается, - он постучал себя по заросшей седым волосом груди. - Внутри у
меня никак не разделить. Логически - пожалуйста, я себе доказывал: фашисты
виноваты, немцы ни при чем. Поскольку фашизм уничтожен, то все претензии
списаны. Ан нет, что-то такое осталось. Я по своей учительской привычке и
так, и этак выяснял - что именно. Почему осталось. Думаю, ведь не зря
осталось. По-твоему, полезно полное отпущение грехов? Должны немцы
чувствовать себя виноватыми? Да, да, народ. Некоторые ведь как считают -
народ ни в чем не может быть виноват, народ, мол, всегда прав. Извините.
Виноваты, перед другими народами виноваты. И пусть отвечают. Чтобы впредь
не допускали. Другие народы должны тоже знать - есть ответственность.
Существует. Вот именно ответственность каждого народа перед всеми
остальными народами...
Но тут мне пришли на ум мои разговоры с молодыми немцами о том, до
каких пор нужно напоминать о фашизме, сколько можно виноватить, от
постоянных попреков появляется чувство неполноценности, оно мешает
душевному оздоровлению народа, я вспомнил их споры и рассуждения о
гарантиях и опасностях.
- Ага, им не нравится, - обрадовался учитель. - Страдают - и очень
прекрасно. Страдание - исцеляющее чувство. Да, да, через страдание к
добру... - Он вдруг удивленно замолчал, хлопнул себя по голому колену. -
Надо же, Федор Михайлович Достоевский это же самое писал, и где, здесь же,
в Руссе, может, вот здесь, в купальне, сидел и про это думал...
Меня заразило его удивление. Прошло почти сто лет. То же солнце, такие
же поросшие зеленью ступеньки под той же водой, и опять те же мысли и
чувства способны мучать людей. И как сто лет назад, мы спорим о том же...
Прекрасно, что дух человеческий не привязан ко времени, он сильнее
времени, он больше, чем время, земля вращается, а мы можем обгонять ее и
возвращаться назад. Неважно, что время движется только в одну сторону и
нет обратного пути от смерти к рождению.
...А Лойтенберг стоял чистенький, целехонький, в красных колпаках
черепичных крыш, аккуратный старичок со всеми своими ратушами, кирками,
фонтанчиками, особнячками... Учитель имел право на злость, но имел ли он
право на несправедливость?
Шестая по счету пивная, куда я зашел, помещалась под ратушей.
Благодушный пивной хмель укачивал меня. Шестой стакан пива появился передо
мной, на этот раз пиво было черное. В каждой пивной было свое фирменное
пиво, свои завсегдатаи, у них были свои столики, вновь входящий стучал по
столу в знак общего приветствия, хозяин приносил ему, не спрашивая, стакан
его пива - подогретого, холодного, пива с водкой, пива с вином.
Я сел у окна, чтобы видеть площадь. Играла старенькая радиола. На
стенах висели потемнелые гравюры и выведенные готическим шрифтом изречения
местных трактирщиков.
Землю нашу украшают женщины и вино.
Мужчины знают это давно.
Поэтому они не хотят умирать,
Чтобы радости эти не покидать.
- Вы ждете кого-то? - любезно спросил кельнер. - Автобус из Зальфельда
придет через полчаса.
Голова его была протерта до лысины, когда-то прямоугольные плечи
обвисли. Линялые глаза смотрели на меня, словно узнавая. А почему бы нет.
Может, он был среди тех, пленных, что прокладывали в Ленинграде кабели.
Почти год после войны я работал с ними. А может, на фронте, под
Кенигсбергом. Или в госпитале. Может, он приезжал в Ленинград после войны.
Может, в Прибалтике, когда мы окружили егерский батальон. В Берлине в
пятьдесят шестом году... Поразительно, сколько у нас оказалось
возможностей встретиться. Неизвестные нам нити связывали наши судьбы. Мир
был перемешан, взболтан. Все мы уже когда-то встречались. Чьи глаза
смотрели на меня из подвала, когда танки, грохоча, ползли по затихшим
немецким городкам, а мы стояли в открытых люках?..
Однорукий толстяк за соседним столиком приветливо подмигнул мне.
Не торопись, когда пьешь, -
Это тебе не игра.
Кто пьет обдуманно.
Тот выпьет много.
Мудрость веселых трактирщиков. Дубовые бочки с медными кранами. Поля с
косыми шестами, обвитыми хмелем... Взболтать перед употреблением.
Взболтали. А дальше?
- Здравствуйте! - по-русски уверенно.
Он застиг меня врасплох. Я поднялся, крепко держась за спинку стула.

Пивная пошла в пике, воздух стал плотным. Не стоило спрашивать, как он
нашел меня, и он ведь не стал бы спрашивать, если б я увидел его первый.
- Садитесь.
Ему было за пятьдесят, но он сохранил спортивную форму, без лишнего
жира, крепкий, приземистый, способный вполне постоять за себя. Я ощутил
тяжесть своих кулаков и тяжесть окружающих вещей - вес железного стула,
пластмассовую пустоту столешницы, твердость его большой челюсти.
Он предпочитал говорить сам, не ожидая расспросов. Во-первых, он не был
нацистом. Он был солдат, профессиональный солдат. Кончив академию
Генерального штаба, он начал летчиком. Первая его война была над Францией,
затем Норвегия, затем небо России. А во-вторых, он любил, да, любил свою
профессию летчика.
(Ах, ты любил, сука, - я ударил его в челюсть, прямой справа по всем
правилам бокса, так что он полетел на мокрый кафель. Занес стул над
головой. А ну давайте, подходите вы все...)
- Пожалуйста, еще пару пива, - сказал я.
- Вы курите? Прошу...
Он щелкнул зажигалкой. У него было хорошо управляемое лицо, привычное к
тому, что за ним наблюдают, оценивают каждое движение.
В Прибалтике его впервые подбили. Он сумел кое-как посадить свою
тяжелую машину. Они сняли пулемет и стали пробираться к своим. Приключения
его напоминали наши военные очерки про отважных пилотов, подбитых за
линией фронта. Как он вел свой экипаж через ночные леса, как отсиживались
днем в придорожных кустах... Захваченная автомашина, на ней лихой проскок
по шоссе: До чего же это было знакомо. Ведь и у меня были две недели в
болотных лесах, когда мы выбирались к своим, и даже захваченная автомашина
с мешками сахара. Мы ели сахар и чернику, мы перебегали в сумерках
шоссе...
События располагались с мнимой симметричностью. Ось симметрии проткнула
годы и легла между Нами через этот столик, мы сидели друг против друга с
одинаковыми стаканами черного пива.
В сентябре мы оставили Пушкин, в сентябре Макса Л. отправили из
Прибалтики под Ленинград. Он отличился при бомбежке Таллина и Балтийского
флота и получил эскадрилью. Его эскадрилья почти ежедневно бомбила
Ленинград, бомбила заводы, батареи, порт, мосты. Когда началась блокада,
он бомбил водопроводную станцию. Он рассказывал о порядке полетов, о
нахождении цели, системе связи.
- Зенитная оборона у вас была слабая.
Как легко он укладывался в портрет, заготовленный мною. А может,
наоборот - портрет мой сейчас подгонялся под него? Особенно профиль.
Меньше всего изменяется профиль. Его профиль сохранял четкость прямых
линий, можно было представить, как это эффектно выглядело в военном
мундире четверть века назад, когда блестели кресты, ордена, нашивки
молодого, преуспевающего, такого удачливого аса.
(Я вынул пистолет, - все же ты попался, стервятник. Пристрелю я тебя
без всякого суда, с наслаждением, во имя всех моих погибших ребят.)
- Мне кажется, что наши зенитчики не виноваты, - сказал я. - Они не
могли организовать оборону на подходах, фронт был слишком близко к городу.
- Если б вы имели локаторы, можно было подымать истребители заранее.
Было что-то странное в нашем спокойствии, как будто шел разбор учения.
Пистолет... да, когда-то я бы не торопясь навел пистолет. Я отчетливо
помнил свою фронтовую мечту...
На Ленинградском фронте Макс Л. стал командиром полка, летом сорок
второго его перебросили на Курское направление, и вскоре он получил
дивизию. По-видимому, он действительно был боевым командиром, он добился
разрешения лично участвовать в боевых вылетах. Фактически всю войну он
провел в воздухе, вплоть до того дня, когда самолет его взорвался. Причина
взрыва была непонятна, зенитки не стреляли, взрыв раздался неожиданно,
беспричинно, машина стала разваливаться. Ему удалось выпрыгнуть, он
спустился на парашюте и попал в плен.
Рассказ его, отработанный почти до обыденности, был тем не менее лишен
малейших оправданий. За столько лет Макс Л. мог бы создать систему
самозащиты, найти какие-то смягчения. Но он не оправдывал себя. И не было
в нем бравады. И не было осуждения. Да, существовал Макс Л., летчик,
командир, имеющий столько-то боевых вылетов, активный участник бомбежек и
разрушений Ленинграда, и был другой Макс Л., который, не отрекаясь от
себя, работал сейчас в ГДР и тоже активно и добросовестно делал свое дело.
Какие отношения имелись между этими двумя людьми - он не рассказывал.
Он добровольно выбрал из двух Германий - демократическую, сам по себе этот
выбор означал отказ от прошлого. Но что значит отказ - забвение?
пересмотр? Можно ли забыть свое прошлое, когда оно составляет большую
часть жизни? С чем же он остался? Да и как можно отказаться от своего
прошлого, как это происходит - запереть его, никогда самому не
возвращаться к нему, отнести его к кому-то другому? И что взамен? Значит,
то был не я, то был другой. Но "я", оно же складывается из памяти.

Индивидуальность - это память. Как же ладить с тем, бывшим Максом Л.?
Но ведь и со мной творилось сейчас нечто подобное. Оказывается, давно
уже я слушал Макса Л., спокойно прихлебывая пиво, улыбался, вспоминая, как
мы стреляли бронебойными в их самолеты. Он пролетал над нашими окопами, и
мы с Сеней стреляли по всем правилам с упреждениями и поправками, мечтая
попасть в какое-то незащищенное местечко, чтобы был черный дым,
кувыркание, взрыв... Сейчас мы посмеивались вместе с Максом Л. над такой
вероятностью, ничтожной и несбыточной, как чудо...
Никакой ненависти я не чувствовал к этому человеку. Куда же она
девалась - выношенная, вмерзлая навечно? Проклятия, которые мы слали вслед
его самолетам. Где-то там в городе выли сирены, мы их не слышали, к нам
доходили лишь звуки разрывов, мерзлая земля слабо вздрагивала в наших
окопах.
Почему я так благодушно спокоен? Ну как я мог так измениться, ведь и
сейчас разумом я отчетливо представлял распластанный, под крылом самолета
Макса Л., мой город, занесенные снегом кварталы, расчетливое кружение его
над целью.
К тому времени немцы оставили попытки взять город штурмом, решено было
выморить его голодом, затем разрушить, перемолоть в щебенку, превратить в
пустырь, заваленный кирпичом, камнем. Развалины набережных, искореженные
узоры решеток, обломки кариатид, руины мостов. Пустые острова, которым
предписано снова зарасти лесом. "По низким, топким берегам чернеют избы
здесь и там..." Не позволено никаких изб, лишь топкие, низкие берега. А
мы? А нам запланировано умереть с голода. Судьба наша была решена в ставке
фюрера, штабные офицеры подсчитали сроки, составили графики, выделили
необходимое количество бомб, взрывчатки, горючего, орденов.
Под утро я пришел к Феде Сазонову в боевое охранение. Рассветало, мы
выползли с ним по снежному ходу поближе к немцам. На нас были белые
халаты, белые каски, единственная наша снайперская винтовка тоже была
выкрашена белым. Мы были как гипсовые статуи в парках. Через час я увидел
в оптику, как вышел из блиндажа немец, потянулся, в руках у него блеснул
термос. Я хотел передвинуть винтовку Сазонову, он прошипел - стреляй сам.
Я навел перекрестие на термос, нажал крючок. И тотчас там раздался крик,
немец завертелся...
Хрипела старенькая радиола. Эрнст Буш пел песни Ганса Эйслера. На
площади школьники выпрыгивали из автобуса. В руках у них сверкали длинные
цветные открытки с видами Зальфельдских пещер, и лица их еще пылали
отсветами подземных сталактитовых замков.
Я сбился, потерял ход своих мыслей. Я заблудился среди воспоминаний.
Зачем мне понадобился тот немец с термосом... И вообще... Я смотрел на
Макса Л. и не мог понять, для чего я так долго, упорно разыскивал его.
История моих поисков сама по себе увлекала, как детектив. Отличный жанр -
читаешь, и нельзя оторваться до самого конца. Главное было найти. Больше
всего мы ненавидели летчиков, бомбивших город. Мне казалось, что если я
его найду... А между прочим, нашел-то меня он. Я ему тоже зачем-то был
нужен. Как в большинстве детективов, конец разочаровывал. Мы сидели почти
скучая, занятые каждый собой, я выжимал из себя вопросы - а потом, а
дальше? А дальше в лагере он вскоре вступил в Союз свободной Германии,
многие немецкие офицеры и генералы осуждали его - еще бы, потомственный
военный, внук знаменитого немецкого генерала, он в какой-то мере
символизировал кастовое офицерство. Вернувшись в Берлин, он долго
разыскивал свою семью, жену, детей, они скитались на западе по разрушенной
Германии...
Во мне не было злорадства, наоборот, я заметил, что я сочувствую
злоключениям его семьи, я понимаю их, потому что сам пережил похожее после
войны. Но ведь сравнивать было кощунством, им-то всем так и надо было,
они-то заслужили, и не того еще заслужили, и, зная это, я все же жалел и
сочувствовал. И тут же поражался своему превращению.
- А совсем недавно прочел я воспоминания одного из ваших партизан. -
Макс Л. предвкушающе улыбнулся. - Они действовали как раз на Курском
направлении, они подкладывали мины на аэродромах. Оказывается, они и в мой
самолет запрятали мину с часовым механизмом, - он беззлобно, даже как-то
торжествующе рассмеялся. - Выяснилось!
И я тоже засмеялся, радуясь за наших партизан. Мы смеялись с ним
одинаково, с чем-то сходными чувствами. Я имел право так смеяться, но
он-то...
- Знаете что, - он помолчал, - я собираюсь, то есть я хотел бы, - он
опять помолчал, - приехать в Ленинград.
Мне бы возмутиться, вскочить - да как вы смеете, да как у вас совести
хватает, будь вы просто рядовой солдат, но вы же командовали, приказывали,
других заставляли. Вы что ж полагаете - мы совсем беспамятные? Наглость-то
какова, в Ленинград...

Вместо этого я ободряюще подхватил:
- А что, правильно, приезжайте, - и готов был доказывать, что ему
необходимо приехать, и убеждать его, наперекор себе и совершенно искренне
именно потому что наперекор.
Он все еще сомневался.
- Я хотел не один... Я думал сына взять. Младшего. - Подавленная
тревога была в его голосе.
- Обязательно берите.
Ось симметрии хрустнула и надломилась: я поменял нас местами. Если б
они победили, смогли бы мы сидеть так и стал бы он меня приглашать в
Берлин? Нет, ничего не получилось. Я не стал бы ему рассказывать о себе,
ни я и никто из моих ребят, даже если б мы остались в живых.
Поздно вечером по витой песчаной дороге я поднимался к замку. Пивной
дух кружил над моей головой, вовлекая в свое вращение, но я не поддавался.
Огни замка подмигивали сверху, мешаясь среди созвездий. Князья, герцоги,
оруженосцы обгоняли меня, но я не обижался, я знал их феодальную
ограниченность, и вся их историческая обреченность была мне досконально
известна. Государства и цивилизация сменялись по причинам, установленным в
школьных учебниках, а вот мое личное прошлое не поддавалось никаким
законам. Ни черта я не мог разобраться в нем. Все некогда, все
откладываешь на потом, на когда-нибудь, хотя потом ты уже не тот, пройдет
еще несколько лет, и этот вечер, пивная под ратушей, встреча с Максом Л. и
мой разговор, мое поведение станет еще необъяснимей. Если бы выйти из
времени. Выйти и постоять в сторонке.
Так я и сделал.
Оказалось проще простого. На замшелом камне сидел Фауст в черной
судейской мантии, и Вагнер в роговых очках, доцент Вагнер, радушный,
милейший господин, готовый помочь мне, тем более что все так просто и
легко выяснить.
- Зачем я его приглашал? - спросил я. - Что мне нужно? Простить его? А
может, я хочу его возненавидеть.
- За что?
- Нет, ты скажи, имею я право ненавидеть его?
- Как человека, как личность - пожалуйста.
- Но почему ему не стыдно?
- Тебе нужно, чтобы он стал другим? Или тебе нужно, чтобы он все время
каялся, страдал?
Вагнер растолковал мне:
- Чувство постоянной виноватости порождает, в свою очередь,
неполноценность, а, как известно, неполноценность народа и есть то, на чем
настаивал фашизм, объявляя некоторые народы неполноценными. Таким образом,
твой друг учитель невольно, я бы сказал неосознанно, играет на руку...
- Погоди, я не о том, я хочу о себе, я себя хочу понять, - сказал я. -
Мне надо найти самого себя, я желаю знать, где я, а где время. Где и когда
я заблуждался, что было истиной. Что было правильным в прошлом, а что нет.
- Мой друг, - сказал Фауст, - прошедшее постичь не так легко.
Его и смысл, и дух настолько не забыты -
Как в книге за семью печатями сокрыты.
То, что для нас на беглый взгляд
Дух времени - увы! - не что иное,
Как отраженье века временное
В лице писателя: его лишь дух и склад...
- Это для меня слишком сложно, - сказал я, - выходит, я толком не могу
узнать свое время.
- Все можно узнать, - сказал Вагнер. - Иначе бы я не мог получить свое
ученое звание.
- Погоди, - сказал я. - Ты придерживайся текста.
- Хорошо, - Вагнер откинул руку.
А мир? А дух людей, их сердце?
Без сомнения. Всяк хочет что-нибудь узнать на этот счет.
Фауст кивнул и сказал:
Да, но что значит знать?
Вот в чем все затруднение!
Кто верным именем младенца наречет?..
Я ошеломленно повторил его последнюю фразу. Действительно, назовут ее
Мотя, а она никакая не Мотя, она Надежда.
- Позвольте, - сказал я, с трудом собирая мысли, - пусть я не знаю
истину, но что я могу, так это не скрывать своих чувств, ошибок,
размышлений. Рассказать все, что происходило со мной, историю моих
отношений... Я был такой и был другой. А как надо на самом деле - не знаю.

Вот если бы вы видели ту девочку в Дрездене.
- Сейчас, - сказал Фауст.
И мы очутились в Дрездене, в том зале, куда я забрел случайно.
Заброшенный, безлюдный зал, какие бывают в знаменитых галереях, зал без
прославленных полотен, - там, кажется, была выставлена современная
живопись. На бархатном диванчике очень прямо сидела полная красивая
женщина. Руки ее лежали на коленях, взгляд был устремлен к портрету на
стене. У ног ее стояла новенькая синяя авиасумка с маркой голландской
компании "KLM". Портрет изображал девочку - голодную, синюшную, с
огромными испуганными глазами. Она очень прямо сидела на желтеньком стуле,
на голове ее торчал нелепый, почти клоунский колпак, худенькие костлявые
руки лежали на коленях. Я обернулся, и сходство портрета с женщиной на
диванчике поразило меня. Какое-то движение света, поворот случайно выдали
ее. "Портрет дочери. 1945 год", - написано было на латунной дощечке. Мимо
шли посетители, обводя на ходу глазами развешанные картины, иногда
задерживаясь у портрета девочки. Никто не догадывался, что это она, живая,
сидит на бархатном диванчике. Разрушенный в одну ночь Дрезден, зимние ночи
в развалинах, - какая жизнь разделяла портрет и эту женщину - смерть отца,
эмиграция, чужбина. Спустя двадцать лет она туристкой, приехав на родину,
зашла в галерею и увидела свой детский портрет.
- С чего ты взял, откуда тебе известно? - сказал Вагнер.
Я не слушал его. Я представлял: портрет попался ей на глаза случайно,
она не сразу вспомнила, когда отец рисовал ее. Неужели это она? Она сидит,
ища в памяти подробности, ей слышны замечания проходящих, она вдруг
понимает, что говорят о ней, то есть об этой девочке, и после ее отъезда
изо дня в день, годами, кто-то в этом зале будет замедлять шаг, толкать
спутника - посмотри на эту девочку, - они будут заглядывать ей в глаза,
где всегда будет война, страх, бомбежки, ужасная февральская ночь 1945
года в Дрездене.
Руины были расчищены, дворцы Цвингера восстановлены, светлые
многоэтажные дома поднялись над Дрезденом... Отчего же грусть моя не
проходит и образ этой женщины не дает мне покоя? Я же не виноват перед
ней, нисколько, наоборот, так почему же я ищу какие-то слова утешения или
оправдания? Почему, черт возьми, мне, мне так тошно?.. Я-то при чем?
- Ты абсолютно ни при чем, - подтвердил Вагнер.
Фауст молчал. Надвинутая шляпа скрывала его лицо.
НАС БЫЛО ЧЕТВЕРО
В начале осени Макс Л. приехал в Ленинград. Мы гуляли с ним по городу
как старые знакомые. Под золотом шпилей кружились первые желтые листья.
Вечерняя заря алела в конце Кировского проспекта. Когда-то улица так и
называлась улицей Красных зорь. Голубые минареты мечети вытянулись над
серым камнем домов. Ленинград блистал во всей красоте. Скупые его краски
ожили, с моста открылся простор Невы, размах новых домов,
отремонтированный чистый гранит набережных.
Мы пересекли пятнистые желтеющие сумерки Летнего сада с его белыми
телами богинь и пошли дальше через мостики, мимо старых церквей и старых
домов, где снимал квартиру Пушкин и где жил Маршак, где была моя школа,
где жил Даргомыжский и Ира Галл, в которую мы все были влюблены. Любой дом
здесь был для меня отмечен невидимыми мемориальными досками, легендами,
датами, я знал все проходные дворы, магазинчики, трансформаторные будки. Я
знал эти дома разрушенными, вернее не эти, а те, какие стояли до войны,
потом их развороченные, обнаженные внутренности. Восстановленные, заново
отстроенные дома успели постареть, местами облупиться. Невозможно было
представить, как выглядел город сразу после блокады. Макс Л. послушно
смотрел на церковь, чистенькую, свежепокрашенную, куда в сорок третьем
свозили трупы, на витрины, тогда заваленные мешками, - вздыхал, но я
чувствовал: он не в силах вообразить себе все это. Мне почудилось даже,
что он словно бы разочарован... Порой мне самому не хватало наглядности
пережитого. Чтобы он мог увидеть развалины, оценить сделанное и понять,
какой город он разрушал. Но я не хотел укорять его.
И не хотел ничего смягчать.
И не хотел, чтобы он чувствовал себя стесненно и виновато.
Не хотел прикидываться радушным, все прощающим хозяином.
Мы шли по Суворовскому проспекту, широкому, чистому, весело
веснушчатому от крапа палой листвы, и рядом шел я, среди сугробов. Горел
разбитый госпиталь, из окон выкидывали матрасы, на них выбрасывали
раненых, по проспекту девушки вели аэростат заграждения. Покачиваясь, он
плыл, окутанный сетями, девушки, отдыхая, висели на веревках, медленно
перебирая ногами. Лица их в ранних сумерках были прозрачно-серые.
Сбоку у Макса Л. болтался фотоаппарат, а у меня противогазная сумка, и
в ней сухари - мой паек, который я нес на Таврическую, в старую
петербургскую квартиру с темной большой передней, уставленной высокими
шкафами для гербариев, и с угловой комнатой, где жила девушка, так похожая
на прекрасную Уту.

Мы с Максом Л. шли по тротуару, но я-то, я шел по узкой тропке на
мостовой, потому что панель была завалена оледенелыми кучами мусора.
Навстречу мне женщина тащила сани. На них лежал человек, привязанный
веревкой. Голова его ватно подрагивала. Так возили тогда трупы умерших с
голоду, зрелище было обычно. Я посторонился. Санки поравнялись со мной, я
увидел сверкающую белую бороду и ярко-румяные щеки, немыслимые в том
блокадном голоде. Глаза старичка радостно блестели из-под белых бровей. От
фантастичности этого зрелища я почувствовал слабость.
- Что это?
Женщина остановилась, передохнула.
- Дед-мороз.
У нее не было сил улыбаться. Где-то неподалеку устраивали елку для
ребятишек, театральный мастер изготовил большого деда-мороза, и она тащит
его уже несколько часов. В это время взвыли сирены воздушной тревоги,
захлопали зенитки, и сразу над нами все громче загудело темнеющее небо,
зашарили прожекторы. Макс Л. летел бомбить водопроводную станцию, в
квартале отсюда. Мы стали с женщиной и дедом-морозом в ближнюю подворотню.
Воздух завыл нарастающим воплем. Арка над нами пошатнулась. Посыпались
стекла. Штукатурка упала на лицо деду-морозу, и стеклянный глаз его
звякнул и разбился.
- Вы промахнулись, - сказал я Максу Л. - Вы попали в деда-мороза и в
этот дом.
Новенький, блистающий цельными широкими окнами дом выглядел выше и
стройнее, чем тот. С центральным отоплением, с лифтом. Только в подъезде
не было цветных витражей с рыцарем. И на втором этаже ничего не осталось
от той квартиры с гербариями. О ней никто не помнил, кроме меня. Макс Л.
сфотографировал этот дом.
- Как ее звали? - спросил он.
Я пожал плечами.
- Ута. Вы помните прекрасную Уту в Наумбургском соборе?
Макс Л. неопределенно кивнул.
- Мою мать убило в соборе, - сказал он. - Брухтвейнский собор в
Баварии. Вам не приходилось там бывать?
- Нет, - сказал я.
В клубе Ленгорвода шел фильм "Берегись автомобиля" с участием
Смоктуновского. Сквозь кусты виднелись корпуса насосных, водоочистных и
прочих сооружений. Я показал Максу Л. старую водонапорную башню, в которую
он никак не мог попасть.
Где-то в Таврическом саду упал сбитый немецкий самолет, где именно, я
позабыл. На площадке пацаны гоняли мяч. Молодые мамаши катили
никелированные мальпосты, будущие мамаши шептались на скамейках с будущими
отцами. Макс Л. щелкал аппаратом.
- Та женщина погибла? - спросил он.
- Нет... Она сошла с ума.
Рядом с Максом Л. шел полковник-летчик в кожаной меховой куртке, под
ней кресты за Францию. Норвегию, Ленинград и прочие заслуги. Впервые я
увидел их совсем недавно, в лавочке, в Сан-Франциско. Полный комплект их
лежал под стеклом, а на полках - генеральские фуражки, каски со свастикой,
фашистские мундиры. Хозяин уговаривал нас купить - эти реликвии дорожают
быстрее других.
Листья старых лип кружились над нами. Когда-то здесь стоял
танцпавильон, и мы ходили с ней танцевать.
Лейтенант в полушубке, с махоркой в кармане, брезгливо разглядывал
меня, нынешнего, гуляющего как ни в чем не бывало с нынешним Максом Л.,
обоих нас, в летних костюмчиках, в одинаковых нейлоновых рубашечках, -
этакие благообразные отцы семейств, любезный хозяин и его милый гость по
линии Интуриста.
...Жаль, что вы не увидите белых ночей, о, белые ночи - это чудо, у нас
не бывает белых ночей, да, да. Достоевский, у вас увлекаются Достоевским,
завтра фонтаны Петергофа работают, основал Петр, вода уже холодная, выпить
пива, у вас мало пивных, пивная далеко, у вас много читают, обратите
внимание - это музей Суворова, русские церкви имеют прекрасную
архитектуру, по воскресеньям все на лыжах, в метро читают, у нас нет зимы,
у нас есть зима...
Полковник Макс Л. от этой болтовни хватался за пистолет; я, в
полушубке, сжимал свой лейтенантский наган. Позор, предательство, измена
открывались перед нами. Двое на двое, мы с нынешним Максом Л. против нас
тогдашних. Тогдашние-то между собой смертельные враги. И нас они не
признают. Я пытался образумить лейтенанта. Но я гордился им. Мы все трое
ненавидели чванливого, тупого, надутого пивом и прусской спесью
полковника-летчика. Каждый был против каждого. В этом четырехугольнике все
перепуталось. Четырехугольник не был равносторонним, не был равноправным -
черт знает, какой он получался перекошенный.
- Посмотрите отсюда на Таврический дворец.
Мне приятно было, что Максу Л. нравился Ленинград. Я хотел, чтобы он
полюбил этот город, так же как я любил шумный, веселый Лейпциг, и Веймар,
и маленький Ильменау, затерянный в горах Тюрингии, с его студентами,
рыночной площадью, домиком Гете.

Я все еще не понимал, зачем Макс Л. так настойчиво выискивает следы
войны. Чего он добивается? Воронки были давно засыпаны, пустыри застроены,
надписи об обстреле закрашены, осталась лишь одна на Невском - и та
воспроизведена заново. Блокада экспонировалась в музее. Макс Л. мог гулять
вполне спокойно, не опасаясь напоминаний.
Что я мог ему еще показать? Кладбище? Одиноких женщин? Инвалидов? Война
и блокада доживали скрыто, среди старух, оставшихся без детей.
В наследственных болезнях.
И даже под землей.
До сих пор мне слышатся тревожные ночные звонки в диспетчерской.
Аварийная машина мчалась к подстанции. Вылетел кабель. Его пробило где-то
под землей. Вскрывали асфальт, копали траншеи, разыскивая место пробоя.
Обычно то была муфта, смонтированная еще в блокаду, после обстрелов,
вставки, которыми латали поврежденные кабели. От бомб и снарядов, даже
упавших поодаль, изоляция трескалась, рано или поздно эти кабели
пробивались. Сквозь ничтожные волосяные трещины влага не спеша, годами
ползла к жилам, и наконец разражался пробой. А то начинал оседать грунт
бывших воронок. Земля тянула за собой кабели, муфты не выдерживали.
Весной, когда почва оттаивала, аварии вспыхивали, подобно эпидемии. Тщетно
мы пытались предусмотреть, предотвратить их. Следы блокады проступали
неукоснительно. Для нас, кабельщиков, обстрел продолжался, разрывы
неслышно раздавались под землей.
То же происходило и с людьми, с их артериями и сердечными мышцами. Что
я мог показать Максу Л.? А именно эта бесследность войны его волновала.
Как будто ему не хватало вещественных доказательств своей вины.
Он пробовал сам доискаться.
- Я знаю, что осталось. Недоверие. Вот даже вы, сознайтесь, вы не до
конца верите мне?
Честно говоря, он застал меня врасплох.
- Вы разве что-нибудь чувствуете?
- Да, вы стараетесь обходить... Вы не даете волю... Вы умалчиваете...
Вы щадите...
В чем-то он был прав. Верил ли я ему? Я вглядывался в себя, в самую
глубь, в изначальность чувств, туда, где возникает приязнь или такая же
внезапная и необъяснимая неприязнь. Туда, где в смутных глубинах души
решалось: это друг, а это просто знакомый. Грустное и неясное лицо Лотты
Вассер появилось передо мной. Ее глуховатый, протяжный голос. Мюллер -
похожий на развороченный муравейник, наши резкие, наотмашь споры. Уж с
ним-то я не стеснялся. А Хеди, смешливая, громкая, а ребята-биологи из
Дрездена? А Лиза, и ее муж, и наши долгие прогулки по старому Берлину? А
Лео? А Роберт?..
У меня и мысли не возникало - верю ли я им. Они не были для меня
немцами. Просто друзья, которых я люблю. Такие же, как Реваз Маргиани,
Кайсын Кулиев, Мустай Карим. Когда она появляется, эта самая
национальность? В каких случаях?
С Анной Зегерс, с Эрнстом Бушем я мог говорить так откровенно, как не
стал бы с иными моими московскими знакомыми. Однако именно через них я
полюбил Германию - вот, пожалуй, в чем они были немцами. Через них я
кое-что уразумел в трагедии немецкого народа. Через них, через Генриха
Белля, Кеппена, Дитера Нолля. Фашизм мне был известен лишь снаружи, они же
раскрывали его изнутри. Настоящий антифашизм куда серьезнее и труднее, чем
просто ненависть к фашизму.
Но было и другое. Недаром Макс Л. что-то почувствовал.
Была та парочка, немец со своей подружкой в Дубровнике.
Мы сидели в погребке. Женя читала свои стихи, и тогда этот парень
включил транзистор. Включил не музыку, а какую-то немецкую передачу,
специально, назло. Мы посмотрели на него, еще не понимая. Он закинул ногу
на ногу и засмеялся. Женя замолчала.
- Читай, - сказали мы.
Немец усмехнулся и увеличил громкость. Радио орало в пустом погребке,
лающий голос зазвучал вдруг как тогда, в сороковом. Он ликовал, этот
парень, красивый, сочный, голубоглазый, со своей умело раскрашенной
подружкой, похожей на Реглинду, ту, что стоит рядом с Утой.
Будь на их месте французы, русские, югославы, мы бы сочли это за
обычное хулиганство. Поругались, выставили бы их, но тут злость поднялась
такая жгучая, непереносимая. Я почувствовал в этой выходке именно
фашистское, ненавистное гитлеровское, особый умысел. Не знаю, был ли на
самом деле умысел, но я воспринял как умысел, потому что передо мной был
немец. И когда Иво с трудом вытащил нас из погребка и мы поднимались по
узким ступенчатым улицам Дубровника, нами стали замечаться прежде всего
немцы. Бодрые, краснощекие, сентиментальные западные старушки, толстозадые
парни в шортах, писклявые девицы. Все в них вызывало неприязнь - их
крикливость, самоуверенность, бесцеремонность. Они вели себя как хозяева,
как будто ничего не было, как будто не мужья этих одуванчиков
расстреливали здесь партизан, и не их отцы, не их дяди, как будто они ни
при чем. Как будто не их приятели, туристы из ФРГ, два дня назад на
партизанском кладбище устроили пикник и отплясывали между могил, распевая
свой шлягер.

...Удалить бы их из беломраморного Дубровника и повесить надпись
"Немцам въезд воспрещен". Но тут с крепостной стены открылось море,
большое, синее. Голова моя охладилась.
"Господи, так ведь это же и есть расизм, - подумал я, - когда считаешь,
что человек плох, потому что он немец. Какое я право имею? Оказывается,
сидело во мне это самое, застряло, как осколок с войны. Парень тот -
фашист, хулиган, подонок, кто угодно, но при чем тут немцы", - твердил я
себе.
- Терпеть их не могу, - сказала Женя. - Знаю, что нехорошо, гадко, и
ничего не могу поделать.
Чем же мы лучше тогда каких-нибудь черносотенцев, американских
расистов, думал я, так же нельзя себя распускать. И как могло то
низменное, стыдное чувство быть таким сильным? И почему раскаянье не
мучает меня, то есть разумом я понимаю, что нехорошо, что надо уничтожить
это в себе, но ведь не мучаюсь, не страдаю.
Ох, как это соблазнительно возненавидеть другую нацию, особенно когда
есть личные, такие уважительные причины. Необязательно ненавидеть, можно
презирать, брезгливо морщиться, можно не доверять, вежливо улыбаться,
обходя щекотливые вопросы...
А девица того немца была похожа на Реглинду, младшую сестру Уты. И моя
девушка была похожа на Уту. У меня не осталось ее фотографий, поэтому я
купил в Наумбургском соборе фотографию Уты. Прекрасная Ута и ее младшая
сестра Реглинда работы неизвестного мастера XIII века.
Длинные руки Макса Л. помогали его скудному русскому языку - множество
жестов, каждым пальцем отдельно, - ему необходимо было что-то ухватить,
извлечь, отделить.
Улики... Он искал улики. Его обескураживало, что к ним отнеслись
пренебрежительно. Суду не хватало улик. Странная пьеса разыгрывалась
передо мной.
Мы сидели в переполненном зале. На сцене под деревянным распятием
расположились присяжные и судья в парике. Подсудимый яростно запирался.
Поначалу пьеса казалась похожей на другие пьесы и фильмы. Защитник
доказывал, что подсудимый всего лишь солдат, который исполнял чужие
приказания. Прокурор умело расправлялся с этой знаменитой формулой. Он
искусно отделял солдата от командира, приказ от выбора: внутри приказа для
командира всегда есть выбор. Свидетели читали документы, показывали
фотографии. Непонятно, откуда взялись фотографии; судя по камзолам и
шпагам, действие происходило давно. Двенадцать присяжных походили на
двенадцать наумбургских фигур, среди них была Ута и ее супруг, маркграф
Тюрингский Эккехард, и печальный Герман. Посредине сидел судья, узколицый,
чем-то напоминающий Гете.
Постепенно виновность подсудимого выяснялась. Преступление изобиловало
подробностями столь гнусными, что кое-кто в зале не выдерживал, уходил.
Защитник был удручен. Подсудимый слушал речь прокурора с ужасом, так же
как и весь зал. И когда судья предоставил ему последнее слово, он
растерянно оглянулся, как будто речь шла о ком-то другом. Позади стояли
только стражники.
- Значит, это был я, - сказал подсудимый.
С каким-то самозабвением он признался во всем; единственное, чем он
оправдывался, это непониманием, он не понимал, что творил. Неподвижное
костяное лицо судьи впервые дрогнуло, нарушая все правила, он спросил,
понимает ли теперь подсудимый, как это было и почему он так делал.
Подсудимый покачал головой - и теперь он не понимает. Все встали, суд
удалился на совещание.
Прошел час, другой, суд не возвращался. Публика стала расходиться.
Когда подсудимый поднял голову, в зале осталось совсем мало народу и
конвоиров уже не было. Пришел сторож и начал гасить свечи. Подсудимый
спросил, где же суд. Сторож не знал. Тогда подсудимый вскочил, вышел из-за
барьера, его не остановили; он двинулся к комнате, куда удалился суд,
постучал, никто не ответил. Он распахнул дверь. Комната была пуста.
Приговора не будет. Как же так, он оправдан? Но он знает, что оправдать
его невозможно. Он ищет судью, он требует наказания. Они не имеют права
нарушить закон, по закону ему положено наказание. Какое бы ни было
наказание - оно расчет, оно возможность расквитаться.
Но в том-то и мучение, что рассчитаться нельзя, приговора нет... Вина
установлена, доказана, и нет приговора.
- Как вам понравилась пьеса? - спросил Макс Л.
- Притча. Причем сомнительная. Раз нет наказания, это значит
безнаказанность?
- Совсем наоборот, из-за этого в глазах людей он всегда остается
преступником, ему нельзя доверять, поскольку он не искупил...
- Послушайте, нам-то с вами зачем разыгрывать пьесу, - сказал я. - У
меня нет права вам не доверять. Вы могли бы давно перейти на Запад, если б
хотели. Я вам верю хотя бы оттого, что вас это все мучает.
- При чем тут Запад, - с силой сказал Макс Л. - Разве можно все мерить
переходом на Запад? Как будто там, в ФРГ, нет честных людей.

- Для вас этот переход был бы отступлением.
- Я не о том. Я про недоверие. Ведь если нам не доверяют, значит, нас
отталкивают. А куда, к чему отталкивают - об этом вы задумывались? И как
бы вы ни уверяли меня, мне всегда будет казаться... Да и как я могу
требовать, вы, если бы и захотели, не сможете простить...
Рука его на мгновение застыла, вцепившись в воздух, и что-то отозвалось
во мне, словно я прикоснулся к тому, что годами тлело в душе этого
человека, нечто такое наболелое, что и выразить, тем более передать
другим" людям не представлялось никакой возможности.
Трудно нам было; как бы мы ни старались с ним, вряд ли сумеем мы до
конца преодолеть то, что стоит между нами, так это и останется при нас, с
тем мы, наверное, и уйдем из жизни.
В полвосьмого, как и договорились, у пруда мы встретились с Леной и
Костей, которым я с утра поручил Вилли, младшего сына Макса Л. Они
показывали Вилли город. У них, пятнадцатилетних, был свой город, где
блокада и война были отнесены к истории, вместе со взятием Зимнего,
"Авророй", Пушкином, Ломоносовом. В их городе был Эрмитаж, "Комета" на
подводных крыльях, стадион Кирова, Костина гитара, кафе "Север", Зоосад,
где Лена выхаживала зебру, новая линия метро, - кто его знает, что еще там
было.
Мы зашли в буфет, заказали сосиски, чай с лимоном и немного водки, так
что на каждого пришлось по рюмке. Лена поинтересовалась, как мы проводили
время.
ПОРТРЕТ УТЫ
- А что смотреть на Таврической? - удивилась она, и быстрые воробьиные
глаза ее на скуластом лице округлились, совсем как у покойного ее отца.
Ей было два года, когда он умер, она не помнила ни его костылей, ни
военных песен, ни его обожженных рук.
- На Таврической улице... - Я медлил, соображая, как бы почестнее выйти
из положения.
И тут Макс Л., черт бы побрал его искренность, сказал:
- Я бомбил этот район во время войны.
Почему-то они, все трое, посмотрели не на него, а на меня. Как будто
моя физиономия могла им разъяснить услышанное, как будто я должен им
подсказать, Вилли - и тот смотрел с напряженным ожиданием. А что
подсказать? Не хватало еще, чтобы они меня спросили: как это могло
произойти? - что "это"? - Ну, вообще - фашизм, и война, и Гитлер, и
Освенцим. Они обожали подобные вопросы. Впрочем, когда они их не задавали,
было еще хуже.
Если б я мог из своей путаной истории отношений с Максом Л. и с другими
немцами, из истории, где были промахи, заблуждения, предрассудки, -
вывести какую-то формулу. Надежную и общую, пригодную для той жизни, в
которой им предстоит жить рядом с неграми, корейцами, китайцами,
американцами, в мире, перемешанном куда гуще, чем наш, где фашистское
будет без свастики, коричневое прикинется голубым, Освенцим станет такой
же древней историей, как Тауэр или казематы Петропавловской крепости.
В огромных залах музея Освенцима за стеклами лежала гора помазков, гора
очков, гора протезов, высокая гора обуви. Меня удивил одинаково
серовато-пыльный цвет обуви - этих тапочек, туфель, штиблет, сандалий.
Краски исчезли. Я сообразил, что прошло почти четверть века, кожа
истлевает. Гора волос тоже поблекла, волосы превращаются в тлен, скоро
придется все тут заменять декорацией, фотографиями.
Если б я мог вывести формулу - такую, чтобы Освенцим не превращался в
музей. Чтобы все эти экспонаты, камеры, печи оставались угрозой.
Но вместо формулы мои размышления оканчивались новыми вопросами.
Макс Л. поднял рюмку. Голос его звучал сухо:
- Я полагаю, что отныне мы с вами вместе будем бороться с фашизмом.
Я чувствовал, как ему мешает мысль о том, что ему не верят, слова его
становились еще казенней.
- История не должна повториться, - он взглянул на меня, запнулся. - И
также ради Уты...
Он сказал это тихо, бесцветно. Мы чокнулись.
- Какой Уты? - спросила Лена.
Я достал из бумажника фотографию.
- Знаю, это в Наумбургском соборе, - сказал Вилли. - Нас туда возили.
Интересно, что Вилли был заодно с ними, ничто не изменилось в их
отношениях, и потом, когда они шли впереди нас по улице, держась за руки,
в стеганых куртках с одинаково заросшими затылками, меня удивляло и
радовало, что они никак не выделяли Вилли. Они перебивали друг друга,
мешая немецкие, русские, английские слова, смеясь оговоркам, иногда чуть
озабоченно оглядываясь на нас, может быть чувствуя, как мы завидуем их
свободе.
Мы шли по Таврической. В сером камне дома возникали черты Уты, ее
прекрасное лицо. Я подумал, что наумбургский мастер никогда не видел ни
маркграфини Уты, ни ее супруга Эккехарда, ни Реглинды. Они жили задолго до
него. Тогда не существовало ни фотографий, ни портретов. Какой она была на
самом деле, Ута? Может быть, он изобразил женщину, которую любил. Поэтому
она так походка на мою Уту. Мы вместе с ним любили одну женщину...

Даниил Гранин.
Пленные

---

Авт.сб. "Наш комбат". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 December 2001

---

Ночью было видно, как горел Ленинград. Издали пламя казалось
безобидными крохотным. Первые дни мы гадали и спорили: где пожар, что
горит, - и каждый думал про свой дом, но мы никогда не были уверены до
конца, потому что на горизонте город не имел глубины. Он имел только
профиль, вырезанный из тени. Прошел месяц, город все еще горел, и мы
старались не оглядываться. Мы сидели в окопах под Пушкином. Передний край
немцев выступал клином, острие клина подходило к нашему взводу совсем
близко, метров на полтораста. Когда оттуда дул ветер, слышно было, как
выскребывают консервные банки. От этих звуков нас поташнивало. Сперва
казалось, что к голоду привыкнуть нельзя. А теперь это чувство
притупилось, во рту все время ныло. Десны опухли, они были как ватные.
Шинель, винтовка, даже шапка становились с каждым днем тяжелее. Все
становилось тяжелее, кроме пайки хлеба.
И еще мы слышали голоса немцев. Отдельные слова. Были слова, которые
почему-то доносились к нам целиком. Когда-то я любил немецкий язык, мне он
легко давался. Наверное, у меня была хорошая память. А может, у меня были
способности. Елена Карловна ходила между партами - милая, чистая старушка
с лиловыми щечками. "Горшкоф, уберите свои грязные ноги". Ботинки у меня
были всегда грязные. И сейчас сапоги тоже грязные, в обмерзлой глине.
Кирзовые сапоги промерзали насквозь. Пальцы на правой ноге болели,
обмороженные. Я шагал, ступая на пятку. У хода, ведущего к землянке, мы
встречались с Трущенко, медленно поворачивались и шли обратно, каждый по
своему участку. На таком морозе нельзя было останавливаться. У Трущенко
тоже были обморожены ноги и руки. Нам полагались валенки. У нас во взводе
была одна пара валенок. Мы отдали ее Максимову. Он добывал мороженую
картошку. Откуда он ее выкапывал, неизвестно. Он уходил с вечера и
возвращался с несколькими картофелинами.
Никогда я не слыхал, чтобы снег так громко скрипел. Он вопил под
ногами.
Прошлой зимой мы уезжали в Кавголово. Мокрый снег шипел под лыжами, не
было никакого скольжения, и мы мечтали о морозе...
Неужели все это было? И я. Толя Горшков, спал в постели на простынях, и
мать утром будила меня.
Я пошел назад. Я шел, держась за мерзлые стены окопа, потому что
кружилась голова.
Какое отношение я имел к тому парню, который учил этот проклятый
немецкий, который ходил на лыжах; носил полосатую футболку, ездил трамваем
в институт? Никакого отношения я к нему не имел. Мы были совсем чужие
люди. Я знал все, что он делал, но никак не мог понять, почему он так
делал и почему он так жил. А он и вовсе не знал меня. Прошлое отдиралось
слоями, как капустные листья. Неужели, если я выживу, я опять стану
другим, и все это: окопы, голодуха - останется лишь воспоминанием о
ком-то, кто воевал под Пушкином?
Мы сошлись с Трущенко и, дождавшись, когда немцы пустили ракету,
осмотрели друг у друга лица, нет ли белых пятен. Когда ракета погасла, мы
услыхали голоса. Оттуда. В темноте почему-то лучше слышно. Голоса
доносились не из немецких окопов, а ближе. Странно было, что разговаривали
не таясь, весело. Мы поднялись на приступку и сквозь снег увидели двоих,
две тени. Они двигались прямо на нас. Они шли во весь рост, один большой,
другой поменьше. Они обнимались, притоптывали и что-то кричали, не нам, а
себе.
Мы подняли винтовки. Взлетели ракеты. Мерцающий свет посыпался на этих
двоих; они приближались к нам, они были совсем рядом, на низеньком была
голубиная офицерская шинель с меховым воротником.
Трущенко прицелился - я остановил его. Он сперва не понял, а потом
понял, и мы стали ждать.
Высокий поддерживал маленького, свободными руками они дирижировали себе
и орали какую-то песню про Лизхен.
- Стой! Хальт! - закричал я.
Трущенко толкнул меня:
- Чего орешь?
Я и сам не знаю, зачем я крикнул. Но немцы и ухом не повели. Они
вскарабкались на бруствер и свалились к нам в окоп. Мы наставили на них
винтовки. "Хенде хох!" Они ползали по дну траншеи, не обращая на нас
никакого внимания, и ругались. Когда солдат ругается, это всегда понятно,
на каком бы языке он ни ругался.

- Ох и нализались! - сказал Трущенко. - Мать честная!
Прибежал взводный, мы доложили ему про немцев. Взводный приподнял
офицера за воротник и разозлился.
- Что вы мне брешете, - закричал он, - там же заминировано!
Мы ничего не могли ему объяснить. Нейтральная была заминирована нашими
еще осенью, потом ее минировали немцы, потом снова наши. Ее минировали без
конца. Она была вся утыкана минами; как прошли по ней эти двое, никто не
понимал.
Взводный приказал тащить немцев в землянку. Лейтенанта кое-как
доволокли, а с ефрейтором мы замучились. В узком окопе его никак было не
ухватить. Чуть его стукнешь - он сразу начинал петь. Голосище у него
здоровенный. Он висел на нас, обнимая за шеи, и вопил эту идиотскую песню
про Лизхен.
В землянке мы свалили их на пол, и они сразу захрапели, даже не
чувствовали, как взводный обыскивал их. Максимов дал мне ломтик картошки.
Она была гнилая. Я посасывал ее осторожно, чтобы не тянуть кровь из десен.
Ребята спорили, зачтут ли нам с Трущенко этих двоих как пойманных
"языков". За каждого "языка" обещали звездочку или по крайней мере медаль.
Ефрейтор храпел, распустив губы, блаженный, краснощекий. Лейтенант
свернулся калачиком, положил голову ему на живот. Максимов присел перед
ними на корточки, потянул носом.
- Не иначе как ром, - сказал он, - вот сволочи!
От них пахло кисло и сытно. От этого запаха мутило.
- Выкинуть их на мороз! - сказал кто-то.
Их бы и выкинули, но ни у кого сил не было.
Проснулся я, когда взводный будил немцев. Первым заворочался ефрейтор.
Он застонал, отодвинул лейтенанта, сел и уставился на нас без всякого
смысла и выражения. Голова лейтенанта стукнулась об пол, и лейтенант тоже
проснулся. Он долго потягивался, зевал. Потом повернулся на бок и увидел
нас. В землянку набилось много народу. Все молчали. Трущенко рядом со мной
тихо закашлялся, зажал рот рукой. Лейтенант тупо посмотрел в его сторону и
вдруг засмеялся. Медленно, зябко так засмеялся. Потом поднял руку в
перчатке, с любопытством оглядел ее, погрозил нам пальцем, сладко зевнул и
снова улегся спать. Ефрейтор схватил его за плечо:
- Руссиш! Руссиш зольдат!
Тут лейтенант подпрыгнул, вскочил на ноги, схватился за пистолет. И как
это мы забыли разоружить его? Он выдернул свой вальтер, но ребята даже с
места не стронулись. Командир роты стоял в дверях. Он усмехался. И мы,
тоже усмехаясь, смотрели на лейтенанта и ждали. Рука лейтенанта дрожала.
- Гут морген, - сказал капитан.
Все засмеялись. Тихо так засмеялись, и лейтенант тоже засмеялся. Тогда
мы перестали смеяться и смотрели, как смеется он, и разглядывали его
красные десны. Лейтенант сморщился, потер голову. Видно, голова у него
трещала. Он сказал несколько слов ефрейтору.
Ребята смотрели на меня. Неделю назад меня посылали в штаб, там
требовались переводчики. Я сказал, что не умею переводить. Я не хотел
работать в штабе, я хотел стрелять, а не возиться с пленными. Мне удалось
отговориться, и ребята не выдавали меня, но теперь им очень хотелось
узнать, что говорит лейтенант.
- Он сказал, что все это сон, что им снится дурной сон, - перевел я.
Лейтенант прислонился к стене, зевнул. Ефрейтор моргал, ничего не
понимая, дурацкая у него была морда. Потом он начал икать и попросил пить.
- Болезный ты мой, - сказал Трущенко. - Опохмелиться тебе? Квасу тебе?
Рассолу тебе? Из-под капустки? Вот тебе, сука! - И ткнул в лицо ефрейтору
кукиш из синих, помороженных пальцев.
Тут все словно очнулись. Ефрейтор попятился к лейтенанту, глаза его от
страха побелели, он схватился за грудь и стал блевать. Трущенко совсем
зашелся, вырвал у лейтенанта пистолет, еле его оттащили.
- Дайте воды, - сказал ротный.
Котелок дрожал в руках ефрейтора, вода расплескивалась, он пил,
отфыркивался, мотал головой, словно лошадь, а глаза его оставались белыми.
Лейтенант сполз по стене и сидел в блевотине, покачиваясь из стороны в
сторону, открывал глаза, и снова закрывал, и снова открывал, словно на
что-то надеясь.
- Спроси, Горшков: как они попали к нам? - сказал ротный.
Я спросил. Лейтенант, улыбаясь, закрыл глаза.
- Не понимают, - сказал я.
- Встать! - крикнул командир роты. - Смирно!
Он гаркнул так, что мы вскочили, и лейтенант вскочил и вытянулся, как и
мы.
- Вот так-то, - сказал командир роты. - А ты говоришь, не понимают.
Поведете их в штаб армии.
Сопровождать приказали Максимову и мне. Нам передали пакет с их
документами. Я пробовал отговориться. Никто из нас не любил ходить в
город. Но взводный сказал, что сопровождающий должен на всякий случай
знать ихний язык.

Новенький скрипучий снег завалил траншеи. Немцы, проваливаясь, шли
впереди. Утро догоняло нас. Оно поднималось такое ясное, жгучее, что
глазам было больно. В поле нас два раза обстреляли минометы. Мы падали в
снег, и в последний раз, когда мы упали, я остался лежать. Максимов что-то
говорил мне, а мне хотелось спать. Или хотя б еще немного полежать.
Максимов ткнул меня ногой. Зрачки лейтенанта сузились, они быстро обегали
меня, Максимова, пустынное белое поле и на краю этого поля развалины
пушкинских домов, где сидели немцы и от которых мы ушли совсем недалеко.
Я поднялся и стряхнул снег с затвора.
Главное было перебраться через насыпь железной дороги. Взбирались мы
осторожно, хоронясь от снайперов. Немцы ползли впереди, снег сыпался нам в
лицо, над нами блестели кованные железками толстые подошвы. Максимов
запыхался и отстал. На полотне я прилег между липких от мороза рельсов.
Немцы уже спустились вниз и ждали нас, а Максимов еще карабкался по
насыпи; он махнул мне рукой: иди, мол, я отдышусь.
Немцы ждали меня у подножия насыпи. Я скатился прямо на них. Они
расступились. Им ничего не стоило повалить меня, отобрать винтовку.
Непонятно, почему они этого не делали. Ефрейтор ожидающе смотрел на
лейтенанта, а тот стоял, закрыв глаза, потом он мучительно сморщился и
открыл глаза.
Лейтенант ловил мой взгляд. Голова у меня стыла от мороза, и меня все
сильнее тянуло в сон.
- Алкаши вонючие, сволочь фашистская, - говорил я, - захватчики,
выродки вы оголтелые!
Я крикнул Максимову. Я испугался, что он замерзнет. Максимов был
удивительный старик. Никого я так не уважал, как Максимова. Он не прятал
свой хлеб, утром отрезал кусок, съедал, а остальное клал на котелок и
уходил в наряд. И кусок этот лежал на нарах до вечера. И все, кто был в
землянке, старались не смотреть туда. Ругали Максимова и так и эдак, а
потом сами начали оставлять свои пайки. Намучились, пока привыкли. Только
Трущенко съедал сразу: чего оставлять, говорил он, а вдруг убьют.
Мы вышли на шоссе и двинулись прямо на город. Он был перед нами. Хочешь
не хочешь, мы должны были смотреть, как он разворачивался впереди со
своими шпилями, и трубами, и соборами, и дымными столбами пожарищ, которые
поднимались то там, то тут, такие толстые прямые колонны с завитками
наверху.
Для немцев это, наверное, выглядело красиво, и солнце в дыму, и воздух,
который красиво искрился и рвал нам горло. Шелестя, проносились над нами
невидимые снаряды и взрывались где-то посреди города. Мы ощущали лишь
глухой толчок земли. Сперва мягкий шелест над головой, потом удар. Воздух
оставался чист, и небо оставалось голубым. Мы держали оборону, мы защищали
город, а они все равно добирались туда через наши головы, они били, били
каждое утро и после обеда, перемалывая город в камень.
Шоссе было пустынно. Мы держали винтовки наперевес. Я уже не чувствовал
пальцев. Вряд ли я сумел бы выстрелить, если б немцы побежали. Они шли
впереди. Они шагали так, что мы не поспевали за ними, и тогда я кричал
"хальт". Они послушно останавливались, лейтенант ждал нас, сунув руки в
карманы. Щека его побелела. Я хотел было сказать ему об этом, но
разговаривать на морозе было больно. Завыла мина. Немцы бросились в снег.
Я остался стоять, только сжался весь. Я чувствовал, что если лягу, то уже
не поднимусь. И Максимов остался стоять. Мы стояли и смотрели друг на
друга. Мина рванула метрах в ста. Снежная пыль и мерзлые комья земли.
За контрольным пунктом полегчало, стали попадаться встречные машины. Мы
перекинули винтовки через плечо, и я сунул руки в карманы.
На фронте было шумно, а в городе совсем тихо, и чем дальше, тем тише.
Мы забирались в скрипучую тишину. Солнце горело на стеклах. Мы шли посреди
мостовой, потому что панели были завалены снегом и щебнем.
Подул ветер. Он продувал насквозь. От слабости мы были такими легкими,
что казалось, ветер этот может унести и покатить нас по проспекту. Я взял
Максимова за хлястик.
- Ты чего? - спросил он, а потом понял, потому что сам был такой же
легкий и его тоже могло унести.
- Зайдем, - сказал он, и мы зашли передохнуть в трамвай. Он стоял,
занесенный снегом, с открытой дверью. Мы вошли и сели на скамейки.
- Зетцен зи, - сказал я, и немцы сели с нами. Напротив нас сидел
замерзший старик. Каракулевый воротник его шубы был поднят. Наверное, тоже
когда-то зашел сюда укрыться от ветра.
- Да, мы попались, капут, - сказал ефрейтор.
Лейтенант, не отводя завороженных глаз от старика, поднял воротник.
- O, main Gott! [О, мой бог! (нем.)] Ты дурак. Мы не могли попасться,
всюду заминировано. А мы даже не ранены. - Лейтенант кивнул на старика. -
So das geht es nicht [так не бывает (нем.)].

Это была "девятка". Каждое утро я садился на "девятку" и ехал в
институт. У Флюгова подсаживались наши ребята из общежития. В вагоне
становилось тесно и жарко. А в детстве мы ездили с матерью в
Лесотехническую академию к отцу. Он учился там на курсах лесников. Мы
ехали на "девятке". Всю дорогу я смотрел в окно... Я открыл глаза и увидел
замерзшего старика. Я закрыл глаза и увидел белый корпус института среди
сосен.
Как бы далеко в прошлое я ни уезжал на этом трамвае, он все равно
привозил меня сюда, в эту зиму. Никак я не мог спрыгнуть на ходу и
остаться там, в парке.
Лейтенант покосился на меня и сказал громко:
- Ничего, Рихард, я проснусь, и окажется, что я ледку у Прандборта на
диване.
Ефрейтор смотрел на него со страхом.
- А я? - тупо спросил он.
- А ты тоже пьяный, как свинья, валяешься в коридоре.
Он говорил это уверенно и серьезно, обращаясь больше ко мне. Ефрейтор
пытался улыбаться, но в его выпученных глазах белел страх. Он ничего не
понимал. Вдруг я заметил у лейтенанта странную маленькую улыбку, словно он
догадался, о чем я думаю, подслушал. Это была уличающая улыбка, тайный
знак соумышленника.
Я стиснул винтовку.
- Ах ты подлец, - сказал я, - не надейся, ничего у тебя не получится!
- О чем речь? - спросил Максимов.
Я перевел ему. Тогда Максимов пристально стал разглядывать лейтенанта.
- Ловко придумал, гаденыш.
Маленькое лицо лейтенанта напряглось.
- Что он сказал, пожалуйста, я хочу знать, - обеспокоенно спросил он.
- Хитрите, вот что он сказал. - Я видел, как ефрейтор насторожился.
- А вы сами... разве это не сон... вы ведь тоже... - горячо начал
лейтенант, но Максимов поднялся.
- Кончай разговор!
Выходя из трамвая, лейтенант потрогал свою белую щеку и, видимо, ничего
не почувствовав, успокоился.
Посреди улицы чернела большая воронка. Пришлось карабкаться по
заснеженному завалу из кирпичей и балок рухнувшей стены дома. А дом стоял
как в разрезе. И перед нами были комната, стол, накрытый клеенкой, на
столе блестела селедочница, а на стене портрет Ворошилова; грудь его была
увешана орденами. Открытая дверь вела прямо в небо.
- Видишь! - обрадованно сказал лейтенант ефрейтору. - Видишь! - Он
вытянулся, замахал руками, словно собираясь взлететь. - Видишь, видишь,
что я говорил! - кричал он.
- Заткнись... ты!.. - сказал Максимов и стал снимать винтовку.
Лейтенант схватил меня за рукав так, что я пошатнулся, и заговорил
быстро-быстро, засматривая в лицо:
- Так не бывает. А может, вообще вся эта война приснилась. Мне часто
снилась война в детстве. Aber andere Krieg [правда, другая война (нем.)].
Может, я проснусь и пойду в школу...
У него были совсем прозрачные, голубенькие глаза. "Господи, ему,
наверное, тоже лет двадцать, - подумал я, - или двадцать два. Наверное,
только что из дому..."
На перекрестке среди развалин работали несколько женщин и подростков.
Женщины были в ватных брюках, а мальчишки закутаны в платки. Они
вытаскивали из-под развалин станок. Каким-то образом они подсунули полозья
и теперь пытались сдвинуть станок. Седая, совсем прозрачная женщина тихо
кричала: "А ну, взяли еще раз, еще разик!" - и голос ее был прозрачный.
Все толкали станок, но ничего у них не получалось. Они мгновенно уставали
и отдыхали, привалясь к станку, а женщина продолжала тихо кричать: "Еще
разик!"
Максимов молча показал немцам на станок. Женщины расступились. Немцы
уперлись в станину, и мы тоже. Полозья отодрались, скрипнули, тронулись,
женщины подхватили веревки, впряглись.
Мальчик в беличьей шубе, подпоясанной скакалкой, приблизился к
лейтенанту и стал разглядывать его ноги в начищенных голенищах. Осторожно
коснулся его плотной шинели и тотчас отдернул руку, почти брезгливо
отдернул, и поспешил к женщинам, которые бесшумно удалялись от нас. Они
шли, облепив станок, как будто он тащил их за собой, и приговаривали: "Еще
разик, еще раз".
- Смотрите, фрицы, смотрите, - сказал Максимов. - Чтобы потом не
обижались.
Я не стал им переводить, но лейтенант заговорил, он поминутно на ходу
оборачивался ко мне, говорил, спотыкаясь о кирпичи, о выбоины, хватался за
ефрейтора, выкрикивал, словно помешанный; я понимал уже не все, отдельные
слова, обрывки фраз, но ему было все равно, он говорил не для меня.
- Unmoglich... Das Leben kann nicht so schrecklich sein... Traum...

Alles ist moglich... Bei Freud steht... Es ist nicht war... Bin Traum ist
nicht strafbar... Habe kein Angst... Alles vergeht... Ich weib... Das
wahre Leben ist Kindheit... Mein Onkel... Wir sitzen im Garten...
[Невозможно... Жизнь не может быть так ужасна... Сон... Все возможно... У
Фрейда есть... это не реально... Сон не наказуем... Не боюсь... Все
пройдет... Знаю... Настоящая жизнь - это детство... Мой дядя... Мы сидим в
саду... (нем.)]
Мы обогнали старуху. Она брела, опираясь на палку, нет, то была не
палка, а лакированная ножка столика. Девичьи золотисто-пепельные волосы
свесились на ее закопченное лицо. Увидев немцев, женщина даже не
удивилась, ничего не крикнула, она подняла палку, пошатнулась, я поддержал
ее. Она могла только поднимать и опускать палку.
Ефрейтор закрыл голову руками. Лейтенант, не двигаясь, следил за ней,
потом он взглянул на нас с торжеством.
- Боитесь, - сказал я. - Angst!
Внезапно я понял, что никак не могу доказать ему, что это не сон. Что б
он ни видел, он будет твердить свое, и ничем его не убедить...
Ефрейтор вдруг не выдержал и закричал, и тогда я тоже закричал,
замахнулся прикладом на лейтенанта, а ефрейтор ударил его.
Максимов выстрелил в воздух, какие-то бойцы выскочили из дота,
растащили нас.
- Дурила ты, так тебя растак! - накинулся на меня Максимов. - Под
трибунал захотел? Пусть он утешается. Иначе тронуться может. Приведем
психа, какой с него "язык" будет?!
У лейтенанта текла кровь из носа, он не вытирал ее и, твердо глядя мне
в глаза, говорил:
- И во сне бывает больно.
Максимов погнал его вперед. Теперь я шел рядом с ефрейтором, а
лейтенант шел впереди и говорил громко, безостановочно, не обращая
внимания на цыканье Максимова.
Голос его гудел в моей голове. Я плотнее завязал наушники, чтобы не
слышать его. Если б я не знал языка!.. Хорошо было Максимову, он шел себе
и шел и не обращал внимания на немца.
У самого штаба нам попались сани с мертвецами, уложенными в два ряда и
прикрытыми брезентом. Внизу лежал труп молодой женщины. Волосы ее
распустились, голова моталась, запрокинутая к небу. А над ней торчали
чьи-то ноги, и сапоги стучали по лицу.
- Боже, сделай так, чтобы я проснулся! - хрипло сказал лейтенант. - Я
хочу проснуться. Я буду жить иначе. Это ведь все не со мной... Это не я!
Вы тоже спите. Вы все спите!
- Смотри, смотри, - говорил Максимов. - Может, когда приснится.
В штабе мы сдали немцев дежурному и сели у печки в комнате связных. Я
сразу задремал. Максимов меня еле растолкал и заставил выпить чаю и дал
кусок сахару. Это он заработал у связных за рассказ о немцах. Не знаю,
чего он им наговорил. Я пил и смотрел в кружку, как тает и обваливается
кусок сахару. Связные рассуждали: симулянт этот немец или он псих? Потом
Максимов расспросил насчет второго фронта, когда его наконец откроют.
Под вечер мы собрались к себе, на передовую. Во дворе мы увидели наших
немцев, их выводили после допроса. Ефрейтор посмотрел на меня и сказал:
- Он предал фюрера.
Лейтенант засмеялся. Обе щеки его были белые.
- Я свободен, - сказал он. - Пока я сплю, я свободен. Плевал я на всех.
Schert euch zum Teufel! [Катись все к черту! (нем.)]
- Послушай, что ж это получается, - сказал я Максимову, - видишь, как
он устроился?..
- А тебе-то что?
- Так нельзя. Он хочет, чтоб полегче... Нет. Пусть он знает, - сказал
я. - Иначе что ж это... я, мол, не я... Так, придурком, всякий может... -
Я стал снимать винтовку.
- Эх ты, - сказал Максимов, - свернул он тебе мозги.
Раздался крик, не знаю, кто кричал. Мы только увидели, как ефрейтор
прыгнул на лейтенанта, повалил его, схватил за горло.
Был момент, другой, когда все - связные и конвойные - стояли и
смотрели. Не то чтоб даже момент, а некоторое время стояли и смотрели.
Ефрейтор был сволочь, фашист, но они его понимали, и им тоже хотелось,
чтобы он вышиб наконец из лейтенанта весь этот бред, эту надежду на сон.
Когда немцев растащили, я слышал, как ефрейтор бормотал:
- ...Задушу!.. Он у меня проснется... Ночью задушу...
Обратно мы шли долго и часто отдыхали. Мы прошли контрольный пункт, и я
вспомнил про ордена: так мы и не спросили, дадут ли нам за этих немцев
ордена.
- А зачем тебе, - сказал Максимов, - за такое дерьмо... Я этого
лейтенанта сразу разоблачил.
- А как ты разоблачил?
- А когда в землянке он за пистолет схватился.

- Ну?
- Ну, и не выстрелил. Если во сне, почему б ему и не пострелять?
Мы свернули с шоссе. Утренние следы наши замело, снег лежал снова
пушистый и ровный, как будто никто тут никогда не ходил.
- Конечно, страшно им, - сказал Максимов.
- А ты не боишься?
- Мне-то чего бояться?
- А я боюсь... Нет, я другого боюсь, - сказал я. - Что потом забуду
все, вот я чего боюсь...
Быстро темнело. Сзади захлопали зенитки, стало слышно, как бомбят
город, и, наверное, горели дома. Мы не оборачивались. Иногда мы
останавливались, отдыхали, и тогда я начинал думать про лейтенанта. Он не
давал мне покоя.
- А что, если он и вправду вроде спит, - спросил я, - а потом
проснется?
Максимов посмотрел на меня и сплюнул.
- Нет, ты подожди, - сказал я. - Вот у меня тоже бывает... только
иначе, конечно... мне иногда кажется, что все это сон. - Я показал назад,
на горящий город.
- Послушай, парень, - со злостью сказал Максимов, - ты лучше заткнись.
И не мотай себя.
- Ладно, - сказал я.
Я старался больше об этом не думать.
Я думал о том, что у нас в окопах все же полегче, чем тут, в городе, от
нас хоть можно стрелять, я думал о том, что, когда мы доберемся до взвода,
будет темно, и хорошо, что темно, не надо пригибаться, как мы хлебнем
горячей баланды, ничего даже рассказывать не будем, а сразу завалимся
спать.
Даниил Гранин.
Клавдия Вилор

---

Авт.сб. "Наш комбат". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 December 2001

---

1

В апреле 1942 года Клавдия Денисовна все же добилась, чтобы ее взяли в
армию. Она работала лектором горкома, и ее направили на курсы
усовершенствования политсостава. По окончании курсов присвоили звание
политрука. Три кубика в петлицах и красная звездочка на рукаве. Послали в
Краснодар, где находилось Винницкое пехотное училище, - преподавателем
социально-экономических дисциплин.
Преподавать она любила и умела; хотя в военном училище она оказалась
единственной женщиной, но, в конце концов, это была та же школа, и парни
были те же мальчики, чуть повзрослевшие.
Военная форма ей шла. Ей нравились строй, четкость движений, щелк
каблуков, отрывистые слова команды... Она чувствовала ответственность
каждого своего слова и жеста. Она была не просто преподавателем, она была
еще и командиром. На первой же лекции она объяснила происхождение
необычной своей фамилии. Вилор - означало: Владимир Ильич Ленин
Организатор Революции. Она не захотела брать неблагозвучную фамилию мужа,
а муж не соглашался, чтобы она оставила свою девичью фамилию Бурим. Ему,
естественно, хотелось, чтобы они и их дети носили одну фамилию, тогда вот
она и придумала эту звучную фамилию - Вилор. Ведь это было в тридцатые
годы, когда фамилии, имена детей, все хотелось связать с революцией, с
коммунизмом.
В середине июня 1942 года, когда началась подготовка к наступлению
немецких войск на Юго-Западном направлении, училище срочно в полном
составе было направлено на фронт.
Клава Вилор поехала вместе со своими курсантами, назначенная политруком
5-й роты 2-го батальона. Два месяца она участвовала в боях, защищая
подступы к Сталинграду. Она ходила в разведку, стреляла, бросала гранаты,
она рыла окопы вместе со своими курсантами, а теперь бойцами, налаживала
связь, она делала все то, что делали солдаты и командиры рот и взводов на
всех фронтах, от ленинградских болот до Кавказских гор. С одной лишь
особенностью: она была _женщина_. В годы войны мне приходилось встречать
женщин-снайперов, пулеметчиц, связисток и, разумеется, санитарок. Известны
были летчицы, были даже женщины-танкисты. Но женщина-политрук пехотной
роты - такое мне не встречалось. Особенное заключалось тут и в самой
фронтовой ее жизни, достаточно, конечно, трудной для женщины, и, главное,
в том, что произошло впоследствии - в цепи невероятных происшествий, и
положений, и мук, и взлетов, и падений - что опять же проистекало из ее
военной должности и звания.

Два месяца боев сделали политрука Клаву Вилор опытным солдатом. За эти
шестьдесят с лишним дней вблизи ее головы просвистели тысячи пуль и
осколков. Все пространство вокруг нее было сплошь продырявлено свинцом и
железом. А сколько раз она сама нажимала спусковой крючок, выдергивала
гранатное кольцо, падала ниц, ползла, заряжала.
- ...Утром пошли танки, накрыли нас самолеты, я кричала всем: "Не
бойтесь! Кидайте гранаты!"... Тут нас поддержали "катюши". Танки стали
отходить, дух у ребят поднялся. Я закричала: "Вперед!" За мной побежали...
На разборе боя полковник похвалил мои действия.
Слушая Клавдию Денисовну, я и так и этак пытался представить себе, что
вместо нашего комиссара полка Капралова, вместо Медведева, или Саши
Ермолаева, или Саши Михайлова была бы у нас комиссаром женщина. Стоило
вообразить, и сразу же возникала недоверчивая усмешка. Никак я не мог
поставить на место огромного, могучего Саши Ермолаева, с которым мы, лежа
на огороде между грядками моркови, обстреливали немецких мотоциклистов, -
женщину. Или на место Медведева, который поднимал нас мертво спящих и
впихивал в танк, уже заведенный им, разогретый, и потом ехал на башне и
все шутил и трепался, свесясь к нам, в открытый люк, пока мы двигались на
исходную.
Ну, а все же, если бы на его месте была женщина... В конце концов,
мастерство литератора, даже талант литератора в том и состоит, чтобы
представить себе: "а что, если бы...", видеть то, чего не видел, что
кажется невероятным. Я заставлял себя, пересиливал... и не мог, поэтому и
захотелось мне узнать как можно больше об этой необычной судьбе.
- ...Когда ранили командира роты, мне приказали - отвести роту,
восемьдесят человек, к совхозу "Приволжский".
Она и сейчас - ничего, настолько живая, энергичная, что возраста ее не
замечаешь, она из тех женщин, которые не становятся старухами, сколько бы
лет им ни было. Пожилая - да, но не старуха, и тем более не старушка. А
тогда, судя по немногим сохранившимся фотографиям, она была женщиной
интересной, в полном расцвете, - было ей в 1942 году тридцать пять лет.
Коротко стриженная, завитая по тогдашней моде, лицо круглое, правильное,
глаза яркие, большие, губы пухлые, но с волевой прямизной, и в ее сощуре
глаз - то сильное, чисто женское, связанное с властью семейной, сложной,
требующей чутья и понимания сиюминутного смысла событий. Особенно хороша
была у нее фигура. И даже плохо подогнанная военная форма не портила ее
фигуры, вернее, не могла скрыть ее красоты.
- ...Как-то прислали нам штрафников. Я вышла к ним. "Ты кто?" -
спрашивают. "Я политрук". Они завыли, засвистели: "Э-э-э, баба -
комиссар!" А я стою, смотрю на них. Усталые они с марша, запыленные, злые.
Но мужики - они и есть мужики, и разговаривать с ними надо исключительно
как с мужиками. "Вы голодны?" - спрашиваю. И сразу все изменилось.
Накормила их, раздобыла им курева...
В женском материнском естестве состояло великое ее преимущество и даже
превосходство.
С начала августа полк подвергался непрерывной бомбежке. Завывая, на
окопы пикировали самолеты, бомбя и обстреливая. Огненная колесница
катилась вдоль фронта с рассвета до темна. От грохочущего, стреляющего
неба некуда было укрыться.
Курсанты держались, усмехались криво искусанными в кровь губами. Под
взглядом этой женщины они изо всех сил изображали бравых гусаров. Чисто
мужская гордость поддерживала малодушных. Само присутствие ее заставляло
тянуться. Нельзя было ныть, когда она рядом копала траншеи, и становилось
совсем стыдно, когда она, баба, поднимала их в атаку. Все же, что бы там
ни было, война - дело мужское, и солдат - это мужчина. Она словно бы
возбуждала тот самый воинский дух, о котором сама им рассказывала, вычитав
из старинной русской книги и запомнив эти прекрасные слова: "Истинному
воину присуще мужество и храбрость до забвения опасности, воинственность,
благородство, сознание своего долга перед отечеством, вера в свои силы, и
в начальников, и в свою военную среду".
Но тут нельзя было пережать.
Приходилось все время искать точную меру, чтобы щадить мужское
самолюбие.
"21 августа после мощной авиационной и артиллерийской подготовки
противник вынудил правофланговые части 15-й гвардейской стрелковой дивизии
отойти от совхоза "Приволжский", - говорится в истории Сталинградской
битвы. 15-я дивизия была соседом курсантского полка. Из-за ее отхода к
вечеру немецкие танки появились на стыке с 64-й армией, и курсанты
оказались в окружении.
Полк не дрогнул. Прошло то время, когда слово "окружение" у иных
вызывало панику. Курсанты продолжали вести бои, держа круговую оборону.
Через два дня кончились патроны. Вечером кухня не подошла. Еды не было. Со
штабом армии связь прервалась. Немецкие танки прорвались в расположение
пятой роты, отсекая ее от полка. Замолчал последний пулемет. Клава
бросилась туда, к командиру взвода: "Баранов, почему не стреляешь?" -
"Заело!" - крикнул он. Клава рванулась было к пулемету и упала, раненная в
правую ногу. Немецкие танки утюжили окопы. Танки были не так страшны, как
автоматчики, что двигались за ними. От танка в глубоком окопе можно
схорониться. Танкисты в самой близи ничего не видят, они "дальнозорки". А
вот автоматчики, строча перед собою, уже прыгали в окопы. Клава, лежа на
боку, начала отстреливаться, но тут ей прошило очередью левую ногу.

Все последующие действия и события запомнились в растянуто-тягучих
подробностях. Она отстегнула карман гимнастерки, вынула ротные списки
коммунистов, комсомольцев, свой партбилет, попросила Баранова зарыть эти
документы. Автоматчики приближались. За изломом окопа мелькали их каски.
Одиночные выстрелы и очередь, выстрелы и очередь. Немецкая речь. Все
громче. Автоматчики бежали и поверху, по брустверу окопов.
Клава попросила Баранова застрелить ее. Она боялась. Фашистский плен -
ничего страшнее она не представляла.
- Не говори глупостей, - сказал Баранов. - Я этого не могу сделать. -
Он не сумел увернуться от ее глаз и закричал: - Я этого не сделаю.
Слышишь? Не сделаю! Может, отобьемся!
Он стал срывать пришитую к рукаву ее гимнастерки красную звездочку -
знак политсостава.
- Выдашь себя в крайнем случае за медсестру.
Рядом оказался еще и помкомвзвода, они стреляли, стреляли, не желая
оставить ее.
Из-за поворота траншеи выскочили немецкие автоматчики, сшиблись
вплотную, навалились...
Солдатская наша жизнь была пронизана затаенным, самым мучительным
страхом из всех страхов и ужасов войны - страхом попасть в плен к
фашистам. Ни ранения, ни даже смерти так не боялись, как плена. "Лучше
умереть стоя, чем жить на коленях!" Лозунг испанских революционеров вошел
в быт нашей войны жестокой заповедью: "Лучше смерть, чем плен". Смерть
действительно была легче. Но знали мы и то, что война могла подстроить
такие ловушки, при которых самых отважных настигала эта беда. Мы знали об
этой опасности, это была самая страшная угроза, и бесчестье, и позор...
До сих пор Клавдия Денисовна, рассказывая про этот момент своей жизни,
оправдывается, все пытается защититься от всевозможных подозрений. Я знаю,
откуда это, редко какой солдат первых лет войны не поймет ее. Мысленно я
примериваю эту судьбу.
С первого месяца войны на всю жизнь запомнился мне седой интендант,
который сел в лесу на пенек, не в силах дальше уходить в лес от
наседавшего на нас немца, отказался от нашей помощи, вынул пистолет и, как
только мы отошли, застрелился. Он сделал это спокойно, с достоинством и
честью офицера. В годы войны я часто вызывал в памяти образ этого старого
интенданта - чтобы найти силы в себе вот так же, до конца, остаться
офицером. Во время боя, на миру и смерть красна, в те минуты особых
проблем не возникает, куда хуже, когда вдруг окажешься один, как это
случилось со мною под деревней Самокражей, когда меня послали с пакетом в
штаб дивизии, а вернувшись, я увидел у входа в нашу землянку немецких
автоматчиков. Или в Восточной Пруссии, когда мы, проскочив мост,
оторвались от своих, и тотчас мост позади взлетел в воздух и наш танк
остался один на вражеском берегу перед немецким городом Шталюпеном.
...Тот бой у совхоза "Приволжский" закончился разом, стали слышны стоны
раненых, и далеко - стрельба наших пулеметчиков. Полк, там, справа, еще
вел бой, а здесь, вокруг, стояли гитлеровцы, наставив автоматы.
Баранов и Борисов, оглушенные, раненные, с трудом вытащили Клаву из
окопа, кое-как перебинтовали.
- В случае чего мы тебя на руках понесем, - шептал ей Баранов. - Ты
только не отчаивайся, убежим.
Клава была в гимнастерке и брюках. Юбку на штаны она сменила, уберегая
своих ребят от насмешек соседнего батальона над "юбочным командиром".
Немцы ее потащили, потом заставили идти, пиная прикладами.
По дороге, любопытствуя, гитлеровские солдаты подходили, тыкали ей в
грудь, проверяя, женщина ли, удивлялись.
Вскоре узнали (очевидно, кто-то из курсантов проговорился, а может,
нашелся предатель), что она политрук, и это вызвало еще большее
любопытство. Впрочем, слово политрук сразу заменили на привычное -
комиссар... "Женщина-комиссар" - это было нечто новое; потом в лагере ее
показывали как диковинку.
А вдали все продолжалась стрельба и бомбежка, и отчаянная надежда на
чудо еще теплилась - полк перейдет в наступление и отобьет их. Так ведь
бывало во многих фильмах и романах - в самую последнюю минуту нагрянут
наши. Полк продолжал бой. Она это слышала. Ее волочили все дальше от
переднего края, раненная в обе ноги, она не могла даже вырваться,
побежать, так чтобы подставить себя под пули.
Пройдет много лет, прежде чем она узнает, что остатки курсантского
полка Винницкого пехотного училища действительно геройски держались до
поздней ночи и в темноте, прорвав вражеское кольцо, двинулись сквозь
немецкие боевые порядки. Тремя колоннами они продвигались; спереди,
развернутым строем - рота автоматчиков, уничтожая на пути встречающиеся
патрули, линии связи, и так шли всю ночь, пока не соединились с нашими
частями. Они прошли двенадцать километров, сохранив свое оружие,
артиллерию.

Прочтет это она в книгах лишь в шестидесятом году - про славный исход
последнего своего боя.
- ...Всю ночь наши самолеты нещадно бомбили гитлеровцев, а я мечтала об
одном, чтобы упала бомба и убила меня, только не оставаться в ужасном
плену, у немцев.
В общении с Клавдией Денисовной надо было преодолеть ее боязнь
недоверия. Чувство это у нее воспаленное. Она все время предъявляла
доказательства - письма, вырезки, справки...

2

А что же меня заставляло собирать и восстанавливать шаг за шагом эту ее
долгую историю? Война накопила много подобных историй, героических,
открывающих новые, невиданные пределы человеческого духа. Еще одна? Ну что
ж, еще одна. Но есть в ней, в этой истории Клавы Вилор, своя отдельность,
хотя у каждой военной судьбы есть свое, непохожее. Так вот, прежде всего
нельзя было пройти мимо этой истории. Наше писательское дело - собирать
их, и как можно тщательнее, факт за фактом, свидетельство за
свидетельством, там видно будет, что из них пригодится.
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется,
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать.
В этих стихах Тютчева, которые, наверно, ныне можно понимать разно,
слово "сочувствие" открыло мне смысл моего влечения к истории Клавы Вилор.
Именно сочувствие подтолкнуло меня, Тютчев прав, все соображения ума можно
опровергнуть, на доводы найти другие доводы, а вот сочувствие дается
помимо логики, соображений пользы; сочувствие приходит в душу теми тайными
путями, какими достигают и действуют на нас музыка, краски, стихи.
История, пережитая Клавдией Вилор, вызывала прежде всего сочувствие,
открыла возможности человеческой души, о которых я не подозревал и которые
поэтому хочется приобщить к портрету воина Великой Отечественной войны.
...Военнопленных свозили к озеру Цаца. Клава вышла из машины, опираясь
на кого-то из ребят. Раненые ноги ее были обмотаны тряпками, коричневыми
от крови. Тошнотная слабость охватила ее, голова кружилась, пот холодными
каплями стекал по телу. Ей бросили шинель, она повалилась на нее.
Курсанты, ее курсанты, окружили ее. Мальчики - растерянные, испуганные -
смотрели на нее с ожиданием.
Она лежала перед ними, все силы собрав, чтобы не разрыдаться. Это из-за
них она не могла ни плакать, ни кричать от страха, от боли, от стыда. Она
должна была показать им пример той стойкости, которой она учила их. Всего
три месяца назад они сидели перед ней в аудитории за партами, и она читала
им лекции про гражданскую войну, про коммунистов на войне, про Чапаева и
Фурманова, про Фрунзе, про Ленина на Десятом съезде. Про Гастелло и Зою и
про героизм русского народа в Отечественной войне двенадцатого года. Она
убежденно повторяла это, переходя из аудитории в аудиторию, соответственно
программе и расписанию. Про комиссаров, которые формировали и воодушевляли
отвагой молодую Красную Армию, а также насаждали дух дисциплины...
Канцелярские обороты, из которых она старалась вырваться, обесцвеченные
слова, которые она изгоняла, сейчас вдруг свежо и грозно вспыхнули в ее
обмирающем сознании. Слова эти обернулись на нее, слова, когда-то ею
произнесенные, они обступили ее в виде этих юнцов обескровленно-бледных, с
глазами, где загоралась и гасла остаточная надежда.
Втайне Клава завидовала тем командирам, что преподавали матчасть,
тактику. Там была вещественность. В кабинетах у них стояла всякая техника,
ящики с зелеными холмами и голубыми озерами из стекла, висели карты,
таблицы. А у нее были только слова. Теперь она должна была оправдать все
произнесенные ею когда-то слова, высокие слова, которые она спрашивала с
этих мальчиков...
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется...
Подошел гестаповец с переводчиком и фотографом. Клава поднялась.
Фотограф наставил объектив... Если бы ее повели на расстрел, она знала бы,
как себя вести. Она решила ничего не бояться и показать пример своим. Она
подготовилась ко всему, но не к фотоаппарату. Она закрыла лицо руками,
испугалась, что снимут, напечатают фотографию в фашистских газетах и ее
имя будет навеки опозорено.
Офицер ударил ее плеткой, ей скрутили руки и все же сфотографировали.
Спустя какое-то время стали выкрикивать: "Политрук пятой роты Вилор
Клавдия Денисовна!" Ее подняли, тыча в спину пистолетом, повели к обрыву,
поставили лицом к озеру Цаца - начали так называемый публичный допрос.
Спрашивали громко, чтобы пленные, стоящие кругом, слышали. Кто здесь
коммунисты, кто комиссары, кто евреи? Кто какие должности занимал? Почему
она, женщина, пошла в армию, разве у большевиков не хватает мужчин? Какие
лекции она читала курсантам, чему учила?

Отвечала она без вызова, без крика, с подчеркнутой вежливостью,
наконец-то она могла подать ребятам пример, чем-то оправдаться. Перед
всеми. Хотя бы своим спокойствием. Хорошо, что у нее есть слушатели.
Где находится двадцать пятая Дальневосточная танковая армия, которая
прибыла под Сталинград?
- Первый раз слышу про такую армию.
- Покажите комиссаров.
- Я недавно в училище и мало кого знаю.
Снизу от озера тянуло прохладой, виднелись заволжские дали, дрожащие в
мареве августовской жары. Плясала мошка, пахло полынью - все было, как в
детские летние дни под Ставрополем, где жили они огромной своей семьей.
Откуда ж тут немецкая речь? Звуки эти были невероятные, явь превращалась в
сон.
- Какие лекции ты читала своим бойцам?
Вот это она могла рассказать - о патриотизме, о любви к Отечеству, о
верности воинскому долгу...
Ее ударили в лицо. И прекрасно. Это была первая победа. Пусть все
видят. Здоровые немецкие офицеры бьют пленную, бьют женщину, израненную,
еле стоящую на простреленных ногах. Она обтерла кровь, спросила,
продолжать ли. Тоска перед близкой смертью словно бы расступилась,
осталась внизу, и Клава всплыла, чувство было даже сильнее, будто бы она
воспарила в последнем усилии - она, женщина, принимала муки на глазах
своих однополчан и не согнулась, не испугалась, хоть этим-то искупая позор
плена. Она утешала себя, что пример ее чем-то поможет курсантам,
приободрит их...
Ее били. Потом заставили идти к машине. Каждый шаг вызывал обморочную
боль. Она вскрикивала, стонала, и вместо слез крупные капли пота катились
по лицу. Трое немцев подняли ее в кузов.
- Прощайте, товарищи! - крикнула она, уверенная, что это последний ее
путь. Но путь ее только начинался.
Дальше Клавдия Денисовна рассказывать не может. То есть вот так подряд,
связно - не может. Глаза ее наполняются слезами, губы дрожат, ужас
нарастает в глазах. До сих пор она не в состоянии отстраниться от того,
что с ней было. Тридцать лет не отдалили, а словно бы приблизили
прошедшее. Первые годы после войны она как-то лучше владела собой.
Приходится пользоваться записями и документами тех лет. Кроме того, я
слушаю рассказы ее дочери, мужа, друзей, наконец однополчан, и из всего
этого что-то складывается.
Машина въехала в большой двор, там было устроено немецкое кладбище.
Солдаты вытащили ее, дали лопату, заставили копать могилу. Клава
отказалась. Она легла на землю, потребовала расстрела. Ей хотелось одного
- чтобы скорее все кончилось. Переводчика не было, она показала на пальцах
- стреляйте. Над ней посмеялись: это кладбище для немцев, а не для русских
политруков. Расстреливать на немецком кладбище - это неприлично, это не
принято.
Опять появился фотограф, стал совать ей в рот сигарету, чтобы заснять
русскую бабу, "комиссара-проститутку", как объяснил он офицеру.
Она выплевывала, отворачивалась. Сперва ее упрашивали, потом били, но
по сравнению с болью в ногах это были пустяки. Она хотела расстрела и
покоя. Пуля принималась как прекращение боли и тоскливого этого сна.
Расстрел становился целью оставшейся жизни.
Снова везли.
Вдоль дороги лежали трупы красноармейцев. Она всматривалась в
искаженные смертью лица, в невероятные повороты голов, скрюченные руки -
ее ждало то же самое, скоро и она станет мертвой, не узнаваемой ни для
кого, останется без охраны, без собак, без этого назойливого, пакостного
любопытства. Поскольку расстрел был неотвратим, то лучше умереть скорее.
Некоторые раненые ползли сюда, к шоссе, и гитлеровцы пристреливали их с
проходящих машин. Колонны машин тянулись к Сталинграду. Озеро Цаца,
Плодовитое, Абганерово - спустя годы она будет читать в книгах, в мемуарах
об этих исторических пунктах великой Сталинградской битвы. Через них
пойдут стрелы, начертанные в картах гитлеровской Ставки, а спустя
несколько месяцев, в октябре - другие, красные стрелы пронижут их на карте
Ставки Верховного Главнокомандования в Москве, изогнутся огромной петлей
нашего окружения.
Вот тогда-то окажется, что бои, которые ей пришлось пережить, шли на
самом главном направлении. Солдат никогда не знает, какой бой ему выпадет
на долю - решающий или же вспомогательный, местного значения или
стратегического, входящего в замысел высшего командования, не знает об
этом и его командир, в том-то и секрет войны, что любой бой может
оказаться историческим, тем самым Бородином или Сталинградом, который
приведет к перелому войны.
Откуда ей, политруку Клавдии Вилор, было знать, что Сталинград окажется
тем самым Сталинградом?

Откуда ей было знать, что на Сталинграде столкнулось все накопленное
взаимное упорство войны, ярость войны? Она понятия не имела, какие усилия
предпринимала Ставка, отправляя сюда, к Волге, части, которые еще
формировались, бросая последние резервы, лишь бы помешать
немецко-фашистским войскам выйти к Волге.
Высшие стратегические соображения воплотились для солдат и для Клавы
Вилор в одну фразу приказа N_227: "Ни шагу назад!"
Под вечер ее привезли в штаб какой-то части, в село Плодовитое.
Гестаповец сносно говорил по-русски. Военные сведения его не интересовали.
Его занимало другое - почему она, женщина, оказалась в армии на такой
должности? Во время допроса связной принес пакет. Гестаповец вскрыл,
прочитал:
- Ах, значит, ты и есть Вилор? Ви-лор, В-и-л-о-р...
С улыбочкой он расшифровал букву за буквой. В бумаге все было сказано,
да Клава и сама не скрывала. Ото, какая она революционерка. Стопроцентная,
вплоть до фамилии. Ну, что ж, подходящий экземпляр для эксперимента.
Берется чистая, без всяких вредных примесей, без страха и сомнений,
коммунистка, и проверяются на ней разные приемы воздействия.
Она предпочитала немедленный расстрел, он успокоил ее: капут будет,
пусть не беспокоится, только не сразу.
Воздушным налетом прервало допрос. Немцы побежали в укрытия. Клаву
увели к церкви, наполненной сотнями военнопленных. Внутрь не ввели,
оставили на паперти рядом с часовыми. Вокруг сновали женщины. Пользуясь
тревогой, они пробовали передать пленным узелки с картошкой, хлебом,
салом. Охрана отгоняла их, Клава, улучив момент, попросила принести ей
какое-нибудь платье. На ней висели остатки разодранных штанов, под ними -
мужские кальсоны, икры завернуты обмотками, которые служили бинтами. Она
хотела перед смертью переодеться во что-то пристойное, обрядиться. Была
тут и чисто женская потребность... Вскоре одна из женщин вернулась с
платьем - обычным ситцевым, которое показалось Клаве лучше всех нарядов,
что когда-нибудь ей шили. Больные ноги подвели ее - нагнулась, вскрикнула
от боли, и часовой заметил сверток, вырвал и тут же изорвал платье.
Гитлеровцы понимали, что, будь на ней обычное женское платье, ей стало
бы легче, а ей не должно быть легче.
На всякий случай они обыскали ее. Велели раздеться, срывали с нее
гимнастерку, все ее лохмотья... В сапогах нашли часы. Ее, дамские, и часы
заместителя командира роты Татаринцева, погибшего в прошлом бою. Она
собиралась отослать их его семье и не успела. Письмо написать тоже не
успела. Пока немецкие солдаты делили найденные часы, какая-то женщина
бросила ей кофточку. Клава ее надела, зеленую, трикотажную, великоватую в
плечах, до сих пор она помнит спасительную эту кофту.
Гестаповец позвал из церкви военнопленных, стал спрашивать:
"Расскажите, чему она вас учила? Что она читала вам из газет?" Она стояла
перед ними раздетая, беспомощная и, казалось, униженная. Ей думалось, что
и курсанты смотрели на нее отчужденно. Гестаповец бил ее и спрашивал: "Это
она требовала, чтобы вы умирали за власть комиссаров?.. Чем она еще
заморочила вам головы?"
Ночью всех военнопленных загнали в церковь. Народу набилось столько,
что сесть никто не мог, все стояли, прижатые, плечом к плечу. Когда Клаву
втолкнули туда, она застонала. Малейшее прикосновение к избитому телу
вызывало страшную боль. Курсанты, ее курсанты, совершили невозможное, они
раздвинулись, отжали толпу так, чтобы Клава могла лечь. Узнав, в чем дело,
мужчины теснились, ей постелили шинели, и она легла. Вокруг нее стояли всю
ночь сотни людей. В голубой росписи купола на пухлом облаке плыл Саваоф,
бессильный и в своей ярости, и в своей любви.
Ей дали лечь - единственное, что ее курсанты могли для нее сделать.
Долго, бесконечно долго длилась эта ночь... "Ничего, не беспокойся, -
сказал Клаве какой-то пожилой контуженный артиллерист, - это хорошо, когда
есть о ком заботиться, это очень нам сейчас нужно".
Утром они расстались. Пленных погнали дальше, а Клаву повезли в штаб
возле Котельникова, опять били, опять спрашивали, сколько убила немцев, в
чем состояла ее политработа...

3

Многое, из того, что происходило в войну, кажется ныне непостижимым.
Кажется, что вынести это невозможно. Совершить это человеческому духу и
организму невероятно - невероятно даже с точки зрения чисто
физиологических ресурсов, с точки зрения медицинских законов. Многое
невероятно так же, как, например, невероятным кажется то, что происходило
в ленинградскую блокаду с людьми, которые жили, работали, существовали,
хотя они "должны были" давно умереть. Судеб таких достаточно много для
того, чтобы чудо человеческого духа предстало перед нами именно чудом,
непонятным, невозможным, необъяснимым.

Все-таки, несомненно, помимо каких-то физических законов, связанных с
энергией человека, с условиями превращения этой энергии в движение, в
речь, в зрение, во все человеческие чувства, - помимо этих законов
существует еще не понятый ни медициной, ни физикой, ни даже самим
человеком закон силы духа человеческого. Откуда черпаются эти силы - из
веры, из идеи, из любви к Родине, как это все происходит, - не знает в
точности ни психология, ни этика, ни искусство. История сохраняет примеры
таких подвигов духа, легендарные, как Жанна д'Арк, и нынешние, как Зоя
Космодемьянская.
Когда конвоир передавал Клаву поездной охране, не было произнесено ни
слова "политрук", ни слова "комиссар". Клава приметила это, решила
воспользоваться и сказала на платформе громко, чтобы слышно было: "Я -
медсестра". Выглядело правдоподобно. И относились к ней по дороге
несравнимо с тем, как если бы знали, что она политрук. Ее не истязали, на
остановке даже накормили бурдой. То же продолжалось и в концлагере, куда
ее привезли. Может быть, документы запаздывали, во всяком случае немецкий
порядок давал сбой. Версия о медсестре пока действовала.
Так она получила передышку. Главной же радостью было то, что в
Ремонтовском лагере она встретила своих комвзводов Баранова, Борисова и
командира батальона Носенко. Они уговаривались бежать. Лагерь был
пересыльный, и они боялись, что их повезут еще дальше в немецкий тыл, а
оттуда бежать к фронту будет труднее. Надо было постараться бежать сейчас,
пока слышна канонада. Они хотели взять Клаву. С часу на час должно было
выясниться, что она вовсе не медсестра - у немцев были заведены документы
на нее, - и как только это выяснится, ясно, что ее забьют, она не вынесет.
Во всяком случае, сил для побега у нее не хватит.
Многие тогда задумывали побег. Однако охрану в лагере усилили. Побег
сорвался. Тогда Носенко решил выдавать Клаву за свою жену. Хоть как-то это
могло - надеялись - защитить ее от избиений. Носенко был капитан и знаков
отличия не снимал: наоборот, подчеркивал свое офицерское звание и требовал
к себе соответственного отношения. Поначалу это действовало: его не били,
на время оставили в покое.
Пошла третья неделя плена. Их почти не кормили. Носенко одной рукой
опирался на палку, другой поддерживал Клаву. При малейшей возможности он
старался выстирать свой подворотничок, почистить сапоги. Он выделялся
своим аккуратным видом.
Куда-то опять везли на машинах. Гнали пешком сквозь жару. Менялись
лагеря. И всюду кричали, раздавались слова команды, лай собак, удары...
Снова машины, снова дороги. Опять какие-то сараи, пыль, жара. Сознание
путалось... Клава помнила тоску страдающего тела, руку Носенко и
нарастающее свое желание скорее оборвать все это, умереть. Она понимала,
что вряд ли ей удастся отсюда выбраться, она только тяготит своих друзей -
и Носенко, и Баранов, они из-за нее гибнут.
И вот - снова Котельниково, снова допрашивали. А потом уже не задавали
вопросов, только били. Все немцы для нее разделились: на тех, кто бьет и
кто не бьет; и те, которые били, тоже делились по тому, как больно били.
Среди этого кошмара запомнился улыбчивый, кудрявый штабной офицер, который
бил каждый раз в живот, только в живот. Он отбил почки, вскоре после этого
она стала страдать недержанием мочи.
Приказ 6-й гитлеровской армии о наступлении на Сталинград начинался
так:
"1. Русские войска будут упорно оборонять район Сталинграда. Они заняли
высоты на восточном берегу Дона, западнее Сталинграда, и на большую
глубину оборудовали там позиции... Возможно, в результате сокрушительных
ударов последних недель у русских уже не хватит сил для оказания
решительного сопротивления..."
В соответствии с этими планами 14-й танковый корпус немцев 23 августа,
после ожесточенного боя, сумел прорваться к Волге и отрезать нашу 62-ю
армию, а наутро следующего дня немецкие танки начали наступление на
Тракторный завод. Они должны были взять его с ходу, но не смогли.
В тот день, когда Клаву отвели на вокзал и посадили на открытую
платформу с другими военнопленными, - в этот самый день 14-й танковый
корпус немцев был отрезан от своих тылов. Войска Сталинградского фронта
атаковали его с фланга. Наступали критические дни Сталинграда. Ставка
вызвала Жукова с Западного фронта и послала его в Сталинград. Дивизии,
танки, машины, все, что было возможно, посылали под Сталинград.
Кажется, это было в Цимлянском лагере. Она плюхнулась на землю у самых
ворот. Дальше не могла идти. Она лежала лицом вниз. Перед ней остановились
немецкие офицерские сапоги. Плохо выговаривая по-русски, спросили:
- Кто такая?
- Медсестра.
Немец удивился. Может быть, в руках у него были какие-то списки? Клава
не знала. Она не могла даже поднять головы, повернуться. Она не хотела
повернуться и посмотреть. "Медсестра? Откуда медсестра?" - озадаченно
бормотал он. Отошел. А через несколько минут по лагерю загремел голос:
"Комиссар Вилор! Комиссар Вилор! На допрос в штаб!"
Клава лежала. К ней подошли и, пиная ногами, подняли. Привели в штаб.

Увидев стул, она, не ожидая разрешения, повалилась на него.
- Встать! - закричал офицер и стал бить ее палкой. На конце палки был
гвоздь. Она этого не видела, а чувствовала этот гвоздь. Ей надо было
подняться. Она не сумела. Она кричала, что-то выкрикивала и никак не могла
заплакать. Слезы исчезли. Слезы, которые всегда помогали ей, как помогают
каждой женщине, - не появлялись. Она не могла плакать. Было слишком
больно, слишком тяжело, все было за пределами слез.
Это происходило 29 августа 1942 года.
"В это время я поддерживал весьма тесный и приятный контакт с этими
американскими офицерами (Эйзенхауэр и Кларк). С момента их прибытия в июне
я - обычно по вторникам - устраивал завтраки на Даунинг-стрит в 10 утра.
Эти встречи, казалось, были удачны. Я почти всегда был один с ними, и мы
подробно обсудили все дела, как будто бы мы были представителями одной
страны. Я придавал большое значение таким личным контактам. Моим
американским гостям, и особенно генералу Эйзенхауэру, очень нравилась
тушеная баранина с луком и картофелем. Моей жене всегда удавалось
обеспечить, чтобы это блюдо было приготовлено.
Мы также провели ряд неофициальных совещаний в нашей нижней столовой.
Начинались они в 10 утра и продолжались до поздней ночи, и каждый раз мы
говорили только о деле. Но в этот момент из Вашингтона пришло неожиданное
известие, которое произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Между
английскими и американскими начальниками штабов возникли значительные
разногласия относительно характера и размаха нашего вторжения в Северную
Африку и оккупации этого района. Американским начальником штабов не
нравилась сама идея участия в широкой операции за Гибралтарским проливом.
Они, видимо, считали, что в какой-то момент их армии будут отрезаны в
районе этого внутреннего моря. Генерал Эйзенхауэр, с другой стороны,
полностью разделял английскую точку зрения, что энергичные действия в
районе Средиземного моря, и прежде всего в Алжире, крайне необходимы для
успеха дела. Его точка зрения в той мере, в какой он настаивал на ней,
видимо, не оказала влияния на его военное начальство".
(Уинстон Черчилль. "Вторая мировая война", т.4, стр.517.)
- Ты почему врешь, что ты медсестра? - кричал штабист. - Ты комиссар,
ты проститутка. Ты многих немцев уничтожила. Сами твои курсанты
признались.
Немец был высокий, чистый, Клава смотрела на него и представляла, как
он мылся сегодня утром, с мылом... Много чистой холодной воды и мыла.
- Да, я стреляла, - сказала она, медленно шевеля пересохшими губами. -
На то война. Вы тоже стреляете и много наших уничтожили.
Офицер спросил ее: кто этот капитан, который вел ее? Клава сказала, что
он ее муж. Это вызвало веселье: "Семья!" Такого еще не было, не
попадалось: жена - комиссар, муж - командир. "Значит, что же? Муж и жена
командовали вместе?!" Привели Носенко. Он подтвердил, что Клава - его
жена. Тут началось зубоскальство и всякие сальные шуточки. Носенко слушал
внимательно. Он не возражал, не возмущался. А потом вытащил, аккуратно
расправил немецкую листовку и прочел выспренние заявления о гуманности
немецкого командования к русским военнопленным.
- Почему же вы так обращаетесь с нами? - сказал он. - Вы ведь нарушаете
свои заверения.
На это ему было сказано, что листовка рассчитана на тех, кто
добровольно переходит к немцам.
- Извините, - вежливо сказал Носенко. - Здесь сказано точно - не
"перебежчики", а "военнопленные", то есть попавшие в плен. Согласно
условиям, вами же сформулированным, вы не имеете права допрашивать
военнопленных русских офицеров и тем более избивать женщину, независимо от
того - медсестра она или из политсостава. И в том, и в другом случае она
относится к военнопленным. Я требую к себе и к моей жене гуманного
отношения.
Его четкая педантичная речь почему-то произвела впечатление. Наивность
его была непритворна. Он требовал с убежденностью человека, который
доверяет печатному слову.
Им выделили угол в бараке и оставили там до утра. Носенко уложил Клаву.
Они впервые могли спокойно, не торопясь, обговорить свое положение.
Впрочем, что они могли придумать или изобрести? О побеге нечего было и
мечтать - уж слишком они были истощены и обессилены. Немцы угрожали
отправить их в Германию, демонстрировать там уникальную пару: муж -
командир, жена - комиссар! Скорее всего, так или иначе выяснится, что
никакие они не муж и жена, и получится только хуже.
Носенко пришел к выводу, что Клаве нет смысла снова выдавать себя за
медсестру. После этого ее только больше избивают. Наоборот, следует вести
себя дерзко, ошеломлять их. Может быть, так и надо было. Но у Клавы на это
уже не было сил. Однажды она решилась на такое поведение и не выдержала,
отступила. Не хватило духу. Ей бы выиграть хоть два-три дня, немного
отойти, передохнуть. Поэтому она так ухватилась за версию медсестры и не
могла отказаться от нее.

Носенко продолжал ее убеждать. И вдруг она согласилась, с тайной
надеждой, что комиссарское звание скорее приведет к расстрелу. Боль была
главным врагом. Боль высасывала всю волю, мысли, лишала возможности
понять, что происходит, путала сознание...
Женщина-комиссар была той диковинкой, как бы деликатесом, которым
гестаповцы угощали разных начальников. То и дело Клаву вызывали на допрос,
а точнее, не на допрос, а на показ. И вопросы были с шуточками, пакостные,
у всех одни и те же, и те же улыбки, ухмылки.
Повезли в город Шахты. Опять - концлагерь. (Сколько их было,
концлагерей!) Как только Клава вылезла из машины - а это тоже было
мучительно, потому что прыгать на израненные ноги было невозможно, - как
только она ступила на землю, в лагере уже кричали: "Комиссар Вилор!
Комиссар Вилор!"
- Я комиссар Вилор! - отозвалась Клава и шагнула, опираясь на руку
Носенко.
Подбежали немецкие солдаты, оттолкнули прикладами Носенко и повели
Клаву в штаб.
Все повторялось - угрозы, ругательства. И в этом повторении,
монотонном, не действующем на чувства, ее уже ничто не могло ни обидеть,
ни оскорбить. К ней мало что доходило. Они были все одинаковы. Ругались
без выдумки, грозили одним и тем же - "расстреляем!", "повесим!"; "будем
водить по Германии на веревке!". В этом повторе было даже нечто
успокаивающее. Успокаивало, что они не могли придумать больше ничего
пугающего. Они исчерпали все ужасы с самого начала, и от повторения угрозы
становились все менее страшными.
В чем-то следуя Носенко, Клава, ссылаясь на международное право,
потребовала поместить ее в отдельную комнату, как женщину, имеющую
ранения. На все выкрики она отвечала твердо и строго: "Вы не имеете права
держать меня вместе с военнопленными-мужчинами". Она повторяла эту фразу,
почти не слыша себя, чувствуя только, как шевелится тяжелый, царапающий
язык. Да, может быть, и саму фразу ей подсказал Носенко.
Она вообще не участвовала в том, что происходило. Действовала какая-то
женщина, которая была снаружи, которая двигалась, говорила, стонала, а
сама-то Клава внутри скорчилась в комок и застыла, занемев, лишь бы ее не
обнаружили внутри этой измученной, воющей оболочки.
Что за такое международное право, есть ли оно на самом деле - она и
сама толком не знала. Но, может, и эти гитлеровские унтеры этого не знали.
Во всяком случае, они, поговорив между собой, отвели ее в маленькую
комнату, где на цементном полу уже сидели две женщины. У Клавы была с
собой плащ-палатка, отданная ей Носенко. Она расстелила ее, и все три
женщины легли.
Утром опять был допрос. Опять были крики коменданта, крики переводчика.
Заходили любопытные офицеры. У стен стояли двое из училища - командир
взвода Морозов и командир роты Федосов. Их перед этим допрашивали о
Клавдии Вилор.
- Вот она, которая командовала вашими солдатами, учила вас, как жить!
"Вот она" - должно было означать: "Смотрите, кто вами командовал!
Смотрите на это ковыляющее, изможденное, потерявшее всякую женскую
привлекательность существо, в лохмотьях, грязное, простоволосое, жалкое!
Это существо в кровоподтеках, синяках, от которого несет мочой! И вы,
офицеры, позволяли ей командовать наравне с вами!"
Какую цель преследовали эти бесконечные допросы и избиения? Никакими
особо ценными военными секретами Клава не обладала. Вряд ли гитлеровцы
рассчитывали раздобыть у нее какие-либо значительные сведения. Может, и их
чем-то озадачивала ее личность! Существование такой, никакими разведками
еще не предсказанной, фигуры женщины-политработника? Может, они хотели
понять: что же перед ними такое - случайность или новая сила противника?
Что же это, от отчаяния берут женщин на такую работу или тут есть какой-то
расчет? Может быть, им нужно было что-то уяснить себе?
Уже не первый раз я ловлю себя на том, что хочется найти какие-то
мотивы их поведения. А раньше этого не было. Раньше мы не искали причин и
мотивов фашистской жестокости. Раньше все было почему-то ясно: фашисты
мучили наших, уничтожали, потому что они фашисты. И мы их ненавидели,
потому что ненавидели фашизм. Они решили нас истребить, уничтожить,
захватить нашу Родину... И мы должны были стрелять, уничтожать их.
Клава стояла в углу, заложив руки за спину, - не стояла, а лежала на
стенке. Комендант ходил перед нею, время от времени хлестал Клаву по ногам
плеткой. Она не могла удержаться, вскрикивала. Хотя ей было стыдно за свою
слабость перед товарищами, как она ни силилась, она не могла остановить
стон.
- Видите, - комендант показал плеткой на нее, - кому вы подчинялись?
Какие же вы офицеры?
Федосов стоял тоже у стены.

- Личный состав любил и уважал товарища Вилор, - сказал и обеспокоенно
покосился на Клаву: не сделал ли он ей хуже таким признанием?
- Справедливый она человек и храбрый, - подтвердил Морозов. - Кому
хочешь в пример.
От этих слов Клаве хотелось заплакать. Какое было бы счастье, если бы
она смогла плакать. Их признания, здесь, в плену, были дороже любых наград
и поощрений. До сих пор она помнит эти слова как самое дорогое, что
случилось в ее пленной жизни.
Комендант размахнулся и на этот раз ожег ее плеткой так, что она упала.
Он пнул ее ногой, приказал утащить в соседнюю комнату.
- Тебе сегодня капут, - сказал он вслед.
Возможно, ей пришлось бы легче, если б командиры отозвались о ней
как-нибудь пренебрежительно, и, как знать, тогда судьба ее в немецком
плену сложилась бы не так тяжело. Вероятно, они тут же сами пожалели о
своих словах, видя, как комендант озлился и исхлестал ее. Вряд ли они
поняли, что Клаве эти слова помогли. Эти слова были как итог ее военной
службы, - итог, потому что жить ей больше не хотелось. Хорошо было бы
заснуть и не проснуться!
Когда она открыла глаза, перед ней стояли капитан Носенко и старший
лейтенант Демьяненко. В одной руке у Демьяненко была бутылка, в другой -
огурец. В плену все сопоставляется и понимается мгновенно, без слов.
"Предатель!" - поняла Клава. Да он и не скрывал этого. Он подтвердил, что
сегодня ее расстреляют, и стал рассказывать, как и когда он перешел к
немцам.
Капитан Носенко, ее нареченный муж, молчал. Костистое лицо его ничего
не выражало. Но обостренным своим чутьем Клава уловила в глазах его не
жалость, а отстраненность, холодную, чужую. И она сразу увидела себя со
стороны так, как они видели сейчас ее, - изуродованную, страшную,
безобразно растерзанную, лежащую на полу с раздвинутыми от боли ногами.
Этот человек, которому она всегда нравилась, смотрел на нее взглядом, от
которого вся ее женская суть возопила. Казалось, что уже ничто не могло
поранить ее душу, так ведь нет, нашлась еще одна боль! Не кует тебя, так
плющит тебя! От Демьяненко отвернулась, так вот на это напоролась - на
такой взгляд Носенко! Со всех сторон обступило!..
Это длилось недолго, мгновение. Носенко притушил свой взгляд и стал
рассказывать, как его допрашивали и сказали, что если он не откажется от
Клавдии Вилор, то его расстреляют вместе с ней. Немцам стало известно, что
у него есть жена и ребенок в Краснодаре, - известно из допросов других
курсантов. В конце концов, он не мог больше этого скрывать, отказываться и
сказал все как есть.
Он не оправдывался перед Клавой. Да и какое право она имела требовать,
чтобы он не признавался? Почему он должен идти с ней под расстрел? Ради
чего? Он не мог ее ни выручить, ни спасти. Но в ту минуту она не слышала
никаких доводов. Она ненавидела их обоих и презирала их.
- Спасайте, спасайте свою шкуру! - кричала она, соединив этих двоих
словами "предатели, изменники".
Несправедливо, нечестно было называть капитана Носенко изменником, но
она его ненавидела в этот момент сильнее, чем этого немецкого прихвостня
Демьяненко.
Лоб у Носенко стал белым, и глаза побелели от бешенства.
- Спасибо! - он поклонился. - Спасибо вам за все!
Взгляд его упал на плащ-палатку.
- А это отдайте! Зачем вам от изменника.
Наутро опять допрос, красные лица расплывались, что-то кричали, дышали
в затылок. Она закрывала глаза. Они не исчезали... Они покачивались,
забирались под веки, в череп и там стучали в виски.
Слышался крик Демьяненко: "Эта сволочь была самая активная у нас!"
Кто-то что-то шептал ей. Боль появлялась в разных местах. Клава
кричала, соглашаясь на все, обещая, умоляя. Но как только боль отходила,
она погружалась в молчание и лежала, стиснув зубы, ни на что не отзываясь.
Так ничего и не добившись, ее бросили во дворе, сказав, что завтра отвезут
в Сталине и там скинут в один из шурфов.
И как только это было решено, все круто изменилось. С ней вдруг стали
все откровенны и спокойны. Она была приговорена. Она была выведена за ту
незримую черту, за которой кончились все страхи - и ее собственные, и
страхи этих людей - перед тем, что она могла кого-то выдать, или
пересказать, или передать их признания. Она была выведена из круга
страстей человеческих. Никто не мог представить себе, что все эти слова и
признания, которыми люди почему-то вдруг захотели поделиться с ней, как на
исповеди, - все они сохранятся, запечатленные в ее мозгу, и через
несколько лет определят судьбу многих.
Как они сохранились в ее памяти? Как они отпечатывались? Она ведь даже
плохо слышала эти голоса. Они доходили к ней сквозь какой-то розовый
туман, что колыхался в ее голове. Но память продолжала фиксировать все,
как будто память знала заранее то, что предстоит, и то, что будут когда-то
о них спрашивать и выяснять.

Военнопленных грузили на машины. Они шли по двору, перешагивая через
Клаву. Кто-то наклонился, что-то говорил ей. Потом перед ней присел
Носенко, протянул ей кусок хлеба и огурец.
- Пожалуйста, - попросил он, - возьми!
Она не смогла удержаться и взяла. Он сидел на корточках и смотрел, как
она ест.
Демьяненко удивился: зачем Носенко ее кормит? С какой стати? Ей все
равно капут. Зачем зря еду переводить?
- Увидят немцы, и будет тебе хана, - предупредил он. - С ней
разговаривать незачем.
Когда он отошел, Носенко сказал, что, судя по всему, Демьяненко решил
поступить в добровольческую армию и его следует остерегаться.
- Вот и остерегайся, - сказала Клава. - И отойди от меня, и говори, что
знать меня не знаешь. Веди себя примерно. Может, понравишься.
Она не научилась еще в те дни прощать даже минутные слабости. Она
ненавидела в себе измученную, ноющую и болящую плоть.
- Уродина я? - вдруг спросила она у Носенко. И это тоже была слабость.

4

Сталинград горел... Город был как костер. Горели целые улицы, кварталы,
горел асфальт.
Городской комитет обороны мобилизовал к 30 августа две тысячи
стрелков-минометчиков. В городском саду им выдавали оружие, и армейские
командиры уводили тут же сформированные батальоны на фронт.
Военнообязанных тысячами вывозили на левый берег Волги.
...Машина везла Клавдию Вилор все дальше в немецкий тыл.
В грузовике, рядом с Клавой, сидели две женщины - полячка и русская
Галя, беременная. Галя все время плакала. Мужчины сидели молча, опустив
головы. "Обстановка уныния - обстановка подлости", - сказала себе Клава.
Уныние - как безверие, это путь к предательству.
Боль вдруг ушла, спустилась куда-то к ногам. Надо было что-то делать.
Она была политрук, а вокруг нее были люди, были бойцы, пусть
военнопленные, но все равно бойцы. Командир - тот без своей части
перестает быть командиром, а политрук всегда остается политруком, особенно
когда рядом есть люди. Такая это должность. Работа, которая требует
откуда-то черпать бодрость, силу духа, веру и щедро оделять ими всех
окружающих. А откуда брать эту бодрость? Где пополнять ее запасы?..
Что же она могла сделать? Единственно, на что у нее хватило сил, - это
запеть. Сперва она запела что-то бодрое - "Смелого пуля боится, смелого
штык не берет...". Но это на людей не действовало: слишком это было далеко
от их нынешнего состояния. Тогда она запела "В темном лесе...", а потом
вспомнила свадебную, грустную - "Не заря ль ты моя, зорюшка, не заря ль
моя вечерняя...".
В той дальней, совершенно невероятной, мирной жизни она и мать были в
семье единственными женскими голосами. Все остальные в семье - мужчины:
двенадцать братьев и отец. И когда они пели, то женскими голосами поднять
могли песню только она с матерью.
Она пела и вспоминала семейные вечера - "Вечерний звон" и потом любимую
старшего брата - "Выхожу один я на дорогу". Да, песни были грустные.
Мужчины отворачивались, сморкались. Она чувствовала, что это было то, что
нужно. Она чувствовала это по собственной душе - где что-то очищалось,
светлело. И когда Демьяненко, что сидел в той же машине, закричал: "Кончай
петь! Ты, политрук, заткнись, а то из-за тебя всем попадет!" - ему сказали
тихо, разом: "Молчи уж! Не учи!"
Первое, что они увидели во дворе концлагеря в Сталине, были огромные
ямы. Туда кидали умерших от голода и ран военнопленных. Это был лагерь
пострашнее пересыльных лагерей, которые она прошла. Здесь происходила
сортировка. Штаб гестапо перебирал поступающих военнопленных: кого - в
добровольческую армию, кого - на работу в Германию, безнадежных, не годных
ни к тому, ни к другому, - на расстрел. Огромная штабная машина работала с
утра до поздней ночи.
Носенко помог сойти с машины. Опять подбежали немцы.
- Кто ты?
- Я политрук, - отчетливо сказала Клава.
- Ага, комиссар!
И сразу повели на допрос.
- Говорят, здесь твой муж?
Ей захотелось еще раз увидеть Носенко. Последний раз перед смертью. Не
сегодня-завтра ее должны были все же расстрелять и до расстрела будут
держать отдельно: комиссаров обычно изолируют от остальных военнопленных.
А кроме того, если она станет отрицать, что здесь ее муж, ее могут начать
избивать, подумают, что скрывает.
- Да, мой муж здесь, - сказала она, - капитан Носенко.
Как она и ожидала, его вызвали. Он грустно посмотрел на нее и сказал,
что жена его в Краснодаре, а Клавдия Вилор - товарищ по фронту.

Пуговицы у него были начищены, гимнастерка затянута ремнем. Воротничок
болтался на исхудавшей шее, и даже ноги его так исхудали, что голенища
стояли раструбом.
Вызвали курсантов, чтобы проверить. Они говорили о политруке Вилор
осторожно, уже наученные допросами. Повторяли: "Заботливая женщина", - и
только.
На ночь отвели ее в комнату, где были две женщины, что ехали с ней в
машине.
Цепь ее злоключений только начиналась.
Можно было бы не перебирать эту цепь звено за звеном, а рассказать
сразу о самом существенном. Ничто, за исключением одной малости, не мешало
опустить все это промежуточное, останавливало одно - подлинность
перенесенных страданий. Никак не мог я в угоду литературным выгодам - как
бы ни соблазняли они - пренебречь и откинуть реальные муки этой женщины,
выбрать из них лишь подходящее для сюжета. А кроме того, то, что
происходило с Клавдией Вилор в плену, как-то меняло ее душу, и, может
быть, без этих изменений нельзя было понять дальнейшего.
На этот раз ее били не больно. Били по щекам, лениво и без особой
злобы. Но оттого, что по щекам, она словно бы очнулась. Так обидно ее еще
не били. Немцы были совершенно искренне убеждены, что перед ними существа
низшие, полуживотные, что ли. Они били в перчатках, брезгливо морщились.
Армады немецких бомбардировщиков тянулись на Сталинград по воздушному
мосту. Тяжко завывая, катились над головами тонны бомб - предстоящие через
несколько минут взрывы, пожары, предстоящие смерти, разрушенные дома и
укрепления!.. Они плыли по шелково-синему небу над тишиной перезрелых
хлебов, и не было им конца...
Есть не давали. Подкармливала Галя, делилась хлебом, баландой, - та
самая беременная Галя из Одессы. И была еще в комнате с ними полячка. Они,
как сошли с машины, так и двигались втроем, соединенные случаем три
женщины, сквозь эти дни и ночи.
Две считали, что попали сюда случайно. Они не воевали, ни в чем не были
замешаны, и обе не понимали Клаву.
- Медсестрой на фронт - еще куда ни шло. Хотя тоже не тот ведь,
конечно, возраст у вас, - рассуждала Галя. - Но как же вы политруком
согласились? И дочку бросили!
- Не бросила, а отдала невестке.
- Ну, все равно, - невестке. Какая же вы мать?
Давным-давно... Когда-то... жила была Клава Вилор. Был у нее муж, были
две дочери, дом, буфет с посудой, шкаф с платьями. Утром она уводила обеих
дочек в детский сад и шла на работу в лекторское бюро. Год назад. Короткий
срок по понятиям мирной жизни! Два месяца на фронте - это значит десятки
лет назад; может, и больше. Она мысленно перебирала, просеивала свой путь.
Как же он привел ее сюда? Смерть младшей дочери? Она умерла в первые дни
войны. А может, Клава виновата в этом? Зачем она пошла в армию? А что,
если правы были в райкоме, когда отговаривали ее? Что же это было? Цепь
ошибок? Та неумолимая связь, где одно вытекает из другого, где стоит
ошибиться - и все пойдет дальше вкось, и по новой неуклонной колее, как
следствие той, первой ошибки? Как мало она успела повоевать! И
оправдать-то не успела свою жизнь!
Как ни кружились ее мысли, все равно возвращались к дочке, единственной
оставшейся. И тогда ее решение умереть, умереть достойно, не поддаваться,
сникало перед тоской о единственной своей дочери, перед жаждой жить, чтобы
ее увидеть.
Если бы она могла снова стать одинокой и свободной, как была до
замужества, Клавой Бурим!
Вспоминался отец, его руки, всегда поблескивающие от въевшегося в кожу
золота. Когда-то золотил клиросы сельских церквей, - не настоящим золотом,
а фальшивой позолотой, которая требовала деликатной работы с лаком,
"драконовой кровью", расплавленной серой. С детства помнились ей этот
запах и отец, который среди желтых паров железной ложкой разливал кипящую
серу и произносил странные слова - "микстьен", "мардан". А через несколько
лет она, комсомолка, шпыняла его за эти клиросы и иконостасы. Самоуверенно
поучали и перевоспитывали его всей своей домашней ячейкой - двенадцать
братьев и она. Это была первая комсомольская ячейка на селе - двенадцать
братьев и она. Как в сказке.
Сперва отец спорил, потом - кротко улыбался, отговариваясь тем, что нет
зазорной работы, а потом - потом уже и не спорил, побаивался ее слов про
"опиум", про "религиозный дурман", "реакцию". Слова были чужие, злые. И
Клава вспоминала, как робел отец от них, как отмалчивался, опустив голову,
и уходил, задыхаясь неизлечимым кашлем.
Запоздалый стыд настиг ее вот здесь, в концлагере, перед самым
расстрелом. Господи, как все просто выглядело для нее в те годы, как
жестока и глупа была она! Да ведь будь жив отец, он первым пошел бы
воевать! И никакой бог не помешал бы ему, не остановил бы его. Какой же он
"идейный противник", отец ее, - ее отец, который вот и ее, и сыновей всех
вырастил в такой любви к своему дому, к России?! Она знала, что никто из
ее братьев не дрогнет, не станет предателем, вроде Демьяненко.

Как люди вообще становятся предателями? От страха? Но почему одни могут
выстоять, а другие - нет? И, сравнивая и размышляя, она думала о самой
себе. Сумеет ли она выстоять, не изменив себе до самой последней минуты
расстрела? Она побаивалась себя, побаивалась своей слабости, что дрожала
где-то в глубине ее тела, а может быть, уже проникла и в душу, своего
страха перед болью. Боялась, что силы иссякнут.
- Приказ-то ночью пришел. Пришел приказ, и отправили нас на фронт, -
объясняла она Гале. - На марш ночью училище подняли по тревоге. Ну что же
я? Не увольняться же. Я же в военном училище.
Ей хотелось во что бы то ни стало оправдаться перед дочерью через эту
Галю, - оправдаться перед маленькой за все то, что случилось, за то, что
оставляет ее одну, сиротой, за свою смерть оправдаться...
Она ничего не могла избежать, когда ночью училище их подняли по приказу
и бросили на Сталинградский фронт, но, честно говоря, она и не собиралась
ничего избегать, она рвалась на фронт.
Они лежали трое в большой побеленной пустой комнате, с дырками от
гвоздей в стенах, с затоптанным крашеным полом, с голыми окнами.
Непонятно, что это была за комната в этом здании клуба имени Ленина:
класс, где занимался какой-то кружок? Канцелярия? Может быть, чей-то
кабинет? Из окна был виден двор. Толпы военнопленных лежали, сидели на
лестнице, теснились в узкой полоске тени вдоль забора. Там укрывались от
солнцепека раненые. Когда она смотрела из окна на этих безоружных мужчин,
казалось, что Сталинград пал.
Привезли еще партию пленных. Из машин вываливались моряки в бушлатах,
танкисты, летчики - раненные, измученные.
Слухи, непонятные и отчаянные, ползли или умышленно распространялись.
Да и не мудрено - подвиг Сталинграда только творился. Удары немцев еще не
иссякли, весы сражения еще колебались. А ведь на памяти было недавнее
окружение наших войск под Харьковом, враг прорвался к Воронежу и к
Новороссийску... В мае наши войска ушли из Керчи. Отступления, отходы,
поражения первого года войны терзали души людей.
Как там было сказано, в приказе N_227, который Клава прорабатывала во
всех взводах? "Отступать дальше - значит погубить себя и загубить вместе с
тем нашу Родину!"
А слухи множились, разрастались... Поговаривали о том, что снова
отступают за Волгу, уходят, оставляя города, что немцы уже на Кавказе, в
Баку, добрались до нефти... И люди здесь поддавались этим слухам, как-то
оправдывая тем самым себя, свой плен.
Однако на допросах Клава особым чутьем оглохшего и ослепшего от боли
человека чувствовала нервозность допрашивавших. Она вдруг однажды
подумала, что если бы Сталинград пал, то ведь немцы объявили бы об этом.
Они не стали бы этого скрывать. С какой стати им скрывать такую новость?
"А Сталинград-то держится", - неожиданно для себя самой произнесла она
вслух. Ее ударили, прикрикнули, но никто не посмеялся над ее словами, не
опроверг.
Уборная находилась далеко. Полицай водил ее туда через весь двор. Она
шла медленно и повторяла так, чтобы все слышали: "А Сталинград-то
держится!" В словах этой страшно избитой, невесть откуда появляющейся
женщины была уверенность.
Надо было найти какую-то свою линию поведения. На что она могла
опереться, - она, военнопленная, что само по себе уже было позорно, она,
женщина, измученная страхом побоев? Да, она не выдавала коммунистов, не
рассказывала ни о каких военных секретах. Но в этом лагере про секреты и
не спрашивали. Может быть, нашли предателей, может быть, еще что... Ах,
если бы ей надо было что-то хранить, что-то защищать, что-то держать в
тайне, может быть, ей было бы легче. Нет, какую-то иную линию надо было
найти. За что-то надо было бороться, чему-то сопротивляться. И она вдруг
решила: держаться за Сталинград!
Давали себя знать отбитые почки. Клава часто просилась в уборную и
всякий раз, выходя во двор, объявляла: "А Сталинград-то держится!" Она
повторяла это, как заклинанье. Проходили часы, дни - и, оказывается, она
могла все время повторять: "А Сталинград-то держится!"
Она не знала: может быть, Сталинград держался последние часы, каждую
минуту он мог пасть, но пока что Сталинград держался. Каждый день был
победой, каждый день жизни Сталинграда она могла повторять это всем и
каждому и чувствовала, что этим она может уязвлять немцев, может им что-то
противопоставить. Для них ведь тоже к сентябрю многое уже воплотилось в
Сталинграде. Сроки, поставленные Гитлером, уже давно прошли, а Красную
Армию удалось потеснить только к окраине города. Взять Сталинград -
удастся или нет? Сумеют ли гитлеровские армии сломить сопротивление
советских войск до наступления зимы? 6-я германская армия с 28 августа не
могла продвинуться к городу ни на шаг. Только танкам 4-й армии удалось
вклиниться в нашу оборону в районе Гавриловки. 1 сентября Военный совет
фронта обратился к защитникам города, призывая не допустить врага к Волге.

Все же на следующий день немцы прорвали фронт, и наши войска стали
отходить к окраинам города. В воздухе гудели немецкие самолеты, на земле
господствовали немецкая артиллерия и немецкие танки. Казалось, еще одно
усилие - и последние поределые советские дивизии будут сброшены в Волгу.
Немцы были уверены в этом. Они уговаривали себя, убеждали.
И когда эта ковыляющая на простреленных ногах, изуродованная женщина,
словно кликуша, выкрикивала, выстанывала про Сталинград, - и немцы, и
полицаи выходили из себя. Никто не понимал, зачем она это делает. Зачем
она прет на рожон, напрашивается на зуботычины и удары? Они не понимали,
что Сталинград - ее опора. Она держалась тем, что держался Сталинград. Она
была для себя тоже Сталинградом.
Возвращаясь с допросов, она старалась не стонать. Всеми силами
следовало скрывать от полицаев побои. Стоило им увидеть свежие ссадины,
как они зверели, - запах крови возбуждал их, и они тоже Принимались
избивать ее.
Особенно свирепствовал заместитель начальника полиции, старшина лагеря
по имени Виктор. Моряк, здоровенный красавец, он хвалился своим
предательством. От него пахло одеколоном, сытостью, хорошим табаком. Все
на нем выглядело живописно - обтягивающая грудь тельняшка, сияющая золотом
морская фуражка, часы, хромовые начищенные сапоги, золотой портсигар.
- Жить надо! - рассуждал он. - А пока жив - надо жить как можно лучше.
Он пощелкивал плеткой, белозубо смеялся. Следил, как сбрасывали в ямы
очередную партию умерших к утру от избиения, ран, голода. Бил он жестоко,
исступленно, забивая иногда свою жертву насмерть.
К Клаве он заходил побеседовать: "на политминутку", как он говорил.
- Хлеба хочешь?
- Конечно, хочу.
- А комиссарам хлеба нет. Комиссары - самая вредная часть армии. Ну,
ты-то чего связалась с ними? Была бы медсестрой, жила бы. А теперь
расстреляют. Тебя со всеми твоими идеями не будет, а я буду! Смотри, как я
живу! Скажешь, мародер? Ну и что? Это слова, в дело они не годятся.
Жизнь-то, она короткая, комиссар. А знаешь, как хорошо, когда кругом
завидуют! Вот ты жрать хочешь, а я сыт. Значит, ты мне завидуешь. Идеи
твои тебя никак не кормят, а я - сыт, пьян и нос в табаке. Значит, моя
идея правильная. А у меня идея такая: всех вас передавить! Ну ты мне
скажи, вот ты баба. Зачем тебе все это? Чего ты на своем стоишь? И за что
ты цепляешься?
- Так ведь все равно помирать, - отвечала Клава как можно равнодушнее.
- Раньше, позже - все равно помирать. Чего ж я буду подличать,
пресмыкаться. Приятно умереть человеком, чтобы уважать себя.
- Ага, человеком! Вот-вот, ты сказала "человеком"? Ну, а как же ты
можешь помереть человеком? Ты посмотри на себя, разве ты человек? Вот я -
человек, и живу как человек!
Она не могла прогнать его, не могла обругать. Он искал признания или
хотя бы возвышенных споров. И не так-то просто было опровергать его и
противостоять его сытости.
Ей хотелось узнать, как он стал таким. Очень просто: был осужден на
десять лет за хищения, ему заменили срок передовой, и он перешел к немцам.
Он ничего не скрывал: она, Клава Вилор, была безопасна - скорый мертвец; а
его тешила собственная откровенность. В этой откровенности была жажда не
только самоутверждения, но и какого-то самооправдания, что ли. Ему
мечталось услышать от нее какое-то признание в правоте его выбора, или его
страха, или его цинизма.
Иногда казалось, что он наговаривает на себя, когда он рассказывал,
как, защищая Одессу, во время боя стрелял исподтишка в комиссаров,
политруков.
Он ничего не скрывал от Клавы Вилор. Он ее ни в чем не переубеждал,
ничего не требовал, не допытывался. Ему нравилось беседовать с ней о своей
душе. Ему словно хотелось выработать какую-то свою линию самоуважения. То,
что он хорошо жил среди умиравших от голода, израненных, измученных
военнопленных, то, что он ненавидел все советское, - этого было еще
недостаточно. Он пытался понять самое существо Клавиного упорства, то есть
не обязательно именно ее упорства, а упорства всех тех, кто, попадая в
плен, оставался самим собой, всех тех, кто не сдавался.
Шестого сентября (и как это память ее сохранила все даты!) к ней
потихоньку пробрался Баранов и сказал, что он все подготовил для побега.
Нынче - последняя возможность. Не согласится ли она попробовать бежать
вместе с ним? Она с горечью показала ему свои израненные ноги, поцеловала
его на прощание, пожелала удачи и больше его не видела. Его побег вселил
надежду, что Баранов где-то там, - если он благополучно доберется, - за
линией фронта расскажет о ней...
Наконец наступил день, когда во двор въехала зарешеченная закрытая
грузовая машина и ее, Клаву Вилор, вместе с другими военнопленными повезли
на расстрел. Расстреливали за городом, у шурфов затопленных шахт. В эти
шурфы сбрасывали расстрелянных, а часто сталкивали и живых.

Привезли. Построили. Приказали раздеться. Начали подводить группами к
яме.
Клава была шестнадцатой. Перед ней было убито пятнадцать человек. Когда
ее подвели к краю, она закрыла глаза. Уже несколько последних
военнопленных немцы не расстреливали, а просто сталкивали. Она тоже
стояла, ожидая толчка. Вдруг ее взяли за плечо, отвели в сторону и
приказали одеться. То же приказали и другим.
Вот эти-то минуты, даже мгновения, когда она стояла, закрыв глаза, -
казалось мне, что эти мгновения должны были врезаться и остаться в душе ее
так сильно, как это было, например, у Достоевского. Мне почему-то больше
всего вспоминался Достоевский. Наверное, потому, что, как никто другой, он
отразил эти последние мгновения перед расстрелом, когда он сам стоял на
Семеновском плацу на эшафоте и впоследствии снова и снова возвращался к
своей казни. В том же "Идиоте", когда он описывал казнь расстрелянием и
казнь на гильотине, и как самую ужасную муку эти последние минуты - когда
всякая надежда отнята и знаешь, что человеком больше не будешь наверно.
Но тут у Клавдии Вилор ничего похожего не было. Муки ее жизни были
сильнее ужаса перед смертью. Смерть была бы прекращением боли. Стоя перед
шурфом, Клава просто ждала того, к чему давно приготовилась. Она ждала
смерти, как ждут снотворного. И Клава не то чтобы была разочарована, -
нет, но не испытывала никакой радости от избавления и так же равнодушно, а
может быть, даже с тоской перед новыми муками стала по приказу одеваться
вместе с другими и снова последовала в гестапо.
Выяснилось, что их, оставшихся, возили к шурфу для запугивания. Но
лично для нее никакого запугивания уже не могло существовать. Ее доставили
в бывшую гостиницу "Донбасс", стали угощать яблоками, грушами, поставили
перед ней вареную курицу и предложили подписать признание, что она пошла в
армию по принуждению большевиков, которые вынуждены использовать женщин. А
потом надо будет выступать перед военнопленными, рассказать им, что хотела
перейти к немцам.
Психологический эффект, конечно, получился, но обратный, - она
вскочила, проклиная их за то, что они ее не расстреляли.
- Когда вы меня расстреляете?! - кричала она. - Гады! Мучители,
расстреляйте меня скорее... стреляйте же!
Через несколько часов, избитая, она очутилась в одиночной камере. С
этой минуты, в любое время дня и ночи, дверь открывалась, и немецкие
офицеры из командировок, из госпиталей, а то и просто с гулянья заходили
посмотреть на редкий экземпляр: женщину-комиссара. Они останавливались в
дверях и обсуждали ее, разглядывали.

5

Жизнь человеческую можно изображать как перечень бед, невзгод,
несчастий. У каждого они есть, есть всегда, и составляют свою непрерывную
цепь. Впрочем, так же, как существует и своя цепь радостей, любви,
счастья. Чаще всего они даже сосуществуют параллельно - обе эти линии в
человеческой жизни.
Но та пора в судьбе Клавдии Вилор была составлена, пожалуй, только из
бед, мучений, горестей. Наверное, поэтому так тяжко и рассказывать сплошь
подряд обо всех ее нескончаемых страданиях в этом повествовании.
И все же... В том-то и особенность любой человеческой жизни, что даже
при самых тяжелейших испытаниях, в самой мрачности и безысходности, она,
эта жизнь, умудряется сама себе создавать какие-то просветы. И одним из
таких просветов у Клавдии Вилор была песня.
Она пела с детства, по любому поводу и просто так. Здесь же, в плену,
песня стала для нее единственным способом забыться. Песней она
поддерживала себя, поддерживала окружающих. Песня была для нее наиболее
доступной формой протеста. В этой массе военнопленных, где старались
уничтожить всяческую человеческую индивидуальность, а тем более личность,
песня позволяла Клаве ощутить свое "я". Голос у нее был сильный, и в
тюрьме, сидя в этой одиночной камере, она старалась петь. Рождала песню
тоска, но песня и отгоняла тоску. Она складывала песни - складывала их о
самой себе бесхитростными, неуклюжими строками, где главными были, может
быть, не столько слова, сколько чувства: "Ах ты доля, злая доля, доля
горькая моя! Ах, зачем же, злая доля, до гестапо довела? Очутилась я в
подвале, и в холодном, и в сыром. Здесь я встретилась с подружкой:
"Здравствуй, друг! И я с тобой". - "Ах, зачем же, дорогая, как попала ты
сюда?" - "Сталинград я защищала и там ранена была".
В соседних камерах подпевали. Где-то неподалеку, тоже из одиночки,
доносился мужской голос. Клава узнала, что это был летчик, подбитый на
Кавказском фронте. Она пела ему: "Лети, мой милый сокол, высоко и далеко,
чтоб счастье было на земле!" Пели и в других камерах. Ее голос выделялся.
Когда она начинала петь, тюрьма замирала, наступала тишина. Чувствовалось,
как слушают заключенные. И тогда во весь голос, назло, она пела не только
с вызовом, но и с угрозой: "...И вернется армия, и придут желанные, что
тогда, легавые, скажете вы им? С мыслями продажными, с мыслями преступными
невозможно будет вас уж оправдать!" Вот здесь главными были слова,
нескладность действовала сильнее знакомых, запетых текстов. И так будет и
дальше - в тюрьме и потом во всех злоключениях Клаву будет сопровождать
песня.

Есть люди, которые и радости, и горести выражают с помощью песни. Это
большей частью натуры музыкальные. Музыкальность позволяет им через
мелодию, через песню выразить любые чувства, музыка становится поступком,
ей передается вся сила, неистраченная энергия. Может быть, это сродни
пению птиц, чисто природному инстинкту самовыражения. Вот такая
непроизвольная потребность в песне была глубоко заложена в натуре и этой
женщины.
В камеру к ней поместили четырех женщин. Вначале они вели себя с ней
осторожно, потом, увидев ее состояние - избитую, с коростой сукровицы, с
грязными тряпками, присохшими к ранам на ногах, этот тяжелый, зловонный
запах, который шел от нее, - они поняли, что она не "подсадная",
прониклись к ней сочувствием и состраданием сразу же, как это может быть
только в одной камере; стали вызывать тюремного врача и добились, чтобы ей
сделали перевязку.
Они все четверо были из одного партизанского отряда. Теперь они перед
ней больше не скрывались. Две из них - Шура и Вера - были разведчицами,
причем Шура уже была награждена орденом Ленина, уже бежала однажды из
гестапо и сейчас опять договаривалась, чтобы бежать, когда повезут на
допрос или на расстрел. Партизанок избивали. У Шуры требовали сказать,
куда она спрятала орден Ленина.
Среди партизанок была одна пожилая женщина, которая просила Клаву не
петь, зная, что за это избивают. Но однажды наступил день, когда она вдруг
махнула рукой на это и стала подпевать, сказав, что с песней умирать
веселее. Между прочим, это бывало часто: люди пугались, когда Клава
запевала, а потом голос ее завораживал их, или подзадоривала песня, они
подхватывали уже с совершенно иным настроением: одни - вызывающе, другие -
с неожиданной беспечностью.
Режим в тюрьме стал строже, избиения - чаще. Избивались во всех
камерах. Люди стали кончать с собой - вешались, резались.
Побеги не прекращались, несмотря на то, что за бежавшего заключенного
расстреливали каждого двадцатого, десятого.
Клава договаривалась с девушками, что если посчастливится бежать и если
кто-нибудь из них доберется к партизанскому отряду, то партизанам
обязательно надо будет сделать налет на их тюрьму и освободить
заключенных.
Они строили всевозможные планы - и как они будут воевать дальше в
партизанах, и как отомстят и уничтожат здешних полицаев-предателей. Эти
планы, один отважнее и фантастичнее другого, воодушевляли Клаву.
Женщины-партизанки принесли сюда совершенно новые чувства: она вдруг
поняла, что и в этих условиях можно воевать, бороться, что и здесь, за
линией фронта, существует не только душевное, но и вооруженное
сопротивление. Раньше для нее, как для многих солдат, партизаны были
понятием отвлеченным. Впервые она познакомилась с настоящими партизанками,
которые уже много месяцев действовали в немецком тылу.
Однажды утром всех четырех партизанок увезли в лагерь гестапо. Клава
распрощалась с ними, поняв, что прощается навсегда. Они тоже понимали, что
вряд ли выйдут оттуда живыми. И тем не менее Клава попросила их в слабой
надежде, что, если кто-нибудь останется в живых, - пусть сообщат в город
Ворошиловск о том, как она, Клава Вилор, погибла.
Ей больше всего на свете хотелось, чтобы ее дочь и родные знали, что
она погибла как честный человек, никого не выдав, не дав согласия служить
фашистам. Она относилась к себе уже как к человеку неживому, как к
расстрелянному. Ее будущее заключалось лишь в возможности как-то передать
вот эту последнюю весть. Ее интересовало только одно - честь, собственная
честь. Она хотела оставить эту честь, которую она хранила из последних
сил, ради которой она терпела все муки, - оставить эту честь дочери и
чтобы дочь узнала... Есть старое выражение: "Жизнь - Родине, а честь -
никому". В конце концов, она ведь старалась действительно не ради
кого-нибудь, а ради себя, своей чести. Жизни давно уже не было, с той
минуты, как она попала в плен, а честь была, и честь она никому не
отдавала. Но иногда ей казалось, что смысл ее борьбы пропадет, если никто
из родных не узнает о том, как честно она погибла.
Потом, много позже, она дойдет и до другого понятия своей чести, когда
самым высшим будет не забота о том, чтобы узнали другие, а забота о своем
собственном суде над собой, - перед самой собой ни в чем не погрешить, ни
в чем не отступиться!
Расстрелы производили два раза в неделю - по средам и пятницам. Тюрьма
в эти дни замирала. Все ждали своей очереди. Минуты и часы растягивались,
длились мучительно долго. Никто не разговаривал. Все прислушивались. И
когда машина уходила, забрав очередную партию, оставшиеся заключенные
приходили в себя.

На смену увезенным партизанкам в камеру втолкнули молодую девушку -
Марусю Басову, которая жила на хуторе Ковалевском. Ее привезли вместе с
братом, который был политруком и был направлен в тыл к немцам. Одна из
завербованных им женщин оказалась предательницей и выдала потом всю группу
- шестнадцать человек. Марусиного брата схватили во время передачи по
рации сведений нашим войскам.
В камеру попадали люди из-за тех или иных неудач. Именно эти неудачи
проходили перед Клавой поучительной и горькой школой - предательство,
неосторожность, провалы, неумелая конспирация.
Маруся Басова прикидывалась на допросах ничего не знающей, утверждала,
что понятия не имеет ни о работе брата, ни о какой группе. Вскоре ее
отпустили домой.
Как раз в день ее ухода из тюрьмы Клаву вызвали на допрос и так избили,
что она, вернувшись в камеру, легла на холодный пол, не будучи в силах
двинуться. Маруся сказала:
- Лучше бы ты умерла, Клава. Все-таки своей смертью легче умирать. - И
заплакала, обняла, не обращая внимания на то, что Клава такая грязная, что
от нее так пахнет. Прощаясь, сказала, что обязательно расскажет о ее
гибели, о том, как погибла Клавдия Вилор.
На следующий день ее брат и вся группа были расстреляны. А Клаву вдруг
оставили в покое, и в течение двух месяцев не было ни одного допроса.
...А потом с ней сидела другая партизанка - Лида Мартынова. Ее все
время возили на облавы, чтобы она выдала своих партизан, а она все
прикидывалась слабоумной, говорила, что забыла, ничего не помнит. Ее били,
а потом перевели в другой лагерь и расстреляли. Об этом Клава узнала уже
позже.
...А потом сидела с ней Соня Булгакова, которую посадили за кражу
немецкого обмундирования.
...И еще были Катя Анфимова и Софья Шмит, которую немцы время от
времени брали как переводчицу.
Женщин использовали на уборке коридоров, уборных в тюрьме, на мытье
полов. Поскольку женщин было мало, их всех заставляли работать. Мужчин до
вечера угоняли работать в город, а женщины работали в тюрьме.
Клава попросила Софью Шмит похлопотать, чтобы ее послали работать на
кухню. В конце концов Шмит этого добилась. Почти ежедневно Клаву стали
посылать в первый этаж, где помещалась кухня, работать вместе с Катей
Анфимовой.
Катя сидела в тюрьме уже полгода. В Макеевке у нее жила семья: отец,
мать, братья, сестры. И немцы, посылая Катю на кухню, письменно
предупредили, заставили расписаться, что в случае побега члены ее семьи
будут повешены.
Катя делала, что могла, чтобы как-то помогать заключенным: передавала
потихоньку в камеры какие-то записочки, приносила пить, бросала в камеры
иногда бураки, иногда кусок хлеба. И Клаве она старалась помочь, хотя в
присутствии полицая делала вид, что ее ненавидит.
Раны на ногах у Клавы затянулись; работая на кухне, она несколько
окрепла и сразу же стала подумывать о побеге. Работа на кухне эту
возможность давала. Трудность состояла в том, чтобы достать женскую
одежду, потому что совершать побег в шинели или в тех лохмотьях, которые
были на ней, было бессмысленно.
Она стала уговаривать Катю Анфимову достать какую-либо одежду. Катя
отказывалась, боясь за себя и за своих родных. Никакие клятвы, что Клава
ее ни за что не выдаст, не действовали.
Между тем мысль о побеге все больше овладевала Клавой. Она понимала,
что положение ее шатко, что не сегодня-завтра ее не выпустят из камеры и
тогда пропала последняя возможность. Ее могут снова вызвать на вопрос,
поставить условие, дать последний срок. Она умоляла Катю. Катя не
соглашалась. Из-за этого возникало немало трудностей в их отношениях, тем
более что их связывала и работа, и жизнь в одной камере.
Наступил день, когда Клаву снова вызвали на допрос. Это был самый
ужасный из всех допросов. На ее глазах огромная собака набросилась на
заключенного, Клава стояла в углу комнаты, заложив руки за спину. Ей
сказали, что если она не даст согласия подписать обращение, выступить, то
на нее точно так же напустят собак. Если же она согласится с их
предложением, ее оденут, создадут хорошие условия. "Ноги починим, -
говорили ей, - вылечим. Фамилию дадим другую. Никто и знать не будет. За
что ты держишься?" Она попросила у офицера дать два-три дня подумать.
Другого выхода у нее не было. Ей нужно было, чтобы ее отпустили назад.
Теперь единственным ее спасением было уговорить Катю. Немцы срочно
разгружали тюрьму, большую часть заключенных увозили на расстрел, других -
в Германию.
Вернувшись в камеру, она сказала Кате, что если сегодня или завтра она
не сумеет убежать, будет уже поздно, и Катя Анфимова будет виновата в том,
что ее, Клаву, немцы расстреляют. Это был последний аргумент, последняя,
пусть жестокая, но: возможность как-то убедить Катю.

Она понимала, что у Кати есть своя правда, что, в конце концов, перед
Катей тяжкая проблема: имела ли право она. Катя Анфимова, рисковать своей
семьей, родителями ради побега этой малознакомой женщины? Почему жизнь
этой женщины ей должна быть дороже жизни ее родных? Причем и побег-то был
почти безнадежен, напрасен, потому что вряд ли Клава Вилор могла уйти в
таком состоянии далеко, ее так или иначе немцы поймают.
И все-таки перед угрозой Клавиного расстрела Катя Анфимова согласилась.
Не вынесла. Прежде всего она уговорила женщину, которая приходила на кухню
за картофельными очистками, чтобы та принесла какую-нибудь рваную фуфайку.
Женщина принесла и спрятала фуфайку в отбросах в углу кухни. Затем у
другой заключенной, у Маруси из девятой камеры, выпросила платье под
предлогом того, что, мол, политруку нечего надеть. Кроме того. Катя дала
свой большой шерстяной вязаный платок. Теперь надо было решить вопрос
насчет обуви. Катя сказала:
- Когда будешь бежать, во-первых, с гвоздя сними этот мой платок, а под
скамейкой возьмешь галоши.
Она приготовила еду на дорогу. Наконец, надо было дать адреса. Катя
дала адрес, и дала адрес Соня Булгакова. Катя предупредила, что как только
Клава убежит, буквально через несколько минут придется поднять тревогу.
Она, Катя, скажет, что политрук сбежала и украла у нее платок и галоши.
Это было необходимо, чтобы как-то спастись самой Кате.
Целый день они шептались и обдумывали, когда лучше бежать. Решено было,
что самое выгодное - бежать примерно в шесть часов вечера: производится
смена полицейских. Сразу после шести, после того как на кухню наносят воду
и будет помыт котел, их, всех женщин, отправляли в камеры и закрывали. Вот
этот промежуток и надо было использовать.
Наступил назначенный день побега - 26 января 1943 года. Они, как
всегда, работали на кухне вчетвером, четыре женщины. Ближе к шести часам
трое из них начали носить на кухню воду, Клава же осталась на кухне, якобы
для того, чтобы мыть котел. Около шести вечера, пока заключенных еще не
привезли, она быстро надела фуфайку, на голову - платок, на ноги - галоши,
взяла узелок с пищей, приготовленный Катей, в другую руку - помойное ведро
(это на всякий случай, как предлог: якобы она идет вылить помои) и начала
спускаться по лестнице. Перед ней шли с ведрами Катя и Лида.
Показалась площадка, которая просматривалась полицаем. И тут Катя взяла
ее за руку и шепнула, чтобы она не уходила. В последнюю минуту ей стало
страшно. Клава ничего ей не ответила. Оторвала ее руку и юркнула в дверь.
В тюремных воротах никто не стоял. Пока все было так, как они и
рассчитывали. Она медленно вышла за ворота, пошла по запущенному,
заросшему высоким репейником саду, бросила туда ведро и пошла быстрее и
быстрее, начисто забыв о том, куда повернуть, - о той дороге, о которой ей
рассказывала Катя.
Она шла долго, а когда вспомнила об этом повороте, об этом свертыше, то
было уже поздно. Навстречу двигались машины, и казалось, в каждой из них
сидят немцы, которые ищут ее. И вдруг она вышла на проволочное ограждение
концлагеря...

6

Мог ли подумать когда-либо отец Клавы Вилор, что эта огромная семья,
которую он воспитал, выходил, будет начисто истреблена в войну - сыновья,
сколько их было, дочь, сестры, братья, невестки, внуки? Древо, которому
расти и расти, которому, казалось, сносу не будет, - все почти подчистую
было вырублено войной. Они пострадали еще и в предыдущую войну -
гражданскую. Уже тогда смерть прошлась по ним. Уже тогда белые вели на
виселицу мать, лишь чудо спасло ее. Женщины - родоначальницы и
продолжательницы - в их роду обладали той жизненной силой и счастливой
судьбой, которая спасала от гибели корневище этой семьи.
Клава стояла перед проволочной оградой концлагеря, знакомого ей до
тюрьмы, а в тюрьме уже поднималась тревога, потому что Катя, как
уговорились, начала кричать, что политрук сбежала. А еще за несколько
минут до этого истопник нашел брошенное помойное ведро и принес его
коменданту.
Катю тотчас вызвал комендант и стал допрашивать, кто помог бежать
комиссару Вилор. Катя твердила:
- Откуда я могу знать? У меня украла она вещи, удрала, и я за нее
отвечай!
На всякий случай ее избили и посадили в камеру под замок.
И вот в эти минуты у проволочного заграждения навстречу Клаве Вилор
вышла какая-то женщина. Клава спросила ее, как пройти на Рутченковку (это
адрес, который дала ей Соня). Женщина осмотрела ее и безошибочно
определила:
- Ты что, из лагеря сбежала?
- Клава ответила, что она из Макеевки и ищет своих знакомых.
- А почему же ты города не знаешь? - спросила ее женщина.
- Я приезжая.

- Рутченковка далеко. Ты туда сегодня и не дойдешь.
Клава молчала.
- Ну, если у тебя паспорт есть, пойдем ко мне, - сказала женщина.
Клаве не понравилось что-то в ее взгляде, и она отказалась, сказав, что
будет искать знакомых.
Она повернула назад. Ноги болели. Было холодно. Наступал комендантский
час. Она шла осторожно, остерегаясь любой случайности.
Поздним вечером она добралась в нижнюю часть города. Остановилась.
Увидела женщин, которые возвращались с работы. Подошла. Спросила, где 18-я
линия, дом 31.
Одна из женщин сказала:
- А кого тебе там надо?
Она ответила:
- Катю.
Оказалось, что женщина живет в этом доме. Согласилась ее довести. По
дороге спросила:
- А что тебе надо от них в такое позднее время? Ты, поди, из лагеря
сбежала?
Несмотря на фуфайку и на платок, все почему-то безошибочно определяли,
что она из лагеря. Печать голода и мучений, очевидно, слишком явно лежала
на всем ее облике.
Она подвела ее к квартире. На стук вышла молодая женщина. Клава
сказала, что она от Кати. Женщина впустила ее и попросила ничего не
говорить матери. Мать услыхала их разговор и, сразу все поняв, стала
выгонять Клаву. Дочь упрашивала ее разрешить Клаве остаться.
Клава подошла к печке согреться. От холода моча не держалась. И этот
запах, и лужа на полу возмутили старуху, она потребовала, чтобы Клава
ушла. Но Клава не в силах была оторваться от печки. Она отвечала на любые
вопросы старухи, призналась, что она - политрук, рассказывала про Катю
Анфимову. Она могла рассказывать сейчас без конца о чем угодно, лишь бы
стоять, прильнув телом к теплой печке. А старуха взяла ее за руку и
вытащила на улицу. Стала объяснять Клаве, как пройти к Полине Михалко (это
был второй адрес, который дала ей Катя Анфимова).
Дорога была запружена машинами, танками, тарахтели военные мотоциклы.
Клаве пришлось свернуть и идти параллельными улицами, прячась, когда она
встречала патрули. Так она добралась до центра. В темноте узнала гостиницу
"Донбасс", где находилось гестапо и куда ее водили на допрос.
Ветер со снегом бил ей в лицо. Она так замерзла, что уже не чувствовала
рук и в темноте перестала разбирать дорогу. Забралась в какую-то яму,
сидела там, пока не начало рассветать. На рассвете вылезла из ямы, но идти
не могла. Ноги и руки ее не слушались. В ней жило лишь туловище; если бы
можно было, она бы покатилась по земле, это было легче, чем передвигать
ногами, от каждого движения ими хотелось кричать, выть... Она искала
Нефтяную улицу. Это был последний адрес, который она имела.
Наконец она нашла Полину Михалко. Та уже собиралась на работу.
- Я от Кати, - сказала Клава.
Полина смотрела на нее, и Клава понимала, что сейчас от этого взгляда
решится ее жизнь. Полина имела полное право сказать: "Я не могу вас
принять", "Я боюсь вас принять", "Я не одна", "Ко мне нельзя", - да мало
ли какие причины она могла привести, а могла и вовсе не приводить...
"Уходите!" - и все тут. И, вероятно, потому, что Клава Вилор это поняла,
такая тоска появилась в ее глазах от ожидания этого ответа, - может, от
этого Полина сказала, что оставит ее, но только боится, чтобы Клава ее не
обворовала. Это было совсем неожиданно.
- Что вы! - сказала Клава. - Разве вы не видите? Разве мне до этого?
Полина закрыла ее на замок, предупредив, чтобы она не подавала никаких
признаков жизни.
Она прожила у Полины восемь дней, прячась за железным корытом, когда
кто-нибудь входил. И вот тут, пожалуй, начало проявляться то особое
качество характера Клавы Вилор, которое так сильно развилось в ней дальше.
За эти восемь дней Полина Михалко преобразилась. До прихода Клавы
Полина жила замкнуто, боясь всего. Сестра ее и зять работали до войны в
Сталинском облисполкоме, они эвакуировались, а она, оставшись здесь,
боялась каких-либо допросов, гонений. Живя с Клавой, она несколько
распрямилась, вспомнила, что она медсестра по специальности и ведь могла
принести какую-то пользу Родине. Однажды она вдруг сказала:
- Знаете что, Клава, давайте спать в комнате.
Вместо того чтобы прятаться в чулан, в бочку с углем, Клава легла на
кровать, в комнате, вместе с Полиной.
Она не выбирала, она работала с теми людьми, каких посылала ей судьба.
Она была уверена, что каждый, самый запуганный, самый трусливый человек
может распрямиться и что-то сделать. Что-нибудь. У каждого человека есть
мечта что-то совершить. Неважно, как много, неважно, насколько
значительным это окажется, важно стронуть человека.
По вечерам, в темноте, они шептались. Клава рассказывала о себе. Ее
история была и исповедью. У человека есть потребность открыться. Это
касалось отношений Клавы с мужем, той печальной ссоры, какая произошла у
них перед самой войной, когда он взревновал и уехал, и так все нелепо
оборвалось.

Полина пыталась связать ее с местным подпольем, но не сумела. Однажды
она повинилась перед Клавой; ведь она как медработник обязана была пойти
служить в Красную Армию, должна была и не пошла, за это наказана скотским
своим существованием. На что она обрекла себя! Служить этим гадам, всего
бояться, смиренно молчать, потупив глаза, глотать оскорбления, угодливо
улыбаться, прятать свои мысли, чувства, следить за каждым жестом. Ни разу
не посметь сказать вслух то, что думаешь. Не выругаться, не возмутиться.
Постепенно-это становилось привычным, и все реже она мучилась и презирала
себя.
Горячечное это признание придало ей смелость, очистило ее.
Они говорили друг другу, что не боятся умереть, совершенно не боятся
умереть, потому что нет смысла так жить.
Назавтра Полина согрела воду, смыла с Клавы тюремную грязь, помыла ей
голову. На чистом, истончавшем до прозрачности теле выступили
иссиня-черные следы побоев, незаживающие раны, рубцы, ссадины, и было их
столько повсюду, и так страшно было это зрелище, что Полина зарыдала.
- Куда же ты пойдешь такая? Я тебя не пущу, ты же не дойдешь. Господи,
что ж это делают с человеком!
Но Клаве надо было уходить подальше от Сталине, где продолжали ее
искать после побега, передавали по радио ее приметы. И она отправилась
через Смолянку в сторону Рутченковки, к родным Сони Булгаковой, Полина
провожала ее не таясь, а главное - не желая отныне ничего страшиться.
Помогая Клаве, она ощущала свою смелость. И ни за что не хотела
возвращаться в прежнее свое существование.
В этот день штаб фельдмаршала Паулюса вел переговоры со штабом нашей
64-й армии об условиях капитуляции; немцы, не дожидаясь конца переговоров,
бросали оружие тут же в снег возле универмага. Было утро, был мороз,
немецкие офицеры суетились, кутались, готовясь к долгому пути пленных.
Клава добралась до Рутченковки. К сожалению, сестра Сони не могла
достать ей какого-либо документа, по которому она могла бы дальше
двигаться к линии фронта. Она лишь накормила ее лепешками из макухи и
вывела дальше в сторону Матвеева Кургана. (Клава сказала, что она с
Матвеева Кургана и идет домой.)
Сестра Сони проводила ее до самой окраины, показала путь, глухой,
заброшенный, через рудники в Чулковку, Алексеевку, Мандрыкино, Мушкетово.
Посоветовала не говорить, что сидела в гестапо, и сказала, что на этой
дороге каждый шахтер ее примет. Дорога действительно была заброшенной, в
каких-то ямах, Клава часто проваливалась в глубокий снег.
Неподалеку от шахты ее встретила бежавшая навстречу женщина:
Она спросила:
- Не видели ли вы, куда погнали пленных? Их, говорят, увозят в
Германию. Там один совсем босой. Замерзнет. Вот несу ему бурочки.
Клава сказала, что не видела, и, решившись, призналась ей, что тоже
военнопленная, убежала недавно из лагеря и не знает, где можно
переночевать, согреться, так как сильно замерзла. Женщина посмотрела на
нее с жалостью и попросила, чтобы Клава ее подождала, а сама побежала
догонять пленных с надеждой передать бурки.
Клава села на снег, не зная, ждать или нет. Сил не было.
Где ночевать? Ждать ли? Ведь так совсем можно замерзнуть. Ждать или не
ждать? Можно ли верить той женщине? Клава научилась определять людей по
неуловимым признакам: по взгляду, по движениям лица. В ее распоряжении
были считанные секунды, да что там секунды - мгновения, когда приходилось
решать: довериться или нет. Слова ничего не значили, значило то
таинственное, тот ток, что всегда возникает между двумя людьми. Другой
человек и ты, другое я и твое я, вы еще ничего не сказали друг другу,
только посмотрели, и уже что-то установилось, почему-то оно, это другое я,
стало симпатичным, или же, наоборот, появилась к нему неприязнь. Ничего не
произошло, а отношения возникли, и приходится полагаться на эти отношения,
потому что проверять себя некогда, выяснять ничего невозможно, а есть лишь
безмолвное, мелькнувшее, как тень, чувство.
Здесь же получилось так, что и лица женщины в сумерках не разглядеть
было.
Сидеть становилось невмоготу. Начинало клонить в сон, и Клава понимала,
что замерзает. Она заставила себя встать, пойти, в это время издали
закричали, к ней бежала женщина, махала рукой. Это была та самая, что
искала пленных. Так она их и не догнала и теперь, найдя Клаву, она снова
усадила ее, стащила с нее рваные сапоги, надела теплые, фетровые,
отороченные кожей бурки и повела к себе.
Она спросила Клаву, куда та идет и как ее зовут. Клава на всякий случай
назвалась Катей Остапенко, сказала, что идет домой в Матвеев Курган.
Женщина жила с мужем-шахтером и сыном. Жили они совсем плохо, немцы им
ничего не давали, а все, что можно было поменять на продукты, они
поменяли. Последнее, что оставалось в доме ценного, были бурки. Поля -
женщину тоже звали Полиной - понесла их продавать, но, увидев по дороге
пленных, решилась "дать им.

Войдя в хату, Клава поразилась бедности этих людей. Единственная еда
была - несколько бураков. Женщина говорила, что бураков хватит, если
растянуть, примерно на неделю.
Через два дня Поля, вернувшись из церкви, сказала, что немцы устраивают
облавы, делают обыски и всех забирают на окопы.
Клава решила уйти. Для этого ей надо было достать хоть какой-нибудь
документ. Поля, поговорив с мужем, вместо документа решила отвести ее в
Прохоровку, к одной женщине - Петровне, считая, что этот дом будет самым
безопасным.
Когда Поля привела ее в Прохоровку, к Петровне, та приняла ее странно и
непривычно для Клавы - как великомученицу, которую послал к ней
Илья-пророк. Клава не могла представить, что со стороны, для окружавших
людей, она. Катя Остапенко, и впрямь выглядела страдалицей, принявшей
неслыханные муки и лишения, - оборванная, израненная, с горящими глазами.
Муж Петровны уподоблял ее святой Екатерине, имя которой, известно,
означает "всегда чистая". По уверению же Петровны, всем своим обликом и
фигурою Клава походила на любимую ее святую Варвару-великомученицу,
которой дана благодать спасения от насильственной и внезапной смерти. К
великому смущению Клавы, среди верующих, усердно посещавших Петровну,
пошел слух о ниспосланной им мученице, и одна за другой стали к ней
обращаться женщины, матери, жены, просили заступиться за своих, защитить
их от пули, от снаряда, от военной гибели. Отговорки Клавы не доходили до
них. Она уверяла в своем бессилии, но эти женщины по-прежнему смотрели на
нее с мольбой и верой в чудо.
Клава считала, что она, как коммунистка, обязана бороться с религиозным
дурманом, и в то же время что-то мешало ей прямо высказать этим женщинам
свое безбожие. Удерживали не опасения, а скорее жалость. Она понимала, что
в эти тяжкие времена слабые души обращаются к религии. Заполнив маленькую
горницу, женщины в три ряда стояли на коленях, впереди Петровна, и клали
земные поклоны, тихо пели, а потом молились.
"Пресвятая дева, веру нашу укрепи, надежду утверди, дары любви сподоби.
Умилосердствуйся, всемилостивейшая госпожа наша, на немощные люди твоя:
заблудших на путь правый наставь, избави нас от голода, губительства,
огня, меча, нападения вражия, наглыя смерти, тлетворных болезней. Утоли
моя печали..."
Клава вслушивалась, слова эти ее смущали, она видела, как женщины
уходили успокоенные, просветленные. Клава понимала, что утешение их
ложное, и в то же время завидовала им. Молитва давала им надежду, помогала
жить, существовать, и Клава не смела лишить их этой надежды, да и уместно
ли это было сейчас?..
- А как еще охранить матери своего сына? - говорила Петровна. - Чем
другим, если не молитвой? Назови это любовью, все одно. Знаешь, как
сказано: "Давайте, и дастся вам. Какой мерою мерите, такой же и отмерится
вам".
Дивные эти слова согревали душу, но потом начиналась какая-то маета.
Бездеятельная вера возмущала бурную натуру Клавы. Будь это мужчины, все
было бы проще, она нашла бы, что им ответить, но перед ней были голодные
солдатки, матери с малолетками.
Полицаи и немцы не трогали Петровну. В домике ее действительно можно
было жить сравнительно спокойно.
Клаву здесь любили, за ней ухаживали, и никто из них не мог понять,
почему она однажды утром, расцеловав Петровну, покинула ее гостеприимную
хату. Ни уговоры, ни предостережения не могли остановить ее. А ведь было
заманчиво: принимать приходящих, советовать им, объяснять, успокаивать, а
самой тем временем искать связи с подпольем, собирать сведения о немцах.
Скупые, осторожные слова ее чудесным образом утешали женщин. Было так
легко вселить в них надежду и вместе с надеждой - веру в разгром фашизма,
в скорое освобождение от оккупантов, а значит, и в необходимость борьбы.
Но эти исстрадавшиеся, иссохшие души жаждали чудес. И когда пошел слух,
что она исцелила кого-то, а другой предсказала, что сын жив, и вскоре
пришла весточка от него откуда-то из-под Харькова через партизан, - тут
вот Клава и решила: хватит, надо уходить.
Она поняла, что может еще что-то делать, но для этого надо избавиться
от личины, от навязанного ей Петровной образа святой великомученицы, от
религиозной подоплеки, от нимба, который претил ее душе.
Так начались долгие ее скитания из одного дома в другой, от одной семьи
к другой. Не просто спасение от гестаповцев, начиналось нечто иное -
осмысленность ее пребывания здесь, в этом фашистском тылу, среди
измученных лишениями и террором людей.
Теперь уже всех и не вспомнишь. Солдатки, вдовы, голодные ребятишки,
заснеженные хаты, где жизнь теплилась у печки, перед чугуном, в котором
парились, а то и варились бураки - сахарная свекла. Они нарезались малыми
ломтями, желтые, точно сливочное масло, заменяя хлеб, сахар, картошку,
мясо, - единственная еда тех голодных мест.

Клава переходила из одного поселка в другой, ее как бы передавали -
вернее, она сама выискивала те невидимые тропки, что петляли между
семьями.
Она являлась не агитировать, не странницей-проповедницей, она приходила
жить. Ей помогали. Ее укрывали, это всегда понимали, даже если об этом и
не говорилось ни слова. Она не была гостем. Она жила и старалась
поддерживать людей своей верой. Она говорила про Сталинград, иногда от
этого люди как бы приходили в себя, поднимались с лежанок, наводили в доме
порядок, мыли детей. Клава делилась надеждой, и от этого в ней самой
прибывало уверенности. Она знала, что где-то тут действует подполье, еще
Катя Анфимова рассказывала ей про партизан где-то неподалеку, чуть ли не в
этой же области. Но выйти на них никак не удавалось. И тем не менее
присутствие их делало ее сильнее. Она чувствовала себя как бы
уполномоченным, политруком, мобилизованным на работу среди гражданского
населения.
Впрочем, так и воспринимали ее: как человека, за которым что-то стоит,
какие-то силы.
После войны Клаве пришло письмо:
"Здравствуй, дорогая Катя, то есть Клавдия Денисовна!
Вот как будто я и не вам пишу, Клава. Как я рада, что ты прошла и со
своей дорогой крошкой вместе теперь! Я так беспокоилась за вас, утро,
вечер и ночь призывала имя твое, чтобы ты прошла благополучно к своему
ребенку. Я так боялась, чтобы ты не попала к тем извергам опять в плен.
Вспоминаю, как ты переживала в плену и у Петровны. Но я стесняюсь тебя
затронуть. Петровна все говорила, что тебя прислал Илья-пророк".
Письмо без конверта, сложенное треугольником, как многие другие письма
из той пачки, что сохранилась у Клавы Вилор.
"Ксения Алексеевна Пискунова" - по этой подписи вспомнилась старушка,
крепенькая такая, каленая, хотя по разговору еле слышная, к ней привела
Клаву Феня Жукова.
Весь день Ксения Алексеевна варила какие-то травки, коренья, томила из
них кашицу, пекла лепешки, кормила Клаву, ухаживала за ней, как за
дочерью. Все казалось ей, что собственная дочь ее в медсанбате, ранена и
попала в плен и так же измучена и истощена, как Клава.
Раны на ногах медленно затягивались. Это от нее, от Ксении Алексеевны,
Клава стала готовиться перейти линию фронта. Ксения Алексеевна наготовила
ей лепешек и накануне всю ночь молилась за благополучный исход. Утром
вместе с Феней пошла ее провожать.

7

Уже после освобождения выяснилось, что партизанка Вера Великая бежала.
Было интересно сравнить ее письмо с тем, что рассказала о себе Клава
Вилор.
"Однажды ночью меня и другую партизанку нашего отряда Шуру Стеблякову
толкнули в камеру N_3. Заговорив, мы узнали, что тут женщина.
Познакомились. Она была ранена в обе ноги в тридцати пяти километрах от
Сталинграда, политрук РККА Вилор Клавдия Денисовна. В тюрьме мы
сдружились. Вилор Клавдия вела себя прекрасно. Мы громко пели
революционные песни, вели себя вызывающе по отношению к полицейским и
немцам, называя их легавыми. Вилор К. вела себя как подлинная патриотка
нашей Родины, ненавидевшая немцев, и в этом ужасном застенке держалась
стойко, мужественно, гордо. Мы знали много друг о друге. Клава всегда
подбадривала, придавала нам силы своим спокойным голосом. Она научила нас
не унывать и научила бежать. И мы ее завет осуществили... С допросов Клава
возвращалась избитая, измученная... Но врагам не удавалось узнать от Клавы
ни слова полезного. Очень жаль нам было расставаться с нашей подругой. Ее
приговорили к расстрелу. Немцы ее звали комиссаром. Нас отправили в
концлагерь СД, будучи там, однажды я узнала от вновь прибывших, что 25
января 1943 года К.Вилор бежала. Я была рада, как за собственную жизнь...
20 февраля 1943 года, когда Красная Армия, наша освободительница, подошла
близко к городу Макеевка, немцы в панике бежали, захватив с собой мужчин,
а женщинам чудом удалось спастись. Я разыскала дочку К.Вилор Нелличку..."
Феня отправилась провожать ее дальше, через рудник, чтобы Клаву не
задержали. И действительно, там встретили их двое полицейских, потребовали
у Клавы документы; Феня сказала, что они из Чулковки; полицейские, которые
знали Феню, пропустили их. Когда полицаи скрылись, Феня распрощалась, и
Клава осталась одна.
Вечером она пришла в Мосино. Никто не согласился пустить ее
переночевать, она стучалась, просилась, прошла до дальнего хутора и
наконец забралась в скирду соломы. Она понятия не имела, что происходит на
фронтах: наступают наши, отступают, где проходит передний край, но слух
уже прошел, что немцы под Сталинградом разгромлены, уничтожены, что
Сталинград не только выстоял, но и победил. Туда, к Сталинграду, она и шла
и будет идти, ползти, пока душа шевелится.

И опять же я по себе помнил странную эту уверенность, с какой мы шли из
окружения к Ленинграду. Хлюпали по болотам, по ночным лесам, не оставались
ни в партизанских отрядах, ни в деревнях. Нам говорили, что Ленинград
взят, а мы только отмахивались. Таллин, Псков, Новгород, Луга - сколько
городов уже оставлено нашими и сколько еще предстояло оставить, но не
Ленинград, только не Ленинград. Это было чувство, иногда похожее на
заклинание, иногда на самовнушение: не может так быть, чтобы немцы
разгуливали по Ленинграду, невозможно это...
Утром пошла дальше - в Кутейниково. Шла целый день. Кругом копали
окопы. Останавливаться было опасно. По всем селам объявлен карантин:
свирепствовал сыпной тиф. Въезд и выезд были запрещены. Она не знала, как
ей пробраться в Кутейниково. На всякий случай пришла туда тогда, когда
стемнело. И опять никто не согласился дать ей ночлег. Боялись и немцев,
боялись и тифа.
Встретив на улице женщину, она, потеряв всякую осторожность, попросила
ее дать ночлег. Женщина осмотрела Клаву и, конечно, спросила:
- Ты что, военнопленная?
- Да.
И тогда она ее пустила, накормила, уложила спать. Рано утром в хату
вошли двое полицаев. Один из них - муж хозяйки. Случайно они нагрянули,
предупредила ли их хозяйка - так Клава и не узнала. Они сразу забрали
Клаву и направили в лагерь здесь же, в Кутейникове. Убежать отсюда
оказалось нетрудно. Вечером она перелезла через забор, ушла в степь.
Теперь она стала двигаться еще осторожнее. Направилась через кирпичный
завод к селу Ивановке. Ночевала ночью в степи в скирде. Где-то выли волки,
ревели моторы... Она закапывалась все глубже в солому. Утром еле
выбралась, дошла до Екатериновки. На окраине села ей повезло: пустили в
хату старики Штода. Старуха рассказала, как на прошлой неделе здесь
повесили четырех комсомольцев, посоветовала идти дальше, к ее дочери
Екатерине, в хутор Новопавловский, что под Репиховкой. Екатерина
обязательно примет и поможет устроиться куда-нибудь. Здесь же в любую
минуту могли зайти патрули.
Она слушала старуху сквозь забытье. Снова надо было куда-то идти, в
сторону, опять не к фронту, а силы кончаются. Снежная каша чавкала под
ногами, дороги ветвились, петляли, и, казалось, она обречена всю жизнь
брести и брести. В Репиховке, совсем обезножев, она постучалась в первую
же хату. Раны ее открылись. Дальше она не могла двигаться. Рассказала о
себе, что она медсестра, военнопленная. Это был дом Марфы Ивановны
Колосниковой. Марфа Ивановна предложила пожить у них. Семья была большая -
три сына, две дочери. Они хотели уйти в армию, эвакуироваться с нашими
войсками, но по дороге их колонну немцы отрезали, и они возвратились
домой.
После войны Клава получила такое письмо от одной из дочек:
Здравствуй, роскошная роза!
Здравствуй, прекрасный букет!
Здравствуй, любимая Клава!
Шлем тебе сердечный свой привет!!!
Клава, прилет горячий посылаем.
Целуем много-много раз.
Всего хорошею желаем
И не можем забыть о вас.
Далее это торжественное вступление сменяется сердечными словами:
"Приезжай к нам в гости, Клава. Без тебя не с кем посоветоваться.
Безродные мы теперь втроем - я, Шура и мама. А ребят нет: Андрюша с Ваней
в армии. Отца нашего не слышно, и не слышно брата Феди.
Клава, пожалуйста, не забывай нас.
Колесникова Мария Федоровна".
Колесниковым она призналась, кто она такая.
Она заметила, что люди, узнав, что она политрук, что она бежала из
тюрьмы, сперва пугались, потом многие смелели. Подобное признание налагало
на людей ответственность, они становились как бы соучастниками. Они ее
прятали, они ей помогали, следовательно, они что-то делали. Это было очень
важно здесь, в немецком тылу, - дать возможность людям что-то делать.
К Колесниковым приходила молодежь. Клава разучивала с ними песни,
фронтовые, а то и просто самодельные, высмеивающие фашистов и предателей.
В селе все это не могло остаться незамеченным. За ней стал следить
полицай, и она была вынуждена уйти на хутор Новопавловский.
Там Екатерина Штода помогла устроиться на работу к хуторянке Варваре
Вольвич. Муж ее воевал, а до войны работал директором совхоза. Она же, то
ли вынужденно, то ли по характеру своему, быстро приспособилась к немецким
властям, угощала их, оказывала им мелкие услуги и создала для себя
довольно сносные условия жизни.

Клава ходила обрабатывать ее поля - полола, окучивала, мотыжила. Но и
там, в поле, она старалась собирать вокруг себя молодежь, а потом и
старших селян и рассказывала им о подвиге Зои Космодемьянской, Лизы
Чайкиной, о капитане Гастелло, все то, что знала, весь тот политматериал,
с которым работала в армии, вернее - все те случаи, которые ей были
известны до плена. Ее слушали здесь иначе, чем в армии. В армии это
непосредственно как бы переходило в действие, укрепляло дух солдат, здесь
же повергало людей в задумчивость, в угрюмость, в тоску, у каждого
по-своему терзало совесть, требовало действия от мужчин, кто по тем или
иным причинам остался в тылу у немцев.
После Сталинграда немцы предприняли контрнаступление. В начале марта
они нанесли удар в районе Люботина, шестнадцатого марта вновь овладели
Харьковом, пошли на Белгород, захватили его, заявили, что цель их летней
кампании 1943 года - взятие Москвы. Их пропаганда старалась изо всех сил.
Постепенно установился обычай идти вместе с Клавой в поле. Ее даже
спрашивали, пойдет ли она, и если она шла, то хуторяне шли охотно. В поле
они были в безопасности, садились вокруг нее и слушали. Ее звали "ходячая
книга".
Не так-то много книг по истории она прочла, но оказалось, что биография
ее часто и по-разному связана с историей страны. Это было даже
поразительно - обнаруживать в своей жизни подобные связи. Дома у них - она
вспоминала - останавливался Буденный (она уже точно не помнила, с кем из
старших братьев он был связан), помнила она, как жил у них в доме Василий
Иванович Книга, бывал Литвиненко, а потом и Апанасенко. Это все были
легендарные герои гражданской войны, которых помнили и здесь. Два ее
старших брата организовали в те годы партизанские отряды на Ставрополье.
В доме хранили оружие красных, знамена. Все это было для нее когда-то
само собой разумеющимся, и вдруг она обнаружила, что это, знакомое ей с
детства, звучит как история, которая волнует людей. Оказалось, что
материал можно черпать не из книг, а из своих воспоминаний, в жизни ее
семьи тоже отразилась История. Рассказывала Клава и про комсомольскую
ячейку, которую создали ее братья, - первую в их селе Дивном комсомольскую
организацию. Про то, как белогвардейцы посадили ее мать за содействие
красным, потом собрали все село, решив публично ее повесить. И дальше, как
селяне подняли шум, вмешался священник, отец Ипатий, и в конце концов ее
освободили. Тут же она рассказывала и про подвиг Зои Космодемьянской, не
потому, что она его знала так хорошо, - наоборот, она его знала лишь из
газет, - но потому, что в судьбе Зои было что-то сравнимое с ее
собственной судьбой, и она раскрашивала, расцвечивала эту историю,
вкладывая в нее собственные переживания, отдавая Зое свои муки и страхи,
наделяла ее своей болью.
Хуторяне работали за нее в поле, приносили поесть, попрекали хозяйку:
"Тоби, Варька, соромно людыну мучаты. Вона, бачишь, яка хвора".
Местные полицаи, Спиридон и Степан Штода, решили было повести ее в
жандармерию, в село Екатериновку. Хуторяне стали отговаривать их: "Ну шо
вона вам зробыла?.." Она прикинулась, что совсем обезножела, везти ее было
не на чем, и до поры до времени ее оставили в покое. Но она понимала, что
все это до случая.
Она выбрала из молодых ребят троих, самых активных, договорилась с ними
перейти линию фронта. Тайком собрались и отправились.
По дороге, не доходя до Матвеева Кургана, наскочили на минное поле.
Один, самый молоденький хлопчик, подорвался, другие были задержаны, а
Клава случайно выскользнула, скрылась.
Неудача подкосила ее, и крепко. Со всех сторон она была виновата: и в
гибели того хлопчика, и в судьбе тех, которых схватили, угнали в Германию.
И то, что сама она осталась при этом невредима... Увлечь сумела, провести
не смогла.
А они ей поверили: как же, военная, догадывались, что офицер Красной
Армии, ей тут все верили, каждое ее слово ловили.
Но что она могла обещать? Фронты с апреля перешли к обороне. Все ее
надежды на быстрое, безостановочное наступление наших войск не
оправдались. И силы ее иссякали, она не знала, дотянет ли.
Начинался третий год войны. Был июнь, лето стояло ветреное, легкое, с
быстрыми дождями. Некошеные одичалые травы поднялись высоко, цвели не
виданные раньше в этих краях цветы, с белым влажным тычком посреди маковых
лепестков. Тычки были похожи на пальцы, указывающие на небо.
Целыми днями она лежала в степи. Не было ни сил, ни желания что-то
делать, идти, говорить. Да и что она могла сделать? Все потеряло смысл. На
что надеяться? Скитаться по хуторам, пока не изловят и не отвезут в
Сталине? Прятаться, спасая свою шкуру? Подвергать других людей опасности?

Надоело видеть страх, рабство.
Где-то под Харьковом действовали партизаны, там воевали, но туда не
добраться, - и мечтать нечего с ее-то ногами.
Из пяток у нее сочился гной, большой палец на руке не заживал, там была
гниющая рана. Ноги опухли. Нарывы, вши... Кому она нужна такая - ни
подпольщикам, ни партизанам, ни себе самой, - всем обуза. Выходит, только
немцам она нужна - для расстрела.
И людям, что шли к ней за утешением, она теперь не находила что
сказать. Она пряталась ото всех. Что-то хрустнуло у нее внутри. У самых
сильных вдруг рвется душевная струна, гаснет свет, и тот источник, что
питает душу стойкостью, неизвестно почему иссякает.
Люба Ятченко не оставляла ее, приходила в степь, подкармливала; глядя
на нее, Клава не могла понять: откуда это Люба находит в себе силы жить.
Откуда находят силы Колесниковы, Зацепины, Алексины - терпеть голод,
видеть, как мучаются их детишки. Зачем жить среди этого нескончаемого
унижения, бессловесности, голодухи, издевательств? Для чего?
Как будто такая жалкая жизнь имеет какой-то смысл или цель. Ради чего
ей, Клаве Вилор, терпеть эти мучительные боли, страдания своего тела? Чего
ради? В тюрьме она знала, что отвечать полицаю, предателю Виктору. Теперь
же, на воле, в открытой степи, она была бессильна перед обступившими ее
вопросами. Для чего страдать, тянуть эту лямку, цепляться за каждый день?
Все, что привязывало ее к жизни, все разом отпало, показалось
незначительным, нестоящим, она смотрела в это небо, что раскинулось над
ней в своей вечной невозмутимой красе, безразличное к железному гулу
самолетов. Летели бомбардировщики. Земля сжималась, все живое затаивалось,
но само небо было как в детстве.
И запахи были из детства, и пчелы. Казалось, что она сейчас вскочит
девочкой, в коротеньком платьице, побежит домой, подпрыгивая и напевая.
Почему она прячется? На своей земле, под своим небом? Как все это
получилось? Как фашисты очутились здесь, в середине России, в ее степях? И
отчего она, Клава Вилор, живет под чужим именем, перестала быть собой, от
себя самой прячется?
Она задавала себе те самые вопросы, какими осаждали ее хуторяне. Что же
она отвечала им? Она пробовала вспомнить и не могла. Какие-то - для них -
она находила слова, для себя же слов не было.
Она всегда умела ответить колхозникам про отступление, про неудачи
наших войск, приводила причины, находила оправдания, объяснения.
Впервые она сама себе задавала вопросы, без оглядки, напрямую.
Внутреннее чутье подсказывало, что мысли эти ослабляют ее, они не
нужны, они разрушают ее волю. Другому, может, это и полезно, ей же не
стоит копаться в себе, пробовать отвечать на эти вопросы.
Грязная, немощная, в рваном своем сарафане, лежала она среди цветущего
душистого травостоя. Не хотелось приводить себя в порядок. Не было ни
жалости к себе, ни отвращения. Она бесчувственно смотрела, как по ней
ползают вши и какие-то маленькие черные муравьи. Изредка облачком
наплывала мысль о дочке и таяла. Ничего не оставалось в душе онемелой,
опрокинутой, как это пустое, обманное небо.
Если бы у нее хватило сил покончить с собой! Она надеялась, что жизнь
сама уйдет из ее измученного, уже не желающего существовать тела.
- Неужели вам не хотелось узнать про победу?
- Хотелось.
- Так как же вы... Это же сорок третий год, когда война вошла в полную
ярость. У нас, например, каждый мечтал добраться до Берлина, хоть глазком
одним взглянуть на конец войны, а там уж, пожалуйста.
Клавдия Денисовна смотрит на меня с удивлением.
- Действительно... Я ведь тоже...
Она не может сейчас объяснить себя тогдашнюю. И я тоже не в силах
понять отчаянья той Клавы Вилор. Если бы еще в сорок первом году, при
отступлении, а то в сорок третьем, после Сталинграда.
Мы вместе с ней пытаемся разгадать, каким образом она вышла,
выкарабкалась из того состояния. Мы занимаемся разбором ее поведения, и
она готова осудить свое малодушие, вернее, свою тогдашнюю ограниченность.
Но ведь она так была оторвана, так мало знала... Незаметно она старается
как-то оправдать себя, приукрасить наивные свои понятия, скрыть,
приуменьшить свои заблуждения. Я останавливаю ее. Мне не нужны ее
поправки, они мешают видеть, какой она была. Мы много поняли и узнали за
эти десятилетия и невольно переносим свой опыт в те военные годы. Мы видим
себя умными, дерзкими, критически мыслящими лейтенантами, знающими, кто
чего стоит, и как кончится война, и как надо наступать, понимающими
значение Сталинграда и замыслы наших маршалов.
Но мне дорога та Клава Вилор и в своей слабости и отчаянии, и в
жестокости и безоглядности.
Через нее я восстанавливал и какие-то собственные черты. Какими были
мы, танкисты третьего полка тяжелых танков, и солдаты второго укрепрайона.

Каким был мой комиссар Медведев.
Может, помогло Клаве Вилор выкарабкаться из отчаянья то, что кажется
нам сегодня нетерпимостью, прямолинейностью.
А может, подействовали речи Любы Ятченко про силу советского народа и
обреченность фашизма, о превосходстве наших идей, о возрастающем упорстве
и мастерстве Красной Армии.
Люба по-своему, погрубее, попроще пересказывала Клаве Вилор ее
собственные доводы и примеры. Клава с трудом узнавала их. Они возвращались
усиленные, окрепшие от повторов. Было там много общих слов, так что
становилось совестно, и непонятно было, почему они действовали, но и
добавлены были раздумья, накопленные долгими ночами матерей и солдаток.
Вероятнее, все-таки сыграло тут другое - Клаву разыскали комсомольцы
Иван Колесников и Николай Ятченко. Их вызвали на регистрацию: то ли рыть
окопы, то ли собирались отправить в Германию. Они пришли к Клаве за
советом. Им не было дела до ее уныния, до ее болей. И это было правильно.
Они хотели знать, что делать. Они даже не совета ждали, а указания. Клава
прикинула и так, и этак, предложила им скрыться, уйти в степь. Она сама
ушла с ними подальше, несколько дней пряталась в посевах подсолнуха.
И наступило обновление. Проще всего объяснить это, как выражались в
старину: "На нее снизошло". Туманно и вместе с тем определенно. Потому
что, бывает, после долгих терзаний, сомнений, поисков вдруг каким-то
толчком открывается, приходит то, что называют прозрением, причем чаще
всего самое что ни на есть простое, вроде очевидное понимание, стыдно, как
это раньше не подумалось, такое само собой разумеющееся, единственное.
Дело ее ясно определилось. Отныне она шла с хутора на хутор не
странницей в поисках приюта, не беглянкой... Какое ж это было дело? Что
она могла - бездомная, калека, преследуемая, живущая под постоянной
угрозой быть выданной, схваченной?..
Могла беседовать с людьми, рассказывать про Сталинград, про фашистские
лагеря. Могла утешать людей, советовать, укреплять их дух. Все это она уже
делала. При каждом удобном случае старалась делать; теперь же, вернувшись
из степи, она утвердилась в этом как в своем прямом назначении. Словно бы
она для этого здесь находилась.
Но было и другое. Она могла не только подбадривать, она должна была и
тревожить, спрашивать с людей, не только утешать, но и взывать к их
совести. Она не сторонилась ненадежных, малодушных. Она шла к ним и
предупреждала, чтобы они не помогали немцам. Она тревожила, даже угрожала.
Она строго допрашивала, она стыдила. Можно было подумать, что она являлась
как представитель, как специально посланная, засланная, уполномоченная.
Она предлагала прекратить всякую помощь немцам. Скоро, имейте в виду,
очень скоро придется за эту помощь, за пособничество ответить! Придут наши
и спросят.
Зайдя к своей хозяйке Варваре, она застала ее за шитьем немецкого
мундира.
- Зачем вы это делаете? Какая нужда вам? - допытывалась Клава. - Вы
что, голодная сидите? Разве вас немцы заставляют?
- Вот именно заставляют, - сказала хозяйка.
- Ничего подобного. Вы сами взялись. Я вас предупреждаю: пока не
поздно, отдайте им обратно.
- Что значит - "не поздно"? Да ты кто? Какое твое дело?
- А то, что вас будут считать фашистской прислужницей. Как вы станете
оправдываться? Хотя бы - перед мужем? Он же у вас коммунист. Думаете, он
вам простит?
Хозяйка кричала, гнала ее, плакала. Вернуть немцам "фрицевки" она не
решалась, но и Клавы боялась. Казалось - чего проще отделаться от Клавы:
стоило шепнуть кое-кому, и в тот же день ее забрали бы в гестапо, она
исчезла бы навсегда. Толкни ее - она упадет, такая слабая, чего ее
бояться, стукни - и не встанет... Однако это ничего бы не изменило. В
том-то и сила ее была, и все это чувствовали. Она была не она, не Клава
Вилор, или Катя, как называлась она в тех местах, она была всего лишь
напоминание о долге. Ее воспринимали как нечто почти безликое, почти
служебное, вестник, голос предостережения.
Она приходила к женщинам, которые работали при немецких столовых,
прачечных, госпиталях, на дорогах, в мастерских, требовала саботировать,
предлагала не выходить на работу. Некоторые соглашались, другие уступали,
устрашенные ее угрозами, третьи возмущались, кричали ей: а кто детей
кормить будет? Она? Лозунгами их не накормишь. И листовку им не сваришь.
Детям каждый день что-то надо жевать. Сама-то она небось чужой милостью
кормится, не от Красной Армии довольствие получает.
Ее не щадили. Она понимала безвыходность их жизни, но глухо стояла на
своем: нельзя работать на немцев. А дети? Как быть с детьми, со стариками,
они, что же, должны помереть? Да, лучше помереть, издохнуть... Как же она
может, мать она или изверг? А как они могут: ведь дети подрастут, им
скажут - вот чем мать ваша занималась в войну, - так они вас проклянут,
будут стыдиться.

Случалось, что ее ругали, гнали, а она твердила и твердила свое. У нее
не было тогда еще никаких связей, одиночество в этих незнакомых ей местах
угнетало ее, и все же она продолжала действовать безжалостно, уверенная в
своей миссии.
- Что-то тут не так, - говорит Клавдия Денисовна.
- Давайте исправим.
- По фактам все правильно, а вот... Неужели я не считалась ни с чем?
- Я ведь иду по вашим записям, которые вы делали спустя два года после
войны. Есть еще ваши объяснения для парткомиссии, есть материалы проверки.
- Что ж, я и детей не жалела?
- Может, и жалели, а все равно требовали.
- Даже не верится.
- Это всегда так. Легче понять другого, чем самого себя. Вам кажется,
что вы были не такая, но, может, это потому, что вы изменились, а та Клава
Вилор осталась прежней.
- Скажите, разве так может быть, чтобы тогда было правильно, честно, а
теперь за то же самое неловко?
- У меня так было.
- Может, мы все же тут насочиняли, может, вы от себя прибавили?
Я старался излагать факты, не оценивая их от себя, не делая выводов, не
рассуждая о поступках моей героини, я ничего не сочинял, хотя ничего
плохого нет в этом слове, литература - это всегда сочинение,
сочинительство. Но по крайней мере я пробовал свести тут сочинительство на
нет, как мог - вытравляя, вычеркивая. Полностью отстраниться я не мог.
С какого-то предела характер стал рассыпаться на факты, даты,
поступки... Я перестал понимать своего героя. Чтобы понять, я должен был
додумать, совместить, придумать - значит, все-таки сочинить, со-чинить.
Узнать было не у кого. От той военной поры у каждого сохранилась своя
Клава Вилор, малая часть ее истории.
Мало-помалу она все же продвигалась ближе к фронту.
Шла от хутора к хутору, из села в село. Повсюду оставляла записки с
адресами родных, чтобы в случае гибели сообщили о ней.
В селе Марфинка, уже Ростовской области, поселилась, совершенно
случайно, как это всегда бывало, у Муратовой. Жила Муратова с тремя детьми
в сенях своей горелой хаты, которую сожгли за то, что Марфа Семеновна
Муратова прятала военнопленных. Еды не было, дети были такие слабенькие,
что ходили, опираясь на палочки. Клава посоветовалась с Марфой Семеновной
и пошла проситься на работу к местному врачу Погребной, в больницу.
Амбулатория и больница обслуживали местное население и существовали за
счет тех продуктов, какими расплачивались пациенты.
Клава выдала себя за медсестру. Вид у нее был ужасный - рваный сарафан,
босые распухшие ноги забинтованы солдатскими обмотками.
- Я военнопленная. Медсестра. Помогите мне. Дайте мне работу.
Погребная вежливо отказала, посоветовала идти в тыл, там устроиться
легче. Здесь, в прифронтовой полосе, немцы придираются, проверяют...
- Мне нужна работа у вас, - повторила Клава, глядя ей прямо в глаза.
Значительно и твердо сказала, что в тыл не пойдет, там ей делать
нечего, ей необходимо быть здесь. Понятно?
В кабинете врача находились медсестры, все смотрели с опаской на эту
оборванную просительницу с мрачно горящими глазами.
Погребная стала пояснять, что штатные места все заполнены, показывала
какие-то бумаги, Клава отодвинула их, сказала, что ей необходимо
поговорить с Погребной наедине, что она придет к ней вечером. Она
заставила дать адрес, именно заставила, пользуясь тем, что ее боятся.
Какая-то гипнотическая сила росла в ней.
Конечно, риск был. Погребная могла пожаловаться полицаям, вечером Клаву
ожидала бы засада. Почему-то, однако, ей все сходило, ее не выдавали, чем
требовательнее она держалась, тем надежнее она себя чувствовала.
Красная Армия наступала, самолеты сбрасывали листовки, сообщая, что
наступление на Курском и Белгородском направлениях будет продолжаться,
пока полностью не изгонят оккупантов. Ощущение приближающихся наших
охраняло ее.
Придя к Погребной, она попросила удалить детей и рассказала Софье
Алексеевне все про себя, вплоть до того, что сбежала из гестапо, хочет
перейти к своим, просит дать ей работу, чтобы пережить это время, а как
будет возможность, она перейдет фронт.
Она говорила ровно, без всякой интонации, словно диктуя. Погребная не
собиралась уступать. Она твердо стояла на своем. Вовсе не за себя она
боялась. Как врач она прежде всего отвечала за больных в своей больнице,
она не имела права подвергать их опасности, нанимая беглого политрука,
которого ищет гестапо. Пострадал бы, несомненно, и лечебный персонал -
медсестры, санитарки; есть, наконец, у нее, у Погребной, дети, о них она
должна думать.

У Погребной было много доводов, и все же она поддалась, против своей
воли, против всякой логики. Согласилась взять медсестрой без оплаты,
давать ей хлеб, яйца, огурцы, что получают от пациентов. Условие она
поставила одно: не заниматься агитацией среди больных. Категорически.
Чтобы не навлечь репрессий на персонал.
Клава обещала. Она согласилась охотно, мечтая лишь о том, как бы
прокормиться и прокормить детей Марфы Семеновны. Легкое это условие
оказалось, как ни странно, самым трудным. Для нее, для Клавдии Вилор. Она
подсаживалась к больным, прежде всего мужчинам, и не могла удержаться,
чтобы не прочесть им очередную листовку, прикидывая с ними, когда наши
войска войдут в Марфинку: то ли в конце августа, то ли в начале сентября.
Некоторые ей не верили. Она спорила, убеждала. Вскоре об этих разговорах
стало известно.
Погребную вызвали в гестапо, расспрашивали про Клаву. Она вернулась
бледная, напуганная, однако Клавы не выдала. Это был поступок. Она
исполнилась самоуважения. Неприятности, которые Клава доставляла людям,
все же окупались. Погребная потребовала немедленно прекратить разговоры с
больными. Клава обещала, и опять у нее сорвалось. Тогда Погребная
предложила покинуть больницу. Вот это Клава отказалась сделать. Софья
Алексеевна Погребная не знала, как поступить. Прибегнуть к помощи властей
- означало предать, донести, этого она не могла, но и рисковать больше она
не имела права. Она требовала, она просила, умоляла Клаву ради своих
детей. Непреклонность Клавы возмущала Погребную: ведь здесь же не на
немцев работают, здесь лечат своих, русских людей, - какое же оправдание
есть у Клавы так жестоко вести себя? Право войны, отвечала Клава, на войне
ничего нельзя жалеть для победы, ничего, все для победы, все!
Погребная заплакала. Наверное, она ненавидела Клаву в тот миг за
бесчеловечность, и, вероятно, ее можно было ненавидеть. Но впоследствии
Погребная всегда вспоминала о ней с уважением. Видимо, какой-то последней
черты справедливости Клавдия Вилор все же не переступала.
Спустя несколько месяцев после прихода наших войск Софья Алексеевна
прислала Клаве такое письмо:
"Добрый день, милая Клавдия Денисовна! Посылаю Вам характеристику, как
бывшей сотруднице моей, медсестре русского лазарета.
Когда нас немцы выслали с Марфинки, я со своей сестрой ушла к
родственникам, и, как только советские войска вошли, я сейчас же послала
письмо командиру, в котором сообщала о Вас и просила оказать Вам помощь...
Меня интересует, нашел ли он Вас... Итак, я до сего времени не могу забыть
тех страшных ужасов, какие мы пережили в период оккупации. Никак не
верится, что остались живы. Я очень рада, что Вы живы и дочь Ваша жива и
здорова... Мой муж погиб в бою за социалистическую Родину в ноябре 1942
года и похоронен в г.Сочи, брат тоже убит. Единственное утешение, что
Красная Армия быстро движется вперед. Работаю врачом в районной
амбулатории.
Всего Вам наилучшего. Погребная".
Все же Клава ушла из лазарета. Сама. Во время ночного дежурства надо
было сделать укол больной. Клава не сумела это сделать. Больная умерла.
Медсестры обвинили Клаву в этой смерти. Погребная защитила ее, заявив, что
больную нельзя было спасти. После этого Клава решила уйти.
Все три медсестры ее не любили. Вместо ухода за больными они напропалую
гуляли с немецкими офицерами. Посреди дня за ними приезжали на машинах, на
мотоциклах. Никакие Клавины уговоры не действовали.
"Мы не с немцами гуляем, а с мужиками, - говорили они. - Вреда никому,
а нам польза".
"Наше дело молодое, - говорили они, - незамужнее. Мы тебя не трогаем, и
ты нас не зацепляй".
"Завидуешь? - говорили они. - На тебя, такую, конечно, не польстятся".
А у одной из них образовалась настоящая любовь с немецким капитаном.
Ничего подобного Клава принять не могла, называя их последними тварями,
грозила, ругала, и опять же девки эти, не любя ее, понимали ее ненависть,
не каялись, но и не мстили ей. И когда Клава уходила, по-своему хотели
помочь, устроить ее в немецкий госпиталь, где дадут паек, по крайней мере
она спасется от голода. Обещали рекомендовать ее через своих дружков.
Нервы у Клавы не выдержали. Кажется, впервые за время своих мытарств
она сорвалась. Затопала ногами, исступленно закричала, подняв кулаки:
"Побираться пойду, издохну, а фашистскую сволочь лечить не буду! Стрелять
их, а не лечить! Стрелять всех фашистов, душить, и раненых душить буду!"
Вопила на весь лазарет и такое, что за годы оккупации разучились
произносить даже шепотом.
Голос ее гремел, вырывался в распахнутые окна, на улицу, запруженную
военными грузовиками.
В кабинете врача все заткнули уши, зажмурились, не зная, что делать с
этой бешеной. Испуг окружающих подхлестывал Клаву. Вкус слов запретных,
потаенных опьянял. Она кричала, наслаждаясь своей, пусть минутной,
безоглядной свободой. И злорадство владело ею, и торжество.

- Прекратите! Иначе я сообщу про вас в комендатуру, - сказала старшая
сестра. - Вас не просто заберут. Вы понимаете это?
- Еще бы! Да только вы не сообщите.
- Это почему же?
Клава вдруг успокоилась, посмотрела на нее с жалостью:
- А как вы тогда жить будете?
Она знала, что втайне они ненавидят фашизм. Ей хотелось вызвать эту
ненависть наружу. Хотя бы тем, чтобы заставить думать о будущем, том
будущем, которое надвигалось вместе с грохотом бомбежек, с надеждой, с
освобождением, справедливостью, возмездием.
Папка, набитая письмами, справками, характеристиками, отзывами.
Часть из них - документы, которые Клавдия Денисовна вынуждена была
собирать в 1948-1949 годах, когда ее исключили из партии и она писала
протесты в парткомиссию, в ЦК, собирала материалы, свидетельства, чтобы
как-то опровергнуть нелепую формулировку обвинения: "...недостойное
поведение тов.Вилор, которое выразилось в том, что сообщила в гестапо свою
принадлежность к партии и службу в Красной Армии".
Ее товарищи возмущались несправедливостью, протестовали смело, писали:
"Как коммунист заявляю, что с т.Вилор поступили жестоко, исключив ее из
партии, тогда как она заслуживает награды и уважения за свой подвиг".
Вера Великая писала:
"Вилор К.Д. достойна высокой правительственной награды: она проливала
кровь за Родину, вела себя всегда как настоящий коммунист, политрук".
Вместо наград были письма людей, с которыми она встречалась в долгой
своей одиссее. Письма стали приходить сразу после освобождения Донбасса,
они и ныне - как дорогая награда, может, самая дорогая. Подписаны они уже
знакомыми нам именами, но иногда и неизвестными, теми, про кого Клава
забыла упомянуть, а то и просто случайными знакомцами, которым врезалась в
память эта женщина.
Больше всего писем деревенских, на тетрадных листках, разлинованных
карандашом, сложенных треугольником, коряво написанных, полуграмотно,
тесно, чтобы каждое местечко заполнить.
Каким-то образом узнавали, что она спаслась. И сама она разыскивала
своих спасителей. Долго еще прибывали те записочки... Иногда приходили и
такие письма:
"Здравствуйте, Клавдия Денисовна! Может быть. Вам покажется странным,
кто пишет Вам это письмо. Может быть, Вы хорошо помните мою мать, которая
помогла Вам выйти из немецкого тыла, - это Ксения Алексеевна Пискунова.
Да, хорошая у меня старуха; видимо, спасая Вас, она думала, что спасает
меня, так как я была, в тяжелые дни для Родины, на фронте медиком и была
тоже под Шахтинском, и под Изюмом, и под Барвенковом..."
А Клава тоже слала свои бумаги по многим адресам:
"Председателю Анастасиевского райисполкома.
Прошу оказать помощь семье военнослужащего, проживающего в селе
Марфинка, колхоз им.Луначарского, Муратовой Марфе Семеновне.
В 1943 году, сбежав из гестапо, я пришла в Марфинку с целью соединиться
с нашими передовыми частями. Меня приютила, поддержала, сохранила мою
жизнь Муратова М.С., которая знала, кто я есть... Кроме меня, она, рискуя
собою и своими детьми, сохранила жизнь многим военнопленным... В настоящее
время Муратова М.С. находится в крайне тяжелом материальном положении. У
нее нет жилья, она остро нуждается материально. Узнав об этом, я не могу
ограничиться молчанием...
К.Д.Вилор".
Это была та самая Марфа Семеновна Муратова, которая спасла до Клавы,
как потом выяснилось, двенадцать советских военнопленных. Клава была
тринадцатая.
К Муратовой и возвратилась Клава из лазарета.
Возвратилась в голод. Не позволяла себе взять ни кусочка у голодающей
семьи. С утра уходила из дома в поисках работы. Однажды она попала к
Цапиной, которая имела большой фруктовый сад. Клава нанялась работать в
саду без всякой оплаты, лишь бы разрешали есть яблоки. Вечером она
возвращалась к Муратовым, напихав за пазуху опадыши. По ночам вместе с
детьми тащила по полям тачку, выкапывала бураки и везла их домой. Четыре
свеклы в день на пять человек. Вот чем поддерживали жизнь в те времена.
Муратова выдавала ее за сестру Екатерину, которая действительно у нее
была и жила в Таганроге. Впрочем, немцы не обращали внимания на это
измученное, оборванное существо, ее почти не замечали, как не замечали
старух побирушек, богомолок.

У Муратовой она познакомилась с танкистом по имени Дмитрий и получила
от него задание узнать, где тут, в Марфинке или в Синявке, склад
боеприпасов. Полученные сведения он должен был куда-то передать по рации.
До сих пор она, кроме имени, ничего больше не знает об этом советском
разведчике.
Это было за несколько дней до прихода наших войск. Клавдия Вилор
выполняла его поручение, наконец-то она занималась тем, чем занимались
партизаны, народные мстители, тысячи патриотов в немецком тылу.
Много новых имен, судеб, историй снова возникает в ее рассказах, но
этот поворот открывает следующее повествование, связанное с отступлением
немцев, приходом нашей 28-й армии и с тем, как Клавдия Вилор возвращала
себе свое единственное заработанное в войну звание - политрук...
Из этой новой ее жизни, может, надо сказать про то, как наши самолеты
бомбили Марфинку и Синявку, и прежде всего склады боеприпасов, которые
разведала Клава. Склады были взорваны в Анастасьевке, в Селезневке и
большой склад во фруктовом саду у Цапиной. Пожар охватил всю Синявку.
Рвались снаряды, горели машины, дома. Клава плясала от радости, не видя,
не слыша, как Марфа Семеновна плачет, жалея родную деревню и своих
односельчан.
В семье Колосниковых, которую она посещала, за эти два с лишним года
оккупации подросли младшие сыновья, вошли в призывной возраст и жаждали
что-то делать, идти в партизаны, воевать, потому что им стыдно было ждать,
пока их освободит Красная Армия. Фронт приближался, нетерпение их
возрастало. Клава успокаивала их - войны еще хватит на их долю. Немцы
угоняли население, она уговаривала прятаться, днем с соседями уходила
подальше от чужих глаз, в камыши.
"Обстановка в зоне Синявки заставила командира немецкой части собрать
всех немцев и добровольцев русских и объявить район на осадном положении с
круглосуточной усиленной охраной, боясь, что большевики могут сбросить
десант.
Когда я узнала об этом распоряжении, я была вне себя, я все думала, что
можно сделать для того, чтобы как можно больше насолить этим фашистским
гадам. Знала, что командир немецкой части вовсе не подозревает, что во мне
- грязной, завшивленной - народный мститель".
Это - из ее записей, сделанных после войны. Народный мститель - она
присвоила себе это звание, оно нравилось ей, оно отвечало самым
сокровенным ее чувствам.
"Привет в Ставрополь с моего дома!!!
Здравствуй, дорогая и много раз уважаемая Клавочка!
Посылаю я тебе свой пламенный чистосердечный привет и желаю тебе
наилучших успехов в твоей жизни, и жму я тебе и твоей дочери правые ручки.
Дорогая Клавочка, мы тебя дожидаем каждый месяц в гости, а тебя все нет и
нет, и не знаю я, когда ты уже приедешь, приезжай побыстрее... От Андрюши
писем нет и нет. От папы и Феди писем нет. Клавочка, я как вспомню те дни,
когда ты была у нас и ты пела нам песни, а мы слушали и волновались, так и
сейчас сердце болит. И все вспоминаю свои и твои переживания и все, что мы
пережили и говорили "отомстим". Клава, одних твоих врагов нет, Спиридона
не слышно, где он, а про других я говорю всем, что вот скоро ты приедешь и
отомстишь тому, кто за шкуру людей губил. Мы работаем и часто вспоминаем
тебя в поле..."
Долго еще после войны ждали ее по хуторам и шахтерским поселкам во
многих семьях. Ей бы надо было поехать. Если бы не дочь, не работа, не
дела, связанные с исключением, а потом с восстановлением в партии, и если
бы не болезнь...
Она была нужна. Ждали, что она приедет. Кого-то поддержит, утешит, с
кого-то взыщет, кому-то подскажет, поможет.
Сохранились только эти письма, по ним можно восстановить ее переходы из
семьи в семью, надежды, которые она оставляла, безверие, уныние, которые
она исцеляла.
Каждый человек, каждая семья, хутор знал только часть ее истории, малую
часть, связанную с ними, и лишь из писем, из воспоминаний, из материалов
проверки восстанавливается нескончаемый путь этой изглоданной мучениями и
ранами женщины. Босая, голодная, возникала она внезапно на пороге хаты,
приведенная кем-нибудь, а чаще одна, неулыбчивая, со строгим
иконописно-темным лицом. Исчезала на заре, в туманном холодке, в дорожной
пыли или в снежной волчьей ночи. В памяти на годы оставался ее след,
покрывался легендой. Считали, что она была кем-то послана. У нее была
особая должность - советчицы, укорительницы, утешительницы. Она слушала.
Она понуждала думать, верить. Она была как бы подразделением наших войск -
не партизаном, не диверсантом, скорее всего, именно политруком. В
сущности, она не сменила свою специальность: в рваном сарафане, без знаков
различия, без аттестата и жалованья, она продолжала свою службу. Одним она
внушала страх, другим - уверенность, третьим напоминала о долге.

Людям запомнилась она по-разному - как отчаянная, как суровая, как
добрая, как неунывающая. Сохранилась, например, записочка: "Этот конверт
исторический. Я его хранила восемь лет. Адрес мне продиктовала живая,
веселая Клава. Если она жива, здорова, пусть она мне напишет по адресу..."
Значит, была и такая - веселая. Плакать она разучилась, оставалось одно
- смеяться.
Внешний облик ее, черты лица, глаза, движения - все то, что составляет
наружность, - забывались быстро. Ее не успевали рассмотреть. В ее облике
не было ее самой, соответствия. Так в блокадном Ленинграде ничего нельзя
было разглядеть в черно-копотных обмороженных лицах женщин, голод
превращал их всех в одинаковых старообразных, укутанных блокадников, где
не отличить было ни возраста, ни красоты, память удерживала нечто общее,
образ умирания и стойкости, предел человеческих мук и мужества.
Вера Великая писала ей: "Большое спасибо за фото, мне кажется, что я бы
тебя сейчас не узнала".
Вера всматривалась в ее фотографию, совмещая это изображение с тем
внутренним портретом, с тем характером Клавы, какой запомнился по
полутемной камере.
"Бедная Клава! Сколько горя пришлось перенести тебе. Я думала, что
теперь все будет обстоять прекрасно, но эта болезнь..." - писала Катя
Анфимова.
Они воспринимали это как несправедливость. Они были разочарованы. Они
так верили, что после Победы ее ждет счастье, спокойная жизнь, слава,
нечто райское, недаром же она столько выстрадала. Кто же как не она должен
быть вознагражден? Вместо этого, на нее обрушились новые невзгоды. Война
не отпускала ее. Появились приступы, если по-народному, падучей: она
теряла сознание, падала, билась об пол. У нее были отбиты почки, она
страдала реактивным неврозом. Недуги накинулись на нее. Окончательно
подкосило ее еще исключение из партии в 1946 году.
Оказалось, что Клава Вилор вовсе не железная, не легендарно неуязвимая,
что она из того же мира, где живут и Колесниковы, и Алексеевы, и Муратова,
что и с ней могут обращаться не по заслугам, и она может быть слабой,
обиженной, беспомощной.
Большинство ничего не узнало про ее беды. Они по-прежнему звали ее,
ждали ее приезда. Она, как могла; скрывала свои неприятности. Не нужно,
чтобы люди узнали про партийные ее дела. Не полезно. Тем более что должны
были разобраться, все равно ее восстановят. Она хотела оставаться почти
для всех, кто ее скрывал, кормил, спасал, счастливой, сильной. Пыталась
казаться такой, какой они мечтали ее видеть: соответствовать. Пусть им
будет приятно, что их усилия не пропали даром. Люди ведь больше всего
любят тех, кому они сделали добро. Через Клаву Вилор многие из них
приобщились к Победе, чувствовали какое-то оправдание своей жизни в
оккупации, хоть в чем-то были сопричастны народной борьбе.
Клава рассылала письма, направляла ходатайства. На фотографиях, которые
она посылала, рядом с ней были ее найденная дочь и муж-полковник. Она
снова вышла замуж, все трое красивые, веселые - вполне счастливая семья. В
конце концов, спустя десять лет, в 1956 году, когда ее восстановили в
партии, все так и получилось, пришло в соответствие. Отпечатки прошлого
сейчас в ее жизни еле заметны, остались малозаметные тюремные привычки.
Например, она все время считает. Шагая по комнате, считает шаги. Считает
ступени, поднимаясь по лестнице. Покупая, считает мандарины, считает
пирожки, считает дни и часы.
Она не может смотреть фильмов о войне.
За исключением таких мелочей, это энергичная, деятельная женщина,
которая воспитывает внучек, ведет хозяйство, принимает гостей. Никто из
соседей, из нынешних знакомых не подозревает всего того, что с ней было.
Да и близкие не знают подробностей.
Изредка, ночью, вдруг откуда-то из, казалось бы, наглухо запертых
тайников вырывается не то стон, не то видение. Ров под Сталине,
заполненный мертвецами. Машины привозят и сбрасывают погибших
военнопленных. Тех, кто умер от ран, от голода. Многие еще живы, они
шевелятся, когда немцы аккуратно посыпают ров хлоркой. Клава никак не
может проснуться, она все стоит и стоит перед рвом, и к ней из-под белой
шипящей известковой коры вылезают, тянутся руки...
И снова ее ведут к шурфу расстреливать...
Про эти сны она призналась случайно, когда речь зашла о предателях.
Армия продолжала наступление, а Клавдия Вилор осталась работать в
полевом военкомате. Она обнаружила двух полицаев, которые выдавали
советских военнопленных. На сборном пункте, куда приводили освобожденных
военнопленных, она совершенно случайно обратила внимание на человека,
который показался ей знакомым. Она стала присматриваться. Чем-то он был
похож на того Виктора, старшину лагеря. На всякий случай она сообщила
уполномоченному контрразведки. Его арестовали, устроили очную ставку с
Вилор, и было установлено, что она не ошиблась, это и есть он, он самый,
Виктор - мародер, истязатель, насильник, убийца. Его судили показательным
судом.

С тех пор она целыми днями проводила на пункте сбора освобожденных
военнопленных, стараясь выявить изменников. Она узнала и разоблачила
Гапонова, Иваненко, Парамонова, двух врачей, нескольких полицаев - всего
около двадцати человек.
Возмездие, жажда возмездия владела ею. Мечом карающим она себя
чувствовала, за ров под Сталине, за шурфы, за все и за всех. Чем еще можно
было ответить на все то, что она увидела и испытала?
Однажды в военкомат пришел старик и просил ее помочь вытащить девочек
из подвала. Она отправилась с ним; взяла с собою четырех солдат. Девочки
были его дочери, комсомолки. Когда пришли немцы, он выкопал в сенях
неглубокую яму-подполье и спрятал их там. "Я бы выкопал глубже, - объяснял
он, - так стала вода грунтовая проступать. Кое-как успел досками
настлать". Они просидели в этом подвале больше двух лет. Кто же знал, что
немцы столько пробудут. Теперь вот не выходят оттуда, боятся, не верят.
Кормил он их тайком, спускал туда, в подполье, специально прилаженный ящик
на веревках. В доме все это время жили немцы, и старик совсем извелся, он
ни разу не мог туда спуститься к дочерям, ни разу не мог вывести на
воздух. Он выглядел восьмидесятилетним стариком, совсем ветхим, хотя ему
не было и шестидесяти.
Клава и так, и этак уговаривала их выйти, кричала девочкам в подполье,
что фашистов уже прогнали, что вернулась Советская власть. Снизу
доносилось неясное шуршание. Поставили лестницу, солдаты спустились за
ними. Там был такой запах, что один из солдат потерял сознание. Девочек
вынесли на руках. Закрыли двери, окна, чтобы постепенно привыкли к свежему
воздуху. На расспросы Клавы они еле шевелили губами, издавая не шепот, а
еле различимый шелест. Длинные волосы их свалялись и стали бесцветными;
Совершенно прозрачные волосы, ничего подобного Клава не видела. Кожа
свисала, сухая, бумажная. Старик отец не узнал, не мог различить их. Со
всеми предосторожностями Клава отправила их в госпиталь. Она не знает, что
стало с ними, они остались в памяти, какими их подняли из подполья.
Такое терзало душу. Не знаю, смогла бы она вынести все, что с ней было,
если бы она позволила себе усомниться, пожалеть врага, если бы душа ее не
затвердела от ненависти.
Судьба предлагала ей немало искушений, причем не обязательно
бесчестных. У нее были возможности остаться на хуторах, устроиться
работать и жить, как жили некоторые, приспосабливаясь к обстоятельствам.
Ничем не поступаясь, никому не во зло. Было на это, по-видимому, и
моральное разрешение. Она была женщина, она обязана была думать о судьбе
своей дочери, она была ранена, больна. Имелись разные самооправдания.
Вполне уважительные. Она навидалась за эти месяцы достаточно слабостей у
мужчин, у военных. Иные плакали, кончали с собой, смирялись, душевно
ломались. Так что она тем более могла позаботиться о собственной жизни.
Она была одна среди этих хуторов, поселков, в том смысле одна, что
никто от нее ничего не требовал. Если она что-либо решала, то сама для
себя. Ей не у кого было спрашивать и не у кого было искать поддержки. Ей
самой следовало находить свою линию поведения.
На что могла опираться ее душа? Каким таким свойством обладала ее душа?
Призвание? Особый дар, что совпал с ее званием политрука?
Лет двести назад она, может, стала бы проповедницей. Из подобных натур
возникали святые, уходили в раскол, такие вели людей за собою
проповедническим словом, примером.
Клавдия Денисовна Вилор верила не в чудо, а в справедливость и
раздавала свою веру людям, у которых кончалась сила жить. В ней самой едва
теплился огонек жизни, осталось лишь сознание своего назначения. И она
брела от дома к дому, твердя, что мы победим. Ей не хватало фактов,
доказательств, информации. Она действовала на мысли и на какие-то чувства,
что есть, хранятся в каждом народе. Чем-то соответствовала той
женщине-матери, в образе которой не случайно изображают Победу. Подвиги
женщин всегда особые, будь то Орлеанская дева или Зоя Космодемьянская,
Лиза Чайкина. Подвиг Клавы Вилор не обозначен поступком. У нее не было
своей Голгофы. Подвиг ее растянулся на месяцы, это была жизнь, это был
скорее не подвиг, а подвижничество. Она действовала одиноко, не имея ни
задания, ни оружия, ни тайны.
Через историю Клавы Вилор я, наверное, старался понять собственное
фронтовое прошлое. Когда я обернулся на свою войну, многое мне показалось
невозможным, непонятно, как мы могли вынести такое, откуда мы брали силы.
Человеку труднее всего увидеть самого себя и понять, каким он был много
лет назад.
Мы знаем, кто мы такие сейчас, но не помним, какие мы были, на что мы
были способны. И уж совсем забыли прошлые наши суждения. А ведь мы судили
не так, как сейчас. Мы пришли на войну юнцами, и немудрено, что иные из
нас готовы были валить на старших вину за наше отступление, за неудачи
первых месяцев. Я вспоминаю себя и нескольких ребят из нашего взвода: мы
были несправедливы и бездушны; только позднее уразумели мы, что поколение
Клавы Вилор приняло на себя главную тяжесть первого года войны. Некоторые
из них, из старших, казались нам в чем-то ограниченными, закоснелыми,
подобно генералу Горлову из печатаемой тогда в "Правде" пьесы Корнейчука
"Фронт". Мы находили у старших черты Горлова. Они говорили лозунгами и по
каждому поводу толкали речи. Они все оправдывали. Они были слишком
прямолинейны. Были такие. Наверное, эти недостатки существовали. Каждое
поколение имеет свои изъяны. Но стойкости мы учились у них. И мужеству, и
убежденности. Что-то было в этом, теперь уже уходящем поколении, что-то
завидное, цельное, что ныне, спустя десятилетия, стало виднее. Это были
исполненные веры люди, не знающие сомнения, и, может, именно эти качества,
вместе взятые, помогли нам - и старым, и молодым - довести войну до
победы.

В старых, потрепанных справках написано:
"На тов.Вилор Клавдию Денисовну мы, граждане поселка Марфинка, даем
доверительные подписки.
...Она осторожно и умело сообщала об огромнейшей мощи и высокой технике
Красной Армии и с большой точностью и уверенностью сообщала, что в
последних числах августа 1943 года наш район будет полностью освобожден от
фашистского ига, что в действительности и случилось".
Они читаются как справки о чуде, о верности, о любви, как справки,
данные в оправдание прожитой жизни. Никогда я не думал, что подобные
канцелярские справки существуют...
Даниил Гранин.
Наш комбат

---

Авт.сб. "Наш комбат". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 December 2001

---

1

Они стояли на углу, все трое, ожидая меня. Издали я узнал только Володю
Лазарева. Мы с ним несколько раз встречались с тех пор. И кроме того, мы с
Володей были тогда закадычными друзьями. Встречались мы случайно, шумно
радовались, но кто-то из нас всегда спешил, мы записывали телефоны друг
друга, кричали - звони, надо собраться...
Трое мужчин стояли на углу возле закрытого овощного ларя. Они не
замечали меня. Нас разделяла улица. И еще кое-что. Один из них должен был
быть Рязанцев. Он тогда был политруком, кажется, второй роты. Я плохо
помнил Рязанцева, я решил, что этот толстый, потный, в желтой клетчатой
рубашке навыпуск и есть Рязанцев. Комбат не мог быть таким. А собственно,
почему бы нет?
Недавно на аэродроме я увидел Лиду. Она шла в толпе прибывших,
растрепанная, увешанная сумками, пакетами. Жидкие, давно выкрашенные
волосы ее были полуседые. Наш самолет медленно тащили на взлетную. Я
прильнул к стеклу. Когда мы сблизились, я понял, что это не Лида. А потом
мы стали отдаляться, и она опять стала невыносимо похожа на Лиду. Что-то
было в изгибе ее фигуры от Лиды. Правда, я никогда не видал Лиду в
штатском. Я долго сидел, набираясь мужества перед простой мыслью: почему
Лида не может стать такой?
И комбат мог стать каким угодно.
Я видел третьего, видел и не смотрел на него. Я просто видел какого-то
человека. А то, что было в моей памяти комбатом, оставалось нетронутым, и
я не сравнивал этих людей.
Мне захотелось повернуться и уйти, пока меня не заметили. Можно было
тем же шагом пройти мимо, чуть отвернувшись к витринам. Поехать домой,
сесть за работу. Я знал, как опасно встречаться после долгой разлуки с
людьми, которых любил. С женщинами - другое дело. Там неизбежны всякие
морщины, полнота, там ничего не поделаешь, с женщинами становится грустно,
иногда по-хорошему грустно. В худшем случае удивляешься - чего ты в ней
находил.
Мужчины стареют иначе. Они становятся пустыми. Из них лезут глупости,
поучения и злость.
До сих пор я очень любил того, нашего комбата. И после него попадались
отличные командиры, с которыми наступали, освобождали, нас встречали
цветами, мы получали ордена. А с нашим комбатом были связаны самые тяжелые
месяцы блокады - с октября 1941 по май 42-го. И комбата я любил больше
всех.
С годами он становился для меня все лучше и совершеннее, я написал
очерк о нем, вернее - о нашем батальоне, и о Володе, и о себе, но главным
образом я имел в виду комбата. В этом рассказе все были хорошие, а лучше
всех был комбат. На самом деле среди нас были всякие, но мне было
неинтересно писать плохое о людях, с которыми вместе воевал. Через них я
изумлялся своей собственной силе. Очерк мне нравился. Комбата теперь я
помнил главным образом таким, каким я его написал, хотя я старался ничего
не присочинять.
Тот, третий, кто должен был быть комбатом, повернулся, посмотрел на
другую сторону улицы, на меня и дальше, по воскресному, полному прохожих,
тротуару. Не признал. Время стерло и меня. Мы оба друг для друга были
стерты до безликих встречных. Каждый из нас ушел в чужие - есть такая
огромная часть мира, недоступная, а то и незамечаемая - чужие, незнакомые
люди, которые безостановочно струятся мимо нас в метро, на дорогах. Многие
друзья моего детства давно и, видно, навсегда скрывались в этом мире
чужих.

- Здравствуйте, - сказал я, появляясь из этой безликости.
- Я ж вам говорил! - крикнул Володя.
Мы обнялись с ним. Тот, кого я считал Рязанцевым, тоже развел руки, а
потом не решился, неловко хлопнул меня по локтю и сказал:
- Я бы тебя не узнал.
Третий улыбнулся, пожал мне руку. Я улыбнулся ему точно такой же
настороженной, ни к чему не обязывающей улыбкой слишком долго не
видевшихся людей. Сколько-то лет назад существовало еще время, когда б мы
кинулись целоваться, прослезились.
Он поседел. Он сгорбился. Пополнел. Бостоновый костюм с большими
старомодными лацканами, галстучек в голубых разводах, велюровая шляпа, в
руках авоська с каким-то пакетом - окончательно отдаляли его от того
щеголеватого, стройного комбата, перетянутого в талии так, что и полушубок
не полнил его. Ах, как он был красив - фуражка набекрень, смуглый нежный
румянец, - наш комбат, насмешливый, молчаливый, бесстрашный.
...Старенький Володин "Москвич" вез нас к Пулкову. Зачем я поехал? То,
что я помнил про ту зиму, было достаточно. И то, что я помнил про комбата.
Он сидел впереди с Володей, степенный, аккуратный, иногда оборачивался
к нам, неспешно улыбаясь. Прежние черты, проступали в нем как пятна,
неуместные, словно нечто постороннее, - узкие калмыцкие глаза его, смуглые
длинные кисти рук и плавные жесты ими. Ничего не осталось от легкости, той
безоглядной непосредственности, которую мы так любили в нем.
Рязанцев безостановочно говорил, комбат слушал его, терпеливо и холодно
щурился, к чему-то примериваясь. Я вспомнил эту манеру, которой мы
подражали, завораживающее спокойствие, с какой он мог сидеть под
обстрелом, читать, покусывать спичку... Сколько ему было? Двадцать пять?
Мальчишка. В голову не приходило, что он мальчишка. Даже Елизарову не
приходило, а Елизарову было за сорок.
- Где Елизаров? - спросил я. - Что с ним?
- Какой Елизаров? - спросил Володя.
- Ты что? - воскликнул Рязанцев. - Комиссара забыл?
- Его понизили в звании, послали на пятачок, - сказал комбат. -
Кажется, он погиб там.
- А почему его взяли от нас? - спросил Володя.
Комбат рассказал, как однажды, в феврале сорок второго, Елизаров
предложил на случай прорыва немцев разбить батальон заранее на несколько
отрядов, для ведения уличных боев внутри Ленинграда.
- Мы с ним стали обсуждать, - сказал комбат, - а при этом был Баскаков.
- Ну что с того? - спросил я.
Рязанцев положил мне руку на колено.
- Подумать только, ты был совсем мальчик. Носил кожаные штаны. А где вы
теперь работаете?
Он все время путался - то "ты", то "вы". Заглядывал в глаза. Что-то в
нем было неуверенное, бедственное.
- Ну и что Баскаков? - напомнил я.
- Интересно, где теперь Баскаков, - сказал Рязанцев. - Я многих уже
разыскал. Хочу устроить вечер встречи. Шумиловский, начхим наш, помните?
Директором трампарка работает. А Костя Сазотов, он агентом на обувной
базе.
- Кем? - спросил я.
- Агентом, по части обуви.
Костя был героем батальона. Его взвод закопался в семидесяти метрах от
немцев. У нас тогда все измерялось тем, кто ближе к противнику. Начхим,
который обитал во втором эшелоне, - он директор, а Костя Сазотов агент по
тапочкам и сандалиям. А комбат? Кажется, он работает учителем. Впрочем,
какая разница. Это не имеет никакого отношения к тому, что было. Мы были
связаны прошлым, и только прошлым.
- Что же дальше было с Елизаровым?
- Неприятности у него были... - сказал комбат. - Приклеили ему
пораженческие настроения.
Вот оно как это все было. А мы-то... Никто толком не знал. Ходил
какой-то слушок. Что-то, мол, нехорошее, в чем-то старик замешан, и мы не
то чтоб поверили, а как-то примирились, не расспрашивали.
- Какое ж это пораженчество, - сказал я. - Разве мы не боялись, что
немцы прорвутся? Боялись. Факт. С января мы совсем от голода доходили.
Снарядов не хватало...
Комбат обернулся ко мне. Наверное, я говорил слишком громко,
вознаграждая себя за то, что такие вещи мы старались в те времена не
произносить вслух, даже думать об этом избегали. Рязанцев, тот поежился,
мягко пояснил мне:
- В тех условиях не следовало, особенно политработнику, допускать даже
мысли такой... Мы должны были укреплять дух. Баскаков обязан был. У него
свои правила. Представляешь, если бы мы заранее ориентировали на
поражение...

- Сукин сын твой Баскаков, - сказал я. - Ведь он не возражал. Слушал и
сообщал. Вот с кем бы встретиться! Спросить его...
Комбат, прищурясь, разглядывал меня.
- Сейчас спрашивать куда как просто, - суховато сказал он, и Рязанцев
подхватил удрученно:
- Задним умом многие сейчас крепки стали.
Я заспорил с Рязанцевым. Комбат не вмешивался, он молчал бесстрастно,
непроницаемо.
Машина плыла по Московскому проспекту, мимо безликих, скучных новых
домов с низкими потолками, мимо новых универмагов, тоже одинаковых, с
одинаковыми товарами, очередями, духотой, надменными лицами продавщиц...
Нет, машина шла мимо огромных светлых домов, выстроенных на пустырях, где
стояли халупы, которые в войну разобрали на дрова, мимо высоких
современных витрин, где было все, что угодно, и внутри в длинных
прилавках-холодильниках было полно пирожных, сыров и еще всякой жратвы,
мимо кафе, закусочных, воскресных парней в джинсах, девочек с мороженым,
они озабоченно поглядывали вверх, где затягивало плотнее, видимо,
собирался дождь.
Остановились перед светофором. Володя проводил глазами рыжую девочку в
бархатных брючках.
- Ах, цыпленок!
- Не нравится мне эта мода, - строго сказал комбат. - Вульгарно.
Володя прищелкнул языком.
- При хорошей фигурке... А что, кавалеры, не заземлиться ли нам в
ближайшей таверне. Возможны осадки, посидим в тепле. Помянем. Важно что?
Что мы встретились, - и он подмигнул мне в зеркальце.
- Тоже идея, - поддержал я. У нас сразу с ним все восстановилось, как
будто и не было двадцати лет.
- Дождя испугались? - сказал Рязанцев. - Небось в годы войны...
- Годы войны были суровым испытанием, - сказал Володя.
Комбат опустил стекло, посмотрел на небо.
- А помните, сюда мы в баню ходили, - сказал он.
- Точно, я Сеню Полесьева сюда водил! - и Володя произнес голосом Сени,
чуть шепелявя: - "Первые шесть месяцев после бани чувствую себя отлично".
Я сразу вспомнил Сеню, его высоко поднятые брови, тонкую заросшую шею,
его вспыльчивость и доброту.
- Если б не твой Баскаков, послали бы Полесьева переводчиком, - сказал
я Рязанцеву.
- Почему мой? Какой он мой?
- До сих пор почитаешь.
Рязанцев запыхтел, осторожно ударил себя в грудь.
- Мы делали общее дело. Конечно, отдельные нарушения были...
- Однополчане! - предостерегающе сказал Володя. - Разговорчики! - Ему
хотелось вспоминать только веселое.
Он вез нас в ту военную зиму, к нам, молодым, не желая замечать, как мы
изменились. А я видел только это, и чем дальше, тем сильнее меня раздражал
Рязанцев и особенно комбат. Все в нем было не то. Все казалось в нем
скучноватым, никак не соответствовало, не сходилось с тем задуманным нами
когда-то. И эта обыденность, вроде бы стертость, запутанная мелкими
морщинами от школьных хлопот и обязанностей, домашних забот или не
домашних, а служебных, но таких же, как у всех, - чего-то уладить,
добиться чьей-то подписи; эта заурядность неотличимого от всех остальных,
конечно, не могла бы меня отвращать, если б он не был нашим комбатом. Но
тут начинался иной счет. Наш комбат обязан был оправдать наши надежды. От
него ждали блистательного будущего, траектория его жизни из той страшной
зимы сорок первого угадывалась вознесенной к славе полководца,
командующего армиями, к золотому сиянию маршальских звезд, или что-то в
этом роде. На наших глазах он выдержал испытания и стойкостью, и
мужеством, он стал нашей гордостью, нашим кумиром. Уж ему-то предначертано
было достигнуть, и вот подвел, не достиг, и ведь не считает, что не
достиг, вот что возмущало. Если б неудача, тогда понятно, было бы
сочувствие и жалость, а так ведь чем утешился... И хотя я понимал, что мое
разочарование - глупость, может, он хороший учитель, все равно, никак я не
мог соединить того и этого. Ничего героического не оставалось в нынешнем.
И никакой романтики.
За двадцать с лишним лет образ комбата выстроился, закаменел, он
поднялся великолепным памятником, который я воздвиг на своей военной
дороге, он стал для меня символом нашей героической обороны. А теперь
появляется этот самозванец в небесном галстуке и заявляет, что он и есть и
символ, и кумир.
Не изменялись лишь те, кто погибли. Сеня Полесьев остался таким же, как
лежал на нарах между мной и Володей и рассказывал о том, какой климат был
здесь под Пулковом полмиллиона лет назад. Однажды он нашел немецкие
листовки и прочел их нам. Баскаков узнал, заинтересовался, откуда он знает
немецкий, да еще так свободно? Может, он его в чем заподозрил, тем более
что отец Сени был из дворян. Сеня вспылил: "То, что я знаю немецкий, в
этом ничего удивительного, многие знают немецкий. Ленин, например, знал
немецкий и Фридрих Энгельс, удивительно, что вы на такой работе не знаете
немецкого".

- А ты, оказывается, штучка, - угрожающе сказал ему Баскаков.
Под вечер немцы минами накрыли пулеметный расчет за церковью. Нас
вызвали к комбату. Баскаков должен был отправиться туда к пулеметчикам
проверить обстановку, и комбат предложил ему взять с собой двоих из нас.
Мы стояли перед ним вытянувшись, все трое. Баскаков указал на меня. Это
было понятно, я знал туда дорогу. Затем ему надо было выбрать Володю или
Полесьева. Комбат ждал, покусывая спичку, и я помню, как он быстро
усмехнулся, когда Баскаков указал на Полесьева.
- А знаете, почему он выбрал Полесьева? - сказал Володя. - Потому что
он понимал, что надежней и храбрей Семена нет.
- Баскаков, между прочим, сам был не из трусливых, - вставил комбат.
- Совершенно верно. При всех своих недостатках, - обрадовался Рязанцев.
Неприятно, что комбат напомнил об этом, но это было так. Я полз первым,
потом мне надоело ползти, я пошел по мелкому ходу сообщения, который был
мне по грудь, пошел быстро, назло Баскакову. Он тоже поднялся и шел за
мной, не отставая и еще посвистывая, и оглядывался на Сеню...
- Налево, - сказал комбат Володе.
У рощицы мы остановились и вышли на шоссе. Было тепло и пасмурно.
- Кто-нибудь из вас приезжал сюда? - спросил комбат.
Несколько раз за эти годы я проезжал здесь в Пушкин, однажды в Москву и
всегда оглядывался и говорил спутникам - вот тут мы воевали. Как-то мы
даже остановились, я хотел показать и ничего не узнал. Шоссе было обсажено
липами, вдали выросли большие белые дома. Следовало, конечно, специально
разыскать наши землянки, разбитую церковь. Я как-то предложил своим, мне
хотелось поводить их по здешним местам. Они согласились. "А потом хорошо
бы сходить в Пулковскую обсерваторию, - сказала дочь, - я там никогда не
была".
Я не понял - при чем тут обсерватория?
Она смутилась. Она была честным человеком, мы с ней дружили, и она
призналась, что, конечно, с удовольствием поедет, поскольку мне это
интересно.
Получалось, что я хотел поехать ради них, а они ради меня. Это было
нехорошо. Что-то неверное было в моих отношениях с прошлым. Словно с
человеком знаменитым и неинтересным, ничего нового от него не ждешь.
Словно с родственником, которого - хочешь не хочешь - надо иногда
навещать. Или с человеком, который очень хорошо, слишком хорошо тебя знает
и может в чем-то упрекнуть, с человеком, перед которым надо чем-то
похвастать, а хвастать-то нечем.
И вот ведь что - одному поехать - в голову мне такой мысли не
приходило, то есть приходило, в виде мечтаний - мол, славно было бы
поехать, поискать, вспомнить. Но ничего конкретного не думалось. А ведь
чего проще приехать сюда: сесть в автобус - и за сорок минут доедешь. И
нынче ведь я решился поехать главным образом потому, что Володя уговорил.
- Нет, я ни разу не был, все собирался, - сказал Володя.
Никто из нас не был.

2

Мы пошли за комбатом. Сперва по шоссе, потом свернули вниз по тропке и
по каменным ступенькам. За железной оградой стоял мраморный обелиск с
надписью: "Здесь похоронены защитники Ленинграда в Великой Отечественной
войне 1941-45 г.". У подножья лежали засохшие венки с линялыми лентами.
Комбат отворил калитку, она скрипнула пронзительно.
- Узнаете? - спросил комбат.
Мы молчали. Мы виновато оглядывались и молчали.
- Это ведь кладбище наше.
- Точно! - Рязанцев всплеснул руками. - Здесь мы хоронили Ломоносова.
- Васю Ломоносова! - Я тоже обрадовался, я вспомнил Васю - его только
что приняли в комсомол. Его убили ночью, когда немцы вылазку устроили.
- А троих ранили.
- Верно, было дело, - сказал я, благодарный Рязанцеву за то, что он
напомнил. - Мы с Володей тащили Васю сюда.
- Начисто забыл... Полное затмение, - огорченно сказал Володя.
- Ну, помнишь, Вася дал нам картошку? Они в подвале нашли штук
двадцать.
- Картошку? Помню. А его не помню... Ломоносов, - повторил он, еще
более огорчаясь, - а вот Климова я тут точно хоронил.
Но Климова мы все забыли. И даже комбат не помнил. Он следил, как мы
вспоминали, почти не вмешиваясь.
- За могилой-то ухаживают. Памятник сделали, - удивился Володя.
Тогда была пирамидка, и ту, поскольку она была деревянная, кто-то
сломал на дрова. Елизаров нашел каменную плиту, мы притащили ее и
масляными красками написали на ней. После прорыва блокады батальон ушел на
Кингисепп, там появилось другое кладбище, и потом в Прибалтике было еще
одно.

"Защитники Ленинграда", - те, кто ставили обелиск, уже понятия не имели
про наш батальон. Жаль, что мы не догадались взять с собой цветы. Но кто
знал? Комбат? Он держался с укором, как-то отчужденно, словно его дело
было - показывать. Да, за могилой следили, красили изгородь, и эти венки,
немного казенные на вид. Местные пионеры или еще кто, они ничего не знали
о тех, кто здесь лежит. Для них - просто солдаты. Или, как теперь пишут, -
воины. Мы припоминали фамилии, комбат писал их на мраморе карандашиком, у
него, как и тогда, в кармашке торчал простой карандашик, тогда это было
нормально, а теперь все больше ручки носят, и шариковые.
Помнил комбат куда больше, чем мы трое. Занимается воспоминаниями;
наверное, больше ему и делать-то нечего. И карандашик этот старомодный.
Черные строчки наращивались столбиком.
Безуглый... Челидзе... Ващенко...
Иногда передо мной всплывало лицо, какая-то картинка, иногда лишь
что-то невнятно откликалось в обвалах памяти, я звал, прислушивался,
издалека доносились слабые толчки, кто-то пытался пробиться ко мне сквозь
толщу лет и не мог.
Кажется, здесь мы похоронили и Сеню Полесьева.
- Его ранило, в первой атаке на "аппендицит", - сообщил Володя, как
будто это не знали. - Я даже помню дату - двадцать первого декабря.
- Еще бы, - сказал Рязанцев.
- Почему - еще бы? - поинтересовался я. - Что за дата?
- А ты забыл? - недоверчиво удивился Рязанцев. - Каков? - он обличающе
указал на меня.
Комбат слегка хмыкнул.
- Вот как оно бывает, - Рязанцев вздохнул. - День рождения Сталина...
Я молчал.
- Считаешь, что можно не помнить такие вещи? - обиженно сказал
Рязанцев.
Странно устроена человеческая память, думалось мне, потому что я помнил
совсем другое.
Пошел дождь, мелкий и ровный. Мы стали под березку. Молодая листва
плохо держала воду. Комбат достал из авоськи прозрачную накидку, он один
запасся дождевиком, мы сдвинулись, накрылись. Сразу гулко забарабанило, мы
поняли, что дождь надолго.
- Не вернуться ли, - сказал Володя, - сам бог указывает. Примем
антизнобин, посидим, а?
Стекало на спину, пиджак промок, желтые лужи пенились, вскипали вокруг
нас. Не было никакого смысла стоять тут.
Рязанцев покосился на молчащего комбата.
- Может, подождем?
- Подождем под дождем, - откликнулся Володя. - Ждать не занятие для
воскресных мужчин.
Следовало возвращаться. Оно и лучше. Прошлое было слишком хорошо, и не
стоило им рисковать. Когда-нибудь мы приедем сюда вдвоем с Володей.
Комбат потрепал меня по плечу:
- Ничего, не сахарные.
- Что у вас за срочность? - спросил я. - Что-нибудь случилось?
Комбат смутился и сразу нахмурился.
- Ничего не случилось.
- Вы-то сюда уже приезжали?
- Приезжал.
- Так в чем же дело? Если ради нас, то не стоит, - сказал я с той
заостренной любезностью, какой я научился в последние годы.
Исподлобья комбат обвел меня глазами, мой дакроновый костюмчик, мою
рубашечку дрип-драй.
- Как хотите, - он перевел глаза на Рязанцева. - Ты тоже костюмчик
бережешь?
Рязанцев фальшиво засмеялся, вышел под дождь, похлопал себя по бокам.
- А что, в самом деле. Не такое перенесли, не заржавеем, - он
запрокинул голову, изображая удовольствие и от дождя, и от того, что
подчиняется комбату. - Нам терять нечего. Нам цена небольшая.
Мы стояли с Володей и смотрели, как они поднимались по ступенькам.
Володя вздохнул, поморщился.
- Чего-то он собирался нам показать.
- Себя, - сказал я со злостью.
- А хоть и себя. - Володя взял меня под руку. - Все же мы его любили...
Да, за тем комбатом мы были готовы идти куда угодно. Если б он сейчас
появился, тот, наш молодой комбат...
- А... помнишь, как мы с ним стреляли по "аппендициту"?
Что-то больно повернулось во мне.
- Ладно, черт с ним, - сказал я. - Ради тебя.
Мы догнали их у тропки. Мокрая глина скользила под ногами. Комбат подал
мне руку.
- То-то же! Нет ничего выше фронтовой дружбы, - возвестил Рязанцев.

А комбат нисколько не обрадовался.

3

Мы перебежали шоссе, по которому, поднимая буруны воды, неслись
автобусные экспрессы, и двинулись, поливаемые дождем, напрямик через поле.
Странное это было поле, одичалое, нелюдимое. За железнодорожной насыпью
местность стала еще пустынней и заброшенной. Слева белели сады с цветущими
яблонями, поблескивали теплицы, впереди виднелся Пушкин, справа -
серебристые купола обсерватории, здесь же под боком у города сохранилась
нетронутая пустошь, словно отделенная невидимой оградой. Кое-где росли
чахлая лоза с изъеденными дырявыми листьями, кривая березка, вылезала
колючая проволока; мы перешагивали заросшие окопы, огибали ямы, откуда
торчали лохматые разломы гнилых бревен. Землянки в два наката. И сразу -
запах махорки, дуранды, сладковатый вкус мороженой картошки, ленивые
очереди автоматов, короткие нары, зеленые взлеты ракет. И что еще? Разве
только это? А ведь казалось, помнишь все, малейшие подробности, весь наш
быт...
Чьи это землянки? А где наша? Где наша землянка?
Я озирался, я прошел вперед, свернул, опять свернул, закрыл глаза,
пытаясь представить ее расположение, то, что окружало меня изо дня в день,
неделями, месяцами. "Все заросло, - вдруг угрожающе всплыла чья-то строка,
- развалины и память..." Я-то был уверен, что, приехав сюда, сразу узнаю
все; даже если бы это поле было перепахано, застроено, я бы нашел место
нашей землянки, каждый метр здесь прожит, исползан на брюхе, был последней
минутой, крайней точкой, пределом голода, страха, дружбы.
Володя окликнул меня. Я не хотел признаваться ему, я еще ждал.
- Послушай, а где "аппендицит"? - спросил он.
- Эх ты, - сказал я.
Уж "аппендицит-то, вклиненный в нашу оборону, проклятый "аппендицит",
который торчал перед нами всю зиму... Я посмотрел вперед, посмотрел
вправо, влево... Вялая жирная трава вздрагивала под мелким дождем.
Валялась разбитая бутылка, откуда-то доносились позывные футбольного
матча. Все было съедено ржавчиной времени. Я рыскал глазами по затянутому
дождем полю, где вроде ничего не изменилось. Я искал знакомые воронки,
замаскированные доты, из-за которых нам не было жизни, даже ночью оттуда
били по пристрелянным нашим ходам, мешая носить дрова, несколько раз
пробили супной бачок, мы остались без жратвы и ползали вместе со
старшиной, собирая снег, куда пролилась положенная нам баланда. Мы без
конца штурмовали "аппендицит", сколько раз мы ходили в атаку и
откатывались, подбирая раненых. Лучших наших ребят отнял "аппендицит", вся
война сосредоточилась на этом выступе, там был Берлин, стоял рейхстаг.
Из-за этих догов мы ходили скрюченные, пригнувшись по мелким нашим
замороженным окопам, и в низких землянках нельзя было распрямиться, нигде
мы не могли распрямиться, только убитые вытягивали перепрелые обмороженные
ноги.
Я искал себя на этом поле и не мог отыскать, не за что было зацепиться,
удержаться на его гладко-зеленой беспамятности. Когда-то насыщенное жизнью
и смертью, разделенное на секторы, участки, оно было высмотрено, полно
ориентиров, затаенных знаков, выучено наизусть, навечно... Где оно? Может,
его и не было? Доказательства утрачены. А если б я приехал сюда со своими,
- я со страхом слышал свои беспомощные оправдания...
- Но что, - приставал Володя. - Где?
Комбат - единственный, кто знал дорогу в ту зиму, кто соединил нас с
нашей молодой войной. Мы догнали его. Покаянно, со страхом Володя спросил,
и комбат указал на еле заметный холм, который и был "аппендицитом". Вслед
за его словами стало что-то проступать, обозначаться. Поле разделилось
хотя бы примерно: здесь - мы, там - немцы. Мы шли вдоль линии фронта, не
отставая от комбата, и я готов был простить ему все, лишь бы он показал
нашу землянку, церковь, участок первой роты, взвод Сазотова, вторую
роту...
Развалины церкви сохранились, остатки могучей ее кладки, своды
непробиваемых подвалов, лучшее наше убежище, спасение наше.
- Безуглый, - произнес комбат.
И сразу вспомнилось, как сюда ходил молиться Безуглый. Начинался
обстрел, Безуглый вынимал крестик, целовал его. В землянке перед сном
шептал молитву. Он ужасался, когда мы притаскивали с кладбища деревянные
кресты для печки.
- Неоднократно я с ним беседовал, - сказал Рязанцев. - Из него бы можно
было воспитать настоящего солдата.
- Он и без того был хороший солдат, - сказал я.
- Вы что же, религию допускаете?
Тогда мы тоже считали Безуглого темным человеком, одурманенным попами,
и в порядке антирелигиозной пропаганды рассказывали при нем похабные
истории про попов.
- Ты сам помогал отбирать у него молитвенник, - вдруг уличающе сказал
Рязанцев.

- Я?
- Когда обыскивали, - неохотно подсказал мне Володя.
Они все помнили, значит, это было.
- Не обыскивали, а проверяли вещмешки, - поправил Рязанцев, -
продовольствие искали.
- Ну, положим, не продовольствие, - сказал Володя, - а наши консервы.
- Это ты напрасно...
- Тогда у Силантьева свинец нашли, - отвлекая их, сказал комбат.
Интересно, как прочно вдавился этот пустяковый случай. Морозище, белое
маленькое солнце, вещевые мешки, вытряхнутые на снег. Силантьев, сивоусый,
кривоногий, в онучах, вывернул свой мешок, и комбат заприметил что-то в
тряпице, вжатое в снег. Поднял, развернул, там был скатанный в шар свинец.
"Вы не подумайте, товарищ комбат, - сказал Силантьев, - это я из немецких
пуль сбиваю". - "Зачем?" - "Охотники мы". До самой Прибалтики тащил он с
собою свинец.
И тут я не то чтобы вспомнил, а скорее, представил, как рядом со мной
Безуглый выкладывает из своего мешка обычное наше барахло - бритву с
помазком, полотенце, письма, рубаху и среди этой привычности молитвенник в
кожаном переплете с тисненым крестом. Я схватил его, начал читать
нараспев: "Господи, дай нам днесь...", гнусавя ради общего смеха, "днесь"
- слова-то какие! Что мне тогда были эти слова - глупость старорежимная.
Подошел Рязанцев, перетянутый ремнями, и я торжественно вручил ему
молитвенник, тоже, наверное, не без намека, да еще подмигнул ребятам.
Я-то себе лишь представлял, и то это было отвратительно, а они-то в
точности помнили, как это было.
- Консервов не нашли, зато немного зерна нашли, - сказал комбат,
выручая меня.
Может, не только молитвенник, может, комбат помнил за мной еще кое-что
из того, что я давно забыл и теперь понятия не имею, каким я был и как это
выглядит сегодня.
Мы шли, высматривая нашу землянку, раскисшая земля чавкала под ногами.
- Любой из нас натворил немало разных глупостей, - сказал я комбату. -
Что мы понимали?..
Он долго молчал, потом сказал неожиданно:
- Ишь, как у тебя просто. Ничего не понимали - значит, все прощается?
- Бывает, конечно, что в молодости понимают больше, чем потом... - Я
старался быть как можно язвительней. - Вершина жизни, она располагается
по-разному.
- Вершина жизни, - повторил он и усмехнулся странновато, не желая
продолжать.
- Между прочим, вы читали мой очерк?
- Читал.
- Ну и как?
- Что как? - Он повел плечом. - Ты не виноват. - И вздохнул с жалостью.
- Ты тут ни при чем.
Это было совсем непонятно и даже обидно. Я ждал признательности, хотя
бы благодарности. И что значит я не виноват? Как это я ни при чем?
- Конечно, я ни при чем. - Я хмыкнул, сообразив, что мой комбат и не
мог понравиться ему, слишком они разные, может, он и не узнал себя, тот
куда ярче, интереснее. Ему неприятно, потому что ничего не осталось в нем
от того комбата. Может, и меня он не узнает?.. Ни в ком из нас ничего не
осталось от тех молодых, ни единой клеточки не осталось прежнего, все
давно сменилось, мы не то чтоб встретились, мы знакомились заново, только
фамилии остались прежние.
- Где-то тут наш солдатский базар шумел! - крикнул Володя.
Комбат огляделся, показал на место, защищенное насыпью.
- А ну давай налетай самосад на портянки, - блаженно запел Володя. -
Байковые, угретые.
А портянки... а портянки, вспомнилось мне, на ножики самодельные, а
ножики на портсигары, на зажигалки. А зажигалки в два кремешка с фитилем.
А портсигары алюминиевые с вырезанными на крышке цветком или парусником.
А откуда алюминий? С самолета разбитого. С нашего? Нет, с немецкого, он
упал на нейтралку, ночью мы потащили его к себе, а немцы, видать, тоже
трос нацепили и тянут к себе, но тут началось - кто кого... И сейчас,
переживая, как мы перетягивали сытых немцев, мы торжествовали, Володя
расписывал ловкость, с какой мы до утра обмазали самолет глиной, для
камуфляжа, чтобы не блестел, как потом все части пошли в ход...
Откуда у воспоминаний такая власть? Базар был курам на смех, почему же
сейчас от этой нахлынувшей пустяковины перехватило горло?

4

Окопы заплыли, обвалились - еле заметные впадины, канавки, где гуще
росла трава, там стояли длинные лужи - все это было перед идущим впереди
комбатом, а за ним уже возникали участок второй роты, снежные траншеи с
бруствером, амбразурами, грязный снег, серый от золы и желтый от мочи,
беленые щитки пулеметов, розовые плевки цинготников. Чьи-то фигуры
мелькали - зыбкие, как видения. Звякали котелки. Над мушкой в прорези
проплывал остов разбитого вокзала, пушкинские дворцы. Египетские ворота...

У каждого из нас сохранилось свое. Если бы наложить друг на друга наши
картины, может, и получилось бы что-то более полное.
Володя выяснял у Рязанцева, откуда начальство узнало про консервы.
Тогда это было нам очень важно - кто стукнул. Но и теперь это было
интересно.
- Агентура! - сказал Рязанцев.
Сам не знал и не хотел признаться? Или щадил кого-то?
Знаменитые консервы, которые мы притащили из разведки, были сразу
съедены, а легенда все плыла, расцвеченная голодухой. Комбат решил с ней
покончить, устроив всеобщую проверку. У кого-то нашли зерно, отобрали и
раздали перед наступлением.
- Старались как-то подкормить вас, гавриков, - сказал Рязанцев.
По мере того как мы удалялись в ту зиму, к нему возвращалась
уверенность.
- ...чем-то подбодрить вас хотели! - Жесты его становились размашистей,
он подтянулся - наган на боку в гранитолевой кобуре, планшетка, что-то он
такое доказывал, что-то он говорил тогда насчет нашего наступления и еще
чего-то...
- Значит, Подготавливались? - Я еще сам не понимал, что именно нужно
вспомнить. - К дате подготавливались?
Я старался говорить без интереса, но Рязанцев почувствовал,
насторожился. Может, он и не знал, чего я ищу, скорее всего, он
тревожился, ощутив мои усилия вспомнить что-то, касающееся его.

5

"Нас было трое, нас было трое..." - у Володи это звучало как песня, как
баллада. Трое молодых, отчаянных разведчиков - Сеня, Володя и я. Неверный
свет луны спутал все ориентиры, высмотренные днем. Мы перестали понимать,
где наши, где немцы. Ракеты взмыли где-то позади, мы повернули и очутились
перед немецким блиндажом. Договорились так: я отползаю чуть влево,
перекрываю дорогу к блиндажу и наш отход, Володя - вправо и, в случае
чего, помогает Сене, который подбирается к блиндажу, швыряет туда
противотанковую. Залегли. Тихо. Темная глыба блиндажа, узкий свет
проступает из щели. Вдруг дверь распахнулась, фигура Сени во весь рост
обозначилась в освещенном проеме. Вот тут-то и произошло невероятное: Сеня
не двигался. Он изумленно застыл в светлом прямоугольнике с поднятой
гранатой - вроде плаката "Смерть немецким оккупантам!". И тишина, будто
оборвалась кинолента. Затем медленно, бесшумно Сеня начал погружаться
внутрь блиндажа. Исчез. Тихо.
- Представляете? - смакуя, сказал Володя. - Душа моя ушла в нижние,
давно не мытые, конечности. Лежим. Автоматы на изготовку. Не знаем, что
подумать. Что происходит в логове врага? Я знал, что Баскаков сцепился с
комбатом - возражал, чтобы Сеню отправляли в разведку. У Сени
действительно настроение было скверное, любой фортель мог выкинуть. Как он
говорил - фронт лучшее место для самоубийства. Итак, мы лежим, светит
пустой проем... - Володя передохнул, наслаждаясь нашим нетерпением, зная,
что нетерпение это сладостное, оно-то и составляет нерв рассказа. И
соответствует правде, ибо и там, в разведке, оно длилось бесконечно долго,
измучило, вымотало душу.
- А этот железный хлопец, - Володя показал на меня, - подполз ко мне и
шепчет: "Выстудит им Сеня помещение".
Было ли это? Неужели я был таким и все это происходило со мной - первый
скрипучий снег, молодая наша игра со смертью, морозный ствол автомата?
Володя приседал, выгибался, показывая, какие мы были ловкие, находчивые,
как нам везло - мушкетеры! И мне хотелось, чтоб так было, я любовался
собою в рассказе Володи, в этой фантастической истории с немцем, который
наконец показался, волоча какой-то узел, за ним Сеня; немец пошел,
оглядываясь на нас, и тут Сеня шваркнул гранату в блиндаж, и поднялась
стрельба, немец упал, ракеты, крики, немец вопит как сумасшедший, мы
пятимся, скатываемся куда-то в низину, Сеня волочит узел, потом
вытаскивает из узла бутылку. Отличный был ром. Захмелев, уже ничего не
боясь, каким-то чудом пробрались мы через эту проклятую спираль Бруно,
ввалились к своим. Развязали скатерть, там было мороженое месиво из
сардин, сосисок, ананасов. Мы с ребятами - кто там был, вспомнить
невозможно - срубали асе эти деликатесы со скоростью звука.
- А вы через неделю консервы искали! - победно сказал Володя. - Смеху
подобно!
И он не без таланта изобразил, как все произошло, когда Сеня распахнул
дверь: посреди блиндажа стоял накрытый стол. Готовились справлять
рождество. Всякие сыры и мясо, салфетки. Окончательно же пронзил Сеню
зеленый салат, руку у него свело, не мог же он бабахнуть в такую роскошь.
Психологически не в состоянии ввиду голода. На его счастье, там всего один
фриц вертелся, снаряжал этот стол.
- Сенечка и предложил ему на языке Шиллера и Гете сгрести харч и мотать
с нами, - сказал Володя, - а потом свои же и подстрелили этого фрица или
ранили.

Мне-то казалось, что все было бестолковей, и консервов было всего
несколько банок, и фрица я вроде не видал. Но кому нужна была точность?
Так было куда интересней - это была одна из тех легенд, которые бродили по
фронту, сохранялись никем не записанные, отшлифовывались из года в год,
припоминались в дни Победы, когда всплывают происшествия смешные,
невероятные, и прошлое притирается, обретает ловкий овал...
- А ты тоже сомневался в Полесьеве? - спросил комбат, впервые проявляя
собственный интерес.
Володя честно задумался, и мне стало ясно, что комбат попал в самую
точку, в яблочко, потому что из всего приукрашенного тот момент, когда мы
томились, сохранился подлинным, и в этом моменте мы не то чтобы усомнились
в Семене, нет, мы убеждали себя, что не сомневаемся в нем, - вот это-то и
почувствовал комбат.
Непонятно только, почему он сказал "тоже".
Он вытащил какую-то бумагу, похожую на карту, надел очки, сверился, и
Володя потащил меня к яме, полной воды, заросшей, как и другие ямы,
неотличимой до того, пока комбат не указал на нее, ибо тут она
превратилась в совершенно особую. Те же гнилые бревна вытаркивались из
осыпи, Володя мягко ступал на них, показывая, где были наши нары, мое
место, его место, присел, балансируя на скользком гнилье, вытянул из грязи
конец черного шнура. Вернее, плесенно-зеленого, это мы увидели его черным,
как он висел поперек землянки и горел в обе стороны, медленно, копотно
выгорела изоляция - такое у нас тогда было освещение. На стене в золотой
рамке висела настоящая картина, писанная масляными красками: дама в
соломенной шляпе гуляет по набережной. Там светило южное солнце, море было
зеленым, небо ярко-голубым, мы лежали на истлевшем бархате, найденном в
разбитой церкви, и Володя пел Вертинского...
Вечером, после тошнотного хвойного отвара, когда от голода дурманно
колыхались нары, не было ничего трогательнее этих песенок. Я тогда понятия
не имел о Вертинском, он считался запретным. И почему так действовали на
нас бананово-лимонный Сингапур, сероглазые короли, желтые ангелы...
Мадам, уже падают листья
И осень в смертельном бреду.
Голос у Володи остался такой же, низкий, с щемящей хрипотцой:
Уже виноградные кисти
Темнеют в забытом саду.
Сеня Полесьев лежал в своем углу холодный и твердый, это был уже не
Сеня, а предмет, как доски нар, как банка с ружейным маслом. Мы еле
дотащили его, раненного в живот. Он умер к вечеру, и через час мы получили
за Сеню порцию хлеба, суп и поделили его сто пятьдесят граммов. Пришла
Лида, мы налили ей в кружку и оставили немного супу - закусить. Она легла
между нами погреться - как мужчины мы были безопасны.
В дверь заглянул комбат.
- Что за веселье? Что за песни?
- День рождения справляем, - сказала Лида.
- Чей это день рождения?
- Вы разве не в курсе? - сказала Лида. - Может, хотите присоединиться?
У нас славная компания.
Никто, кроме Лиды, не позволял себе так говорить с комбатом.
Пригнувшись в низком проеме, он смотрел на Сеню, прикрытого газеткой.
Мы знали, что он любил Сеню и защищал его перед Баскаковым...
"Одиннадцатый", - сказал он голосом, обещающим долгий смертный счет,
ничего не отразилось на его лице, и я позавидовал его выдержке.
Он ушел, а мы лежали и пели. И если уж откровенно - мы выпили за упокой
Сени и потом чокнулись за здоровье вождя. Мы хотели, чтобы он жил
много-много лет. Потом Володя отправился в наряд, а мы с Лидой заснули,
прижавшись друг к другу. Проснулся я оттого, что почувствовал ее слезы.
- Не убивайся, - сказал я. - Война.
- Дурачок, я ж не о нем, - и вдруг она стала целовать меня. Спросонок я
не сразу понял, гимнастерка ее была расстегнута так, что открылись
голубенькие кружева ее сорочки, и я впервые заметил, какие у нее груди,
несмотря на голодуху, какие у нее были крепкие груди. Но она ведь знала,
что я ничего не мог, никто из нас тогда не мог. И все равно мне было
стыдно за свою немощь. Я оттолкнул ее, потом выругал, ударил, скинул ее с
нар, вытолкал из землянки. "Сука, сука окопная!" - кричал я ей вслед.
Сейчас мне казалось, что потом я тоже заплакал, да, было бы хорошо, если б
это было так, но я точно знаю, что я не плакал, я завалился спать, я
считал, что я чем-то подражаю комбату, такой же непреклонный и волевой.
Какая подлая штука - прошлое. Ничего, ничего нельзя в ней исправить...

Я жду вас, как сна голубого,
Я гибну в любовном бреду...
Вместо Лиды сейчас подпевал Рязанцев, фальшиво и самозабвенно, и взгляд
его предлагал мне мир и забвение.
Володя взял у комбата его бумагу и протянул мне.
На ватмане, заботливо прикрытом наклеенной калькой, вычерчены были
позиции батальона с черными кружками дотов, пулеметными точками, с
пунктиром ложных окопов. Рядом то льнула, то отступала синяя линия
противника, с острием "аппендицита", занозой, всаженной в нашу оборону.
Наискосок самодельную карту перечеркивала нынешняя ветка электрички,
обозначен был и этот новенький домик под красной крышей, на котором
растопырилась антенна. На антенне сидела сорока.
- Так восстановить обстановку! Я бы никогда не смог! - Володя изнывал
от восторга. - А ты говоришь!
- Сохранились, наверное, старые карты, - сказал я. - Иначе как же...
Комбат засмеялся, махнул рукой:
- Где там, весь отпуск ухлопал.
Сколько раз пришлось ему приезжать сюда, бродить, выискивая заросшие
следы на этих мокрых одичалых полях, вымерять шагами нашу тогдашнюю жизнь,
извлекать день за днем, вспоминать каждого из нас.
- Да, работенка. Зачем-то, значит, понадобилось, - сказал я наугад.
- Тебе же и понадобилось, - сказал Володя. - Ведь это же здорово!
Земляночку нашу определили!
- Наверное, были и другие причины.
- Совершенно верно, - сказал комбат. - Надо было кое-что выяснить.
Что-то опасное послышалось мне в его голосе, но никто ничего не
заметил, Рязанцев подмигнул догадливо:
- Мемуары? Сознайся, а? Давно пора. Мы тебе поможем.
Комбат грубовато усмехнулся.
- Ты мне лучше помоги обои достать приличные. У тебя на комбинате связи
сохранились.
- Не мемуары, песни о нас слагать надо, - Володя обвел рукой поле. -
Какой участочек обороняли! Сколько всего? - он заглянул в карту. - Три
плюс полтора... Четыре с половиной километра! Мамочки! Один батальон
держал. И какой батальон! Разве у нас был батальон? Слезы. Сколько нас
было?
- На седьмое февраля, - сообщил комбат, - осталось сто сорок семь
человек.
- Слыхали? Полтораста доходяг, дистрофиков! - все больше волнуясь,
закричал Володя. - В чем душа держалась. И выстояли. Всю зиму выстояли!
Невозможно! Я сам не верю! Один боец на тридцать метров. Сейчас заставь
вас от снега тридцать метров траншей очистить - язык высунете. А тут изо
дня в день... И это мы... Какие мы были... - Красным вспыхнули скулы его
твердого лица, он попробовал улыбнуться. - Никому не объяснишь. И еще
стрелять. Наступать! Дрова носили за два километра. Как мы выдержали все
это... Ведь никто и не поверит теперь. Неужели это мы... - Губы его вдруг
задрожали, расплылись, он пытался справиться с тем, что накатило, и не
мог, отвернулся.
Рязанцев судорожно вздохнул, слезы стояли в его глазах:
- Потому что вера была.
- Одной веры мало. Комбат у нас был! С таким комбатом...
- Давай, давай, - сказал комбат.
- И дам! Ваша ирония тут ни к чему, - запальчиво отразил Володя. -
Зачем мне подхалимничать? Думаете, я забыл, кто пайкой собственной
разведчиков награждал? А каждую ночь все взводы обходил? Кто меня мордой в
снег? Я уже совсем доходил. А он меня умыл, по щекам надавал, петь
заставил. Может, я вам жизнью обязан.
- Не один ты, - ревниво сказал Рязанцев.
- Кто ж еще? Ты, что ли? Или ты? - комбат ткнул в меня пальцем,
непонятно злясь и нервничая. Измятое лицо его дергалось, руки бессильно
отмахивались, только глаза оставались неподвижными - жесткие, сощуренные,
как тогда в прицеле над винтовкой, отобранной у меня, хреновой моей
винтовкой с треснутой ложей. Он выстрелил, и сразу немцы подняли ответную
пальбу, взвыли минами. Комбат не спеша передвинулся и опять пострелял. Это
было в октябре, впервые он пришел к нам в окоп - фуражечка набекрень,
сапожки начищены, - пижон, бобик, начальничек; взводный шел за ним и
бубнил про приказ. Был такой приказ - без нужды не стрелять, чтобы не
вызывать ответного - огня. Ах, раз не стрелять - так не стрелять, нам еще
спокойней. Мы, пригибаясь, шли за ними, матеря весь этот шухер, который он
поднял. Комбат только посмеивался. "Без нужды, - повторял он, - так у вас
же каждый день нужда, и малая, и большая. Что же это за война такая - не
стрелять?" И все стрелял и дразнил немцев, пока и у нас не появилось злое
озорство, то, чего так не хватало в нашей блокадной, угрюмой войне. Нет,
он был отличный комбат.

- Да и я тоже вам обязан, - вырвалось у меня. - И может быть, больше
других...
Не обращая внимания на его смешок, я что-то выкрикивал, захваченный
общим волнением: сейчас прошлое было мне важнее настоящего. Здесь мы стали
солдатами, которые дошли до Германии, а эта тщательно вычерченная карта,
настойчивость, с какой он тащил нас сюда, может, всего лишь наивный
замысел - услышать похвалы своих однополчан, - а теперь он нервничает и
стыдится, что затеял все это...
Дождь измельчал, сыпал неслышной пылью. Позади остались залитые водой
окопы Сазотова - наш передний край, наша лобовая броня. Мы шли на
"аппендицит".
Комбат шагал один впереди, за ним его солдаты, три солдата, и все равно
это был батальон. Снова, в который раз, наш батальон вступал на ничейную.
Из травы выпорхнула птаха. Рязанцев вздрогнул, нагнулся, поднял серую
кость - обломок челюсти. Мы ковырнули землю - обнажился ржавый пулеметный
диск и рядом осколки, а глубже позеленелые гильзы, обломок каски, кости,
осколки, всюду осколки, земля была полна осколков, ржа работала не так-то
уж быстро.
- Великое дело восстановить правду войны, - рассуждал Рязанцев. -
Возьмем историю нашего батальона...
Правда войны... восстановить правду - кто бы мог подумать, что это
станет проблемой.
Летом наш отдельный батальон, то, что от него осталось, отвели на
переформирование, мы не знали, кто, как взял этот "аппендицит", - так он и
остался для нас неприступным.
Зеленый уступ его медленно приближался.
- И никто не стреляет, - удивился Володя.
Напряженность была в моей улыбке. Нас всегда подпускали поближе и
начинали строчить. Наша артиллерия, бедная снарядами, не могла подавить
их. Чернели воронки, десять, двадцать, все-таки кое-что, но стоило нам
приблизиться - и "аппендицит" взрывался тем же смертно-плотным огнем.
Казалось, до сих пор весь объем этого сырого пространства исчерчен
следами пуль. Со временем город продвинется, поглотит это поле, тут
построят дома, зальют асфальтом землю, натянут провода. Никто уже не
сможет различить за шумом улиц звуков войны, запахов тола, махорки, никому
и в голову не придет, только для нас это пространство будет разделено
линией фронта. Сеня Полесьев рухнул тут на колени, взвыл, держась за
живот. Там упал Безуглый, и где-то тут, между ними, через две недели
свалился и я... Все атаки слились в одну, мы шли, бежали и снова ползли в
сером позднем рассвете. Память очнула старую боль раненной тогда ноги,
дважды меня било в одну ногу, но обычно помнилось второе ранение на
прусском шоссе, а сейчас я вспомнил, как полз здесь назад по снегу и
ругался.
Травяной склон "аппендицита" был пуст, безмолвен. Комбат шел к нему
спокойно, в полный рост. "Ему-то что, - сказал как-то Силантьев, - он
заговоренный, а нашего брата сечет без разбора". Никто не ставил в заслугу
комбату, когда он шел впереди по этому полю.
Я оглянулся. Позади, держась за сердце, брел Рязанцев. Желтая рубашка
мокро облепила его тряские груди, живот, волосы слиплись, обнажив лысину.
Все-таки я вспомнил! "Наш подарок", - писал Рязанцев в боевых листках.
Красным карандашом. Взять "аппендицит" к двадцать первому декабря. Его
предложение. Его инициатива.
Рязанцев посмотрел на меня. Почувствовал, замедлил шаг, а я
остановился, поджидая его. Деваться ему было некуда. Он заискивающе
улыбнулся.

6

...Не дождь шел, а снег, зеленый снег в пугливом свете ракет. И я вдруг
увидел, что меня не ранило, а убило, снег засыпал меня, рядом лежал
Безуглый, еще неделю мы лежали на этом поле, потому что у ребят не было
сил тащить нас, потом нас все же перетащили. Баскаков вынул у меня
партбилет, письма, Лидину карточку (черт меня дернул держать эту карточку
в кармане!). Он вынул ее при всех и отдал Лиде, и меня закопали вместе с
другими. Так я и не знаю - взяли этот "аппендицит" и что с Ленинградом;
для меня навечно продолжается блокада, треск автоматов, ненависть к немцам
и наш кумир, величайший, навечно любимый мною, наша слава боевая, нашей
юности полет... Но не надо над этим усмехаться - мы умерли с этой верой,
мы покинули мир, когда в нем была ясность - там фашисты, здесь мы, во
врага можно было стрелять, у меня был автомат, две лимонки, и я мог
убивать врагов. А умирать было не страшно, смерти было много кругом.
Теперь вот умирать будет хуже... А через двадцать с лишним лет пришел на
это поле комбат и впервые вспомнил тот бой.
Слишком местного значения был тот бой, даже в батальоне вскоре забыли о
нем, наступил еще больший голод, и были другие атаки и огорчения. Если бы
не комбат... Только комбаты и матери помнят убитых солдат. Мы ожили его
памятью и снова шли на "аппендицит".

Рязанцев приближался, хрипло дыша.
- Сердечко... поджимает, - он смотрел на меня, прося пощады. - Инвалид.
Совсем разваливаюсь... Последствие...
Оказывается, его тоже контузило здесь, тогда вроде бы легко, а через
несколько лет сказалось, и чем дальше, тем хуже. Со службой не ладилось,
кто-то его подсиживал, его, направили в кадры на обойную фабрику, оттуда в
пароходство, а сейчас он ушел на пенсию, доживая остатки своего здоровья.
Частые болезни надоели жене, еще молодой и крепкой, у нее завелась своя
жизнь, и дети как чужие, тоже не нуждаются в его опыте. Но он держится, -
главное, не отрываться, он дежурит на агитпункте, беседует с нарушителями
по линии штаба дружины.
От него несло тоской неудач, суеты малонужных занятий, и непонятно
было, как же мы шли с ним по этому полю, и он стрелял, и всю эту зиму
проявлял себя и другим помогал, находил силы агитировать... Его тоже могли
убить вместе со мной, и тогда он остался бы храбрецом... Откуда же
набралось в нем столько страха?
Но какое я право имею, чего это я сужу всех, как будто я так уж
правильно прожил эти случайно доставшиеся годы...
Я обнял мягкие обвислые плечи Рязанцева, пытаясь сказать что-то
хорошее, от чего бы он распрямился и перестал робко заглядывать в глаза.
Что бы потом ни случилось, он оставался одним из наших - с переднего края,
из тех, кто жил среди пуль. Люди делились для меня когда-то: солдат - не
солдат. Долго еще после войны мы признавали только своих фронтовиков. Мы
отличали их по нашивкам ранений, по орденам Славы, по фронтовым шинелям.
Фронтовую шинель всегда можно было отличить от штабной.
А снег все валил, засыпая ходы сообщения, прежде всего надо было
расчистить сектор обстрела, перед пулеметами. Лопатки были малые саперные,
а откидывать на бруствер запрещалось, потому что не видно будет немцев.
Рязанцев тоже ходил, проверял, требовал замок пулеметный держать в
тепле... хоть на груди... Зимняя смазка густела... Замок липкий от
мороза... Патроны с желтыми головками, с красными... Я помогал Володе
тащить веретенное масло для противооткатных... Он сшил мне из старой
шинели наушники... Паленая шинель. Наушники пахли горелым.
Я прижался щекой к мокрой щеке Рязанцева. Володя оглянулся на нас.
Никого не было сейчас для меня ближе этих людей. Какие бы они ни были. С
тех пор накопились новые друзья, мы собирались, ходили в гости, делились
своими бедами, но никого из них я не мог привести в эту зиму. Одна зима,
да еще весна - не так уж много, но ведь важно не сколько вместе прожил, а
сколько пережито. А с этими... Я знал, что могу завалиться спать и
Рязанцев не съест мою пайку хлеба. Это не так уж мало, как кой-кому может
сейчас показаться. И они знали, что я не отстану и не залягу. Никто из
моих друзей, там, в городе, не знал меня такого, только эти трое.
Я взял Рязанцева под руку, чтобы ему легче было. Нога моя еще ныла.
Володя присоединился к нам. Комбат шел впереди. Травяной подъем
"аппендицита" был скользким. На склонах или выше затаились железобетонные
доты, непробиваемые, неодолимые, непонятно было, когда немцы успели их
соорудить.
Бесшумно пронеслась электричка. Несколько секунд - и она была уже по ту
сторону фронта.
Володя хвалился, как раздобыл недавно стенд для лаборатории с помощью
гитары. Комбат поднимался по склону, торжественно, как по ступеням. Нам
никогда не удавалось дойти до этих мест. Оказалось всего-то метров триста.
Забравшись наверх, мы оглянулись. Отсюда прекрасно видна была наша
позиция, темная скученность кустарника отмечала кривую линию окопов.
Дальше тянулись поля, сейчас там высились белые дома, а тогда не было
ничего - снежная равнина и постоянное наше ощущение пустоты за спиной,
никого, кроме нас, до самых Шушар, может, до самого Ленинграда. Мы были
последний рубеж, мы не могли ослабеть, убояться, отступать нам было
некуда.
Отсюда немцам обнажалась вся наша голодная малолюдная слабость, наша
бедная окопная жизнь. Они трусливо ждали, пока мы передохнем; по их
подсчетам, мы давно должны были сдаться, околеть, сойти с ума, впасть в
людоедство.
- А где же доты? - спросил я.
- Доты! - комбат поспешно вытер лицо платочком, отряхнулся. - Не было
дотов. В том-то и фокус-покус! - И хохотнул напряженно.
Он подвел нас к яме. Очертания ее еще сохранили четырехугольность
колодца. Комбат стукнул ногой по стене - стены были выложены шпалами. В
шпалы лесенкой забиты скобы. Колодец уходил вглубь метра на два с
половиной, на три и загибался. Комбат заставил нас спуститься вниз, в
заросшую сырую тьму. Всего комбат обнаружил семь таких колодцев. В каждом
помещалось по два автоматчика. Он представлял их действия во время атаки:
когда начинался обстрел, автоматчики укрывались в отсеки, пережидали,
потом поднимались по скобам и встречали нас огнем. Практически они были
неуязвимы. Прямое попадание снаряда в такой колодец исключалось. Между
колодцами существовала система взаимодействия огнем. Мы примерились. Я
стал в колодце, автомат дрожал в моих руках, я строчил по своим, я
расстреливал себя, того, который бежал, проваливаясь в снег, полз сюда, я
стоял с полным комфортом, попыхивая сигареткой...

7

- Вот и вся хитрость, - сказал комбат. - Всего-навсего...
Рязанцев сплюнул в колодец.
- Не верю я. Как же так? Ведь были же доты. Железобетонные. Может, их
снесли?
- Ты что, видел их? Видел? Не было никаких дотов. В том-то и штука, -
злорадно сказал комбат. - Чего ты упрямишься?
Мы молчали, избегая смотреть друг на друга. Напрасны, значит, были все
наши артподготовки, экономили бронебойные, копили, берегли для штурма.
Уверены были, что тут железобетонные колпаки. Кто мог предполагать - всего
четырнадцать автоматчиков в колодцах.
- Чего другого мы могли? - сказал я. - Какая разница?
Комбат по-кошачьи прижмурился.
- Извиняюсь. Могли. Надо было минометами их доставать.
Это было так очевидно, что Володя выругался. Мы мучились от досады и
стыда.
Володя покачал головой:
- Ай да комбат! Все же раскусил голубчиков, докопался. Ну и археолог. -
Он перебирал в своих восторгах, но мы поддерживали его, стараясь найти
какое-то утешение. И мне даже пришло в голову, что не так-то уж заплошал
наш комбат. Понятно, что тянуло его сюда, - хотел разобраться в неудачах
наших, доискаться. Может, просто так, для самого себя. Профессиональный
интерес мастера. Приятно, что, значит, осталось в нем кое-что.
Мы пошли дальше в глубь "аппендицита", и я говорил комбату насчет
своего очерка. Теперь ясно, что комбат имел в виду. Кто знал, что не было
никаких дотов? Но все же мы наступали, это главное, и люди действовали
геройски.
- Не торопись, - устало сказал он.
Мысок "аппендицита" кончился. Комбат подвел нас к краю довольно крутого
обрыва, где в спуске были выкопаны пещеры. В них, по его словам,
размещался немецкий штаб со всеми службами. Судя по всему, жили немцы
здесь безопасно и роскошно. Машины могли подъезжать сюда, доставляя из
Пушкина горячие обеды, сосиски с гарниром, теплое пиво. Комбат выискал
следы мостков - это весной, в грязище, топали они здесь по сухим
деревянным мосточкам.
- Паразиты! И сюда минометы бы достали. - Володя стукнул себя кулаком
по лбу. - Как это мы не доперли?!
- Ты-то тут при чем? - холодно сказал комбат.
Володя обиженно заморгал.
- Ну, а вы? - сказал я. - Вы-то куда смотрели?
- Не было у нас минометов, - поспешно сказал Рязанцев. - Не было.
Комбат терпеливо вздохнул.
- Минометы можно было раздобыть. Минометы не проблема.
- Так что же?
- Думаешь, нет причины? Причина, она всегда есть. Карта меня подвела.
На наших картах обрыв не был обозначен.
- Так я и знал! Топографы, растудыть их, - Рязанцев помахал кулаком, но
в голосе его было облегчение. - Дошло?
- Вот оно что, - сказал я.
Дождь кончился. Наверху разгуливалось, светлело. Ни с того ни с сего,
где-то срываясь, отчаянно пропел петушок. Мы рассмеялись. Комбат снял
накидку, стряхнул. Костюм на нем был сухой и галстучек небесно сиял.
- Прошлый год меня в ГДР командировали, - сказал Володя. - Толковые они
приборы делают. И вообще - современные ребята, приятно, когда заместо
хенде хох - данке шен.
Комбат прошелся мимо нас, в одну сторону, в другую. Мы следили за ним
глазами.
- У меня сын тоже современный, - Рязанцев вздохнул. - Голоданием
советует мне лечиться. У тебя, говорит, опыт богатый.
Комбат остановился, приглядываясь к нам как бы издалека, невесть
откуда, и вдруг сказал воинственно:
- Карта, между прочим, тоже не оправдывает. Соображать надо было. Где
еще, спрашивается, штаб мог разместиться? Достаточно понаблюдать за путями
подъезда из Пушкина. Элементарная вещь. Тем более что времени у нас
хватало. Слава богу.
Нельзя было понять, куда он клонит. Какого черта он наскакивает, не
понимает он, что ли...
- Кто же должен был соображать? - не утерпел Володя.
- Я! - отрубил комбат, как на поверке, а потом добавил: - Кто же еще?
- Какого же черта...
Но Рязанцев перебил меня:
- Чего ты городишь, да разве мы днем могли наблюдать? Высунуться не
давали, - и он переглянулся с Володей, что-то сигналя ему. Володя тотчас
поднял руку.

- Свидетельствую. Правду, и только правду. Вы же во взводы лишь ночью
могли добраться. С фонариком. Проверочка - все ли в пижамах. Помните
песенку: "К нам приходят только ночью, а не днем на огонек"?
Комбат слушал его и не слушал, все поглядывал вправо от нас, в сторону
пологого склона, начинающегося за крайним колодцем. Что-то ему не давало
покоя. Он сверился со своей схемкой и уставился на пустой склон. Взгляд
его застывал сосредоточенно-отсутствующим, словно комбат прислушивался к
себе.
- ...Славная была песенка. Ловко ты ее сочинил.
- Я? Неужели я умел сочинять песни?
- Эх ты, растерял свои способности, - продолжал Володя. - Из тебя мог
выйти Лебедев-Кумач или Окуджава.
Лицо комбата скривилось.
- Так и есть... - Он, как лунатик, сделал несколько шагов вслед
неизвестной нам мысли, показывая на мелкие буераки, что рукавами стекали
со склона, сливаясь в длинный, расширяющийся книзу овраг. Русло его в
глинистых осыпях наискосок тянулось, сходя на нет, к нашим позициям, почти
у правого фланга.
- Перебежками... Скапливаться... Проверим... в полный рост... - Он
бормотал, ничего толком не объясняя, и вдруг попросил Володю и меня
спуститься, пройти к нашим окопам и затем вернуться сюда, следуя по дну
оврага. Рязанцев, тот посидит на обрыве, служа нам ориентиром.
- А в чем идея? - спросил я. - Что это еще за игра в казаки-разбойники?
- Надо проверить, - нетерпеливо повторил комбат. Он насильно улыбнулся.
- Пробежитесь малость, согреетесь.
- Не пора ли нам, ребята, - Володя сладко потянулся. - Все было
прекрасно. Насчет согрева есть другое предложение.
Я уселся на камешек, вытянул ноги.
- Проголосуем?
Рязанцев незаметно кивнул мне. Никто из нас не хотел участвовать в этой
подозрительной затее.
Комбат растерялся. Он не мог гаркнуть, приказать нам. Он не думал, что
мы взбунтуемся. Искательно улыбаясь, он совал мне плащ:
- Там в кустах мокро... Берите, берите... Чего вы, в самом деле. Вам же
самим интересно. Ведь все равно... Пожалуйста. Имею я право...
Мне стало жалко его, так не шел ему этот просящий тон, но я не двинулся
с места.
- Ах, эти штатские, гражданка-гражданочка, - напевал Володя. - Не
поставить по стойке, не отправить в штрафную. Я сам в первые годы мучился.
- Он посмотрел на комбата и вдруг сменил тон: - Послушай, может, не стоит.
Рука комбата больно стиснула мне плечо; бледнея лицом, он затряс меня:
- Вам-то что за дело!
Я поднялся, сунув руки в карманы, покачался на носках: "Не забываетесь
ли вы, бывший наш начальничек, раньше выяснять надо было, раньше,
опоздали..." Но вместо всех фраз, которые вертелись у меня на языке, я
театрально поклонился. Ладно, мы пойдем. Мы проверим. Только не пеняйте на
нас, вы сами этого хотели.

8

Кусты приходилось сначала отряхивать, потом раздвигать. В овраге -
впрочем, это был не овраг, а скорее лощинка - чисто пахло мокрой зеленью,
воздух лежал теплый, грибной, цвели высокие розовые иван-чаи и желтенькие
мать-и-мачехи; уголок этот, слабо тронутый войной, и чувствовался, и
виделся иначе. Я подумал, что давно не был в деревне, так, чтобы были
поля, коричневая вода в речке, большое небо.
- Чего он добивается? - расстроенно спросил Володя. - Чудик, Галилей
Галилеич.
- Мы его предупреждали. И вообще - наше дело солдатское. Распрекрасное
дело быть солдатом.
- Пардон, - сказал Володя. - Я больше люблю генералом.
Нет, я имел в виду другое - распрекраснейшее наше солдатское состояние:
бесквартирное, безмебельное, свободное от покупок, моды, барахла, семейных
смет и ночных объяснений. И наше солдатское дело - выполняй приказ, и
никаких сомнений, психологических глубин, держись поближе к кухне,
подальше от начальства, старшина обеспечит. Все мое со мной, все умещалось
в вещмешке. Танки наши шли по Восточной Пруссии, через опустелые фермы,
городишки. Мы ночевали в роскошных особняках, полных диковинного для нас
шмотья, но нам ничего не надо было, мы шли вперед, оставляя за собой
свободу, Германию, где никогда не будет фашизма, - и каждый из нас
чувствовал себя всесильным судьей, творящим высший и праведный суд.
- Тебе снится война? - спросил Володя.
- Давно не снилась.
- И мне давно.
- Тебе должны сниться научные сны. Штатные расписания, фонды, приборы.
Зачем тебе военные сны?

- Нужно, - сказал он. - Иногда нужно.
Далеко наверху темнела сгорбленная фигура Рязанцева; комбата мы не
видели.
- В колодце сидит, - сказал Володя. - Проверяет.
- Чего проверяет?
- Что было бы, если бы кабы... Пойдем на всякий случай повыше.
- Нехорошо. Ему ж надо знать...
- И что мы будем с этого иметь? Нет, отец, расстройств мне хватает в
рабочее время, а тут в кои веки встретились...
Он взял меня за руку, потащил, забирая все выше по скосу, пока над
уступом не показались голова и плечи комбата. Он что-то закричал нам, но
мы продолжали идти, не теряя его из виду. Черный силуэт его вырастал над
землей, поднимался по грудь, потом по пояс, он вставал из земли, словно
один из тех, что полегли здесь.
- Неужели мы с тобой когда-то тут ползли и все это было? - спросил я. -
Если бы прокрутить на экране, - представляешь, мы сидим в зале и смотрим.
- Кошмар. Просто чудо, что мы с тобой живы, старик. Для меня нынешняя
жизнь - как бесплатное приложение.
С условленного места, где овраг разветвлялся сухими вымоинами, мы круто
свернули на Рязанцева.
Володя закричал:
- Даешь "аппендицит"! Вперед! Нарушителей к ответу!
Мы хватались за кусты, карабкались наперегонки.
Мы выскочили прямо на Рязанцева.
- Сдавайся!
При нашем появлении они замолчали. Рязанцев пустыми глазами посмотрел
на нас и отвернулся. Комбат вылез из колодца перепачканный в глине,
растрепанный, галстучек его сбился, пуговица на пиджаке болталась. Он
вытер руки о траву, спросил:
- Смухлевали?
- Да как можно, вы ж нашего брата насквозь, - затараторил Володя.
На мгновение комбат поверил, посветлел, видно было, как хотелось ему
обмануться, но тут же вздохнул, расставаясь с несбыточным, нахмурился,
снял зачем-то шляпу, повертел ее, рассматривая.
- Вот какая история... Так я и думал... Ах ты боже мой, что же выходит?
Вы понимаете, как повернулось все... нет, не понимаете вы...
Он недоверчиво, как-то удивленно осматривал каждого из нас, словно не
желая верить, что ничего исправить нельзя.
- Значит, что же? - тупо повторил он и задумался.
Мы почему-то успокоились, Володя вынул расческу, причесался, но вдруг
комбат с какой-то отчаянностью и упорством, как бы наперекор себе,
погрозил кулаком:
- Нет, раз уж так, я покажу! Я вам все покажу!
Зеленый рельеф, несмело высвеченный солнцем, лежал перед нами, как
наглядное пособие в классе военного училища. Скомкав шляпу, комбат яростно
тыкал ею в пространство, объяснял торопясь, словно боясь за свою
решимость. Теперь, когда он убедился, что даже из крайнего колодца овражек
не простреливается, ясно, что наступать надо было так, как мы шли с
Володей, прижимаясь к другому склону, в мертвом пространстве, не доступном
автоматчикам, и, круто свернув, выскочить сюда. Вот в чем слабость
немецкой позиции. Тут у них и была слабина. И он знал, знал об этом.
- Откуда ты знал? - спросил Володя.
- Полесьев мне говорил. Ведь вы же по этому оврагу и отходили в ту
ночь. Вспоминаете?
Володя изобразил удивление.
- Совсем в другом месте мы отходили. Никакого оврага там не было.
Верно?
Он посмотрел на меня, я закивал головой и сказал:
- Может быть, немцы все же как-то подстраховались, перекрыли овраг?
- Не было у них тут ничего. Да и где тут что поставить? Разве что
проволокой загородились. А я не поверил Полесьеву.
Рязанцев не вытерпел, нарушил свое оскорбленное молчание:
- Немцы могли заминировать овраг.
- Когда? - спросил комбат. - Они вообще наши участки не минировали.
Мы и так и эдак разглядывали чертов этот овраг, и путь через него
становился все более очевидным. Мы ничего не могли с собой поделать,
ужасно было подумать, как же мы не догадались использовать местность и
перлись в лоб под огонь автоматчиков.
- Сейчас, в летний период, другой обзор, - не сдавался Рязанцев, -
зимой овраг был скрыт снежным покровом.
- А от нас вообще ничего не разобрать, - убежденно сказал Володя. -
Увидеть мы могли лишь сверху. С позиции господа бога. На том свете они,
конечно, все видели.
- Снежный покров... - повторил комбат с надеждой, потом задумался. -
Вряд ли. В декабре снегу было немного. Посдувало ветром. Это к Новому году
навалило.

Он подождал наших вопросов, но мы молчали. Мы стали осторожными, своими
вопросами мы только глубже залезли в эту трясину.
- Если не поверил я Полесьеву, тогда надо было разведку послать, -
сказал он. - Так нет же! Торопился. Дата подпирала.
- Вы тут ни при чем, в такое положение поставили... - И я бросил взгляд
на Рязанцева.
- Намекаешь, - сказал тот, тяжело краснея. - Мое дело было предложить.
- Зачем? Никто с тебя не требовал. Сам усердствовал.
- А ты другую сторону учел? Моральный подъем какой получился. У тебя
был моральный подъем? Был? Если по-честному?
То-то и оно, что был. Вот в чем сложность. И мне следовало помалкивать,
потому что я ничем не лучше его и не имею никакого права...
- Бросьте вы, - сказал Володя. - Главное, что каждый действовал вполне
честно.
- Нет, погоди, я по команде обратился, - добивался своего Рязанцев, -
Елизаров был против, а потом он позвонил, что комбат - "за".
- Его заставили, - неуверенно сказал я.
- Никто меня не заставлял, - сказал комбат. - Я сам... - Он взмахнул
стиснутой в кулаке шляпой, остановить его уже было невозможно. - Первый
раз пошли - ладно, легкомыслие, ладно, торопился, а второй, а третий? При
чем тут дата? Восемнадцать убитых, тридцать раненых.
Мы не желали этого слушать, мы еще сохраняли ему верность, но перед
нами лежали буераки, по которым можно было бежать, карабкаться, не
вжимаясь в землю, не обмирая перед свинцовым присвистом, не пятясь
распластанно... Облачность совсем истоньшала, порвалась, открывая высокое
синее небо. Солнечные просветы ползли по траве, никак не отзываясь в нас.
Я шел по этому оврагу вместе с Безуглым, с Сеней и Володей, пальцы
обнимали тяжелую лимонку, пули свистели где-то наверху, мы выскакивали
прямо сюда...
- А может, и не было раньше этого оврага... То есть не то что вовсе...
- поправился Володя. - Размыло его за эти годы. Вот у Виктора шевелюру
выветрило. У меня зубы... Да и у тебя, комбат... - Его нелегкое веселье
приглашало покончить на этом, забыть, уехать в город, выпить, спеть.
И я тоже старался помочь ему, что было - то было, уж кто-кто, а мы-то
честно воевали, мало ли что может выясниться, важно, что тогда комбат
делал все, что мог, не щадил себя, и сколько других геройских дел мы
совершили.
Комбат рассеянно кивал, и все смотрели на овраг.
- По кустам видно, - сказал он. - Овраг-то старый. - Он помотал
головой, сморщился, как от сильной боли. - Как я мог... Как я мог... Что
же теперь делать? - спросил он вполне серьезно, как будто можно было
что-то исправить.
Он недоуменно потер лоб, оглядел нас.
- Вот вам и комбат.
Морщины все сильнее ветвились на его темном, ореховом лице. Он стоял
перед нами, стареющий, седеющий человек, и невозможно было понять, с какой
стати он должен отвечать за того - лихого, с фуражечкой набекрень. Где-то
там был и я, в кожаных штанах, стянутых с убитого старшины, нахальный...
Выходит, и я должен отвечать за поступки того парня? С какой стати? Он жил
в другое время и по другим законам, я не имею права его судить.
- Послушай, чего ты добиваешься? - в ярости произнес Володя.
- Может, я рассчитывал: поскольку доты, овраг перекроют? Так ведь не
было дотов, - бормотал комбат.
- Ох ты господи! Объясните вы мне, что надо этому человеку!
Глаза комбата сузились в опасном прищуре.
- Не нравится? Вы уж простите, если испортил вам приятные воспоминания.
Но давно меня это мучило. Да, да, профукал. Такую возможность упустил!
Представляете, если б мы их вышибли отсюда... - Он зажмурился, мечтательно
покачал головой из стороны в сторону. - Как я мог! Думаете, почему сюда
тянуло? Я, когда эти колодцы нашел, ахнул... Смеюсь и чуть не плачу от
обиды. А теперь еще и это. Одно к одному. - Он зябко поежился. - Что ж
молчите? Ошибки надо анализировать. Не стесняться... - Взгляд его вдруг
смягчился, что-то в нем появилось прежнее: сочувствие, забота о нас? - Вы
что же - выгораживаете меня! Вот тебе и на! А зачем? Вы поймите: не было
никаких броневых плит, и колпаков не было. Не утешайте меня и себя. Я
понимаю: боевые заслуги, атаки, активная оборона. А тут нате, преподнес -
дотов нет, операции разведкой не подготовлены... Неграмотность. Сейчас
любому комбату дайте эту задачу... Да, не сумели разгадать. Это мы потом
научились. В Прибалтике целый полк провел у них под носом, сквозь щелку. И
ахнуть не успели. А тут... Перехитрили нас. Да какие могут быть
оправдания? Вы что хотите - чтобы я вроде Баскакова?
- А что Баскаков? При чем Баскаков? - уцепились мы.
- Ему хоть бы хны. Встретил его в Крыму. Кругленький, в белой панамке.
Вспоминает всех с гордостью. Прослезился: как, говорит, все было
прекрасно... - Он озадаченно повертел шеей, словно высвобождаясь из
тесного воротничка. - Что ж, по-вашему, и я должен... Конечно, переделать
нельзя, но передумать-то можно...

Действительно, что же ему - делать вид, что ничего не было?
Отмахнуться? Хуже нет этих проклятых вопросов. Сколько раз за последние
годы они появлялись передо мной: "Что я должен делать?" И сразу же: "А что
я могу?" И затем: "Ну выступлю, ну скажу, а что от этого изменится?"
Удобно. Вся штука в том, что, пока сам спрашиваешь себя, отвечать не
обязательно. А когда тебя спрашивает другой? Нельзя эти вопросы
произносить вслух. Что-то еще можно уладить, пока не сказано вслух. "Вот
чего ты не любишь, - подумал я, - не любишь, когда вслух. С самим собой
ладить ты умеешь, этому ты научился: жить, не ссорясь с собой". Но что
изменится от того, что комбат будет рвать на себе рубаху? Ничего не
изменится. Попробовал бы он признаться не нам, а ребятам, которые легли
здесь... Извините, не учел неоправданные потери, ошибочка вышла. Что бы
ему ответил Вася Ломоносов? Или Семен? Нет, бессмысленно, никому не нужна
эта горечь. Говори не говори, ничего теперь не поправишь. Пусть все
остается как было. Ну, конечно, пусть все остается гладенько и красиво,
как в твоем очерке. А в моем очерке не было неправды, - откуда я мог
знать, как оно обстояло на самом деле. А если б ты знал? Вот теперь знаешь
- и что? Тебе и не нужна правда, в том-то и твоя хитрость. Тебе вполне
хватает полуправды. Нет, если так рассуждать - любого можно обвинить. Нет,
так не пойдет.
- Как в Библии, - сказал я вслух. - Пусть кинет камень тот, кто без
греха.
Володя меня сразу понял.
- И тем, кто без греха, не разрешу кидать. Неизвестно, как они сумели
оказаться без греха.
Почему-то меня не обрадовала его поддержка. Что-то получалось у нас не
то. Разговор иссяк. Снова промчалась электричка назад, к городу,
освещенному сиянием. На горизонте тонко поблескивали шпили, синеватый
знакомый профиль города струился в нагретом воздухе, как мираж. Таким он
мечтался нам из окопов, а теперь он на самом деле такой. В конце концов,
Даниил Гранин. Наш комбат

---

Авт.сб. "Наш комбат". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 December 2001

---

1

Они стояли на углу, все трое, ожидая меня. Издали я узнал только Володю
Лазарева. Мы с ним несколько раз встречались с тех пор. И кроме того, мы с
Володей были тогда закадычными друзьями. Встречались мы случайно, шумно
радовались, но кто-то из нас всегда спешил, мы записывали телефоны друг
друга, кричали - звони, надо собраться...
Трое мужчин стояли на углу возле закрытого овощного ларя. Они не
замечали меня. Нас разделяла улица. И еще кое-что. Один из них должен был
быть Рязанцев. Он тогда был политруком, кажется, второй роты. Я плохо
помнил Рязанцева, я решил, что этот толстый, потный, в желтой клетчатой
рубашке навыпуск и есть Рязанцев. Комбат не мог быть таким. А собственно,
почему бы нет?
Недавно на аэродроме я увидел Лиду. Она шла в толпе прибывших,
растрепанная, увешанная сумками, пакетами. Жидкие, давно выкрашенные
волосы ее были полуседые. Наш самолет медленно тащили на взлетную. Я
прильнул к стеклу. Когда мы сблизились, я понял, что это не Лида. А потом
мы стали отдаляться, и она опять стала невыносимо похожа на Лиду. Что-то
было в изгибе ее фигуры от Лиды. Правда, я никогда не видал Лиду в
штатском. Я долго сидел, набираясь мужества перед простой мыслью: почему
Лида не может стать такой?
И комбат мог стать каким угодно.
Я видел третьего, видел и не смотрел на него. Я просто видел какого-то
человека. А то, что было в моей памяти комбатом, оставалось нетронутым, и
я не сравнивал этих людей.
Мне захотелось повернуться и уйти, пока меня не заметили. Можно было
тем же шагом пройти мимо, чуть отвернувшись к витринам. Поехать домой,
сесть за работу. Я знал, как опасно встречаться после долгой разлуки с
людьми, которых любил. С женщинами - другое дело. Там неизбежны всякие
морщины, полнота, там ничего не поделаешь, с женщинами становится грустно,
иногда по-хорошему грустно. В худшем случае удивляешься - чего ты в ней
находил.
Мужчины стареют иначе. Они становятся пустыми. Из них лезут глупости,
поучения и злость.
До сих пор я очень любил того, нашего комбата. И после него попадались
отличные командиры, с которыми наступали, освобождали, нас встречали
цветами, мы получали ордена. А с нашим комбатом были связаны самые тяжелые
месяцы блокады - с октября 1941 по май 42-го. И комбата я любил больше
всех.

С годами он становился для меня все лучше и совершеннее, я написал
очерк о нем, вернее - о нашем батальоне, и о Володе, и о себе, но главным
образом я имел в виду комбата. В этом рассказе все были хорошие, а лучше
всех был комбат. На самом деле среди нас были всякие, но мне было
неинтересно писать плохое о людях, с которыми вместе воевал. Через них я
изумлялся своей собственной силе. Очерк мне нравился. Комбата теперь я
помнил главным образом таким, каким я его написал, хотя я старался ничего
не присочинять.
Тот, третий, кто должен был быть комбатом, повернулся, посмотрел на
другую сторону улицы, на меня и дальше, по воскресному, полному прохожих,
тротуару. Не признал. Время стерло и меня. Мы оба друг для друга были
стерты до безликих встречных. Каждый из нас ушел в чужие - есть такая
огромная часть мира, недоступная, а то и незамечаемая - чужие, незнакомые
люди, которые безостановочно струятся мимо нас в метро, на дорогах. Многие
друзья моего детства давно и, видно, навсегда скрывались в этом мире
чужих.
- Здравствуйте, - сказал я, появляясь из этой безликости.
- Я ж вам говорил! - крикнул Володя.
Мы обнялись с ним. Тот, кого я считал Рязанцевым, тоже развел руки, а
потом не решился, неловко хлопнул меня по локтю и сказал:
- Я бы тебя не узнал.
Третий улыбнулся, пожал мне руку. Я улыбнулся ему точно такой же
настороженной, ни к чему не обязывающей улыбкой слишком долго не
видевшихся людей. Сколько-то лет назад существовало еще время, когда б мы
кинулись целоваться, прослезились.
Он поседел. Он сгорбился. Пополнел. Бостоновый костюм с большими
старомодными лацканами, галстучек в голубых разводах, велюровая шляпа, в
руках авоська с каким-то пакетом - окончательно отдаляли его от того
щеголеватого, стройного комбата, перетянутого в талии так, что и полушубок
не полнил его. Ах, как он был красив - фуражка набекрень, смуглый нежный
румянец, - наш комбат, насмешливый, молчаливый, бесстрашный.
...Старенький Володин "Москвич" вез нас к Пулкову. Зачем я поехал? То,
что я помнил про ту зиму, было достаточно. И то, что я помнил про комбата.
Он сидел впереди с Володей, степенный, аккуратный, иногда оборачивался
к нам, неспешно улыбаясь. Прежние черты, проступали в нем как пятна,
неуместные, словно нечто постороннее, - узкие калмыцкие глаза его, смуглые
длинные кисти рук и плавные жесты ими. Ничего не осталось от легкости, той
безоглядной непосредственности, которую мы так любили в нем.
Рязанцев безостановочно говорил, комбат слушал его, терпеливо и холодно
щурился, к чему-то примериваясь. Я вспомнил эту манеру, которой мы
подражали, завораживающее спокойствие, с какой он мог сидеть под
обстрелом, читать, покусывать спичку... Сколько ему было? Двадцать пять?
Мальчишка. В голову не приходило, что он мальчишка. Даже Елизарову не
приходило, а Елизарову было за сорок.
- Где Елизаров? - спросил я. - Что с ним?
- Какой Елизаров? - спросил Володя.
- Ты что? - воскликнул Рязанцев. - Комиссара забыл?
- Его понизили в звании, послали на пятачок, - сказал комбат. -
Кажется, он погиб там.
- А почему его взяли от нас? - спросил Володя.
Комбат рассказал, как однажды, в феврале сорок второго, Елизаров
предложил на случай прорыва немцев разбить батальон заранее на несколько
отрядов, для ведения уличных боев внутри Ленинграда.
- Мы с ним стали обсуждать, - сказал комбат, - а при этом был Баскаков.
- Ну что с того? - спросил я.
Рязанцев положил мне руку на колено.
- Подумать только, ты был совсем мальчик. Носил кожаные штаны. А где вы
теперь работаете?
Он все время путался - то "ты", то "вы". Заглядывал в глаза. Что-то в
нем было неуверенное, бедственное.
- Ну и что Баскаков? - напомнил я.
- Интересно, где теперь Баскаков, - сказал Рязанцев. - Я многих уже
разыскал. Хочу устроить вечер встречи. Шумиловский, начхим наш, помните?
Директором трампарка работает. А Костя Сазотов, он агентом на обувной
базе.
- Кем? - спросил я.
- Агентом, по части обуви.
Костя был героем батальона. Его взвод закопался в семидесяти метрах от
немцев. У нас тогда все измерялось тем, кто ближе к противнику. Начхим,
который обитал во втором эшелоне, - он директор, а Костя Сазотов агент по
тапочкам и сандалиям. А комбат? Кажется, он работает учителем. Впрочем,
какая разница. Это не имеет никакого отношения к тому, что было. Мы были
связаны прошлым, и только прошлым.
- Что же дальше было с Елизаровым?

- Неприятности у него были... - сказал комбат. - Приклеили ему
пораженческие настроения.
Вот оно как это все было. А мы-то... Никто толком не знал. Ходил
какой-то слушок. Что-то, мол, нехорошее, в чем-то старик замешан, и мы не
то чтоб поверили, а как-то примирились, не расспрашивали.
- Какое ж это пораженчество, - сказал я. - Разве мы не боялись, что
немцы прорвутся? Боялись. Факт. С января мы совсем от голода доходили.
Снарядов не хватало...
Комбат обернулся ко мне. Наверное, я говорил слишком громко,
вознаграждая себя за то, что такие вещи мы старались в те времена не
произносить вслух, даже думать об этом избегали. Рязанцев, тот поежился,
мягко пояснил мне:
- В тех условиях не следовало, особенно политработнику, допускать даже
мысли такой... Мы должны были укреплять дух. Баскаков обязан был. У него
свои правила. Представляешь, если бы мы заранее ориентировали на
поражение...
- Сукин сын твой Баскаков, - сказал я. - Ведь он не возражал. Слушал и
сообщал. Вот с кем бы встретиться! Спросить его...
Комбат, прищурясь, разглядывал меня.
- Сейчас спрашивать куда как просто, - суховато сказал он, и Рязанцев
подхватил удрученно:
- Задним умом многие сейчас крепки стали.
Я заспорил с Рязанцевым. Комбат не вмешивался, он молчал бесстрастно,
непроницаемо.
Машина плыла по Московскому проспекту, мимо безликих, скучных новых
домов с низкими потолками, мимо новых универмагов, тоже одинаковых, с
одинаковыми товарами, очередями, духотой, надменными лицами продавщиц...
Нет, машина шла мимо огромных светлых домов, выстроенных на пустырях, где
стояли халупы, которые в войну разобрали на дрова, мимо высоких
современных витрин, где было все, что угодно, и внутри в длинных
прилавках-холодильниках было полно пирожных, сыров и еще всякой жратвы,
мимо кафе, закусочных, воскресных парней в джинсах, девочек с мороженым,
они озабоченно поглядывали вверх, где затягивало плотнее, видимо,
собирался дождь.
Остановились перед светофором. Володя проводил глазами рыжую девочку в
бархатных брючках.
- Ах, цыпленок!
- Не нравится мне эта мода, - строго сказал комбат. - Вульгарно.
Володя прищелкнул языком.
- При хорошей фигурке... А что, кавалеры, не заземлиться ли нам в
ближайшей таверне. Возможны осадки, посидим в тепле. Помянем. Важно что?
Что мы встретились, - и он подмигнул мне в зеркальце.
- Тоже идея, - поддержал я. У нас сразу с ним все восстановилось, как
будто и не было двадцати лет.
- Дождя испугались? - сказал Рязанцев. - Небось в годы войны...
- Годы войны были суровым испытанием, - сказал Володя.
Комбат опустил стекло, посмотрел на небо.
- А помните, сюда мы в баню ходили, - сказал он.
- Точно, я Сеню Полесьева сюда водил! - и Володя произнес голосом Сени,
чуть шепелявя: - "Первые шесть месяцев после бани чувствую себя отлично".
Я сразу вспомнил Сеню, его высоко поднятые брови, тонкую заросшую шею,
его вспыльчивость и доброту.
- Если б не твой Баскаков, послали бы Полесьева переводчиком, - сказал
я Рязанцеву.
- Почему мой? Какой он мой?
- До сих пор почитаешь.
Рязанцев запыхтел, осторожно ударил себя в грудь.
- Мы делали общее дело. Конечно, отдельные нарушения были...
- Однополчане! - предостерегающе сказал Володя. - Разговорчики! - Ему
хотелось вспоминать только веселое.
Он вез нас в ту военную зиму, к нам, молодым, не желая замечать, как мы
изменились. А я видел только это, и чем дальше, тем сильнее меня раздражал
Рязанцев и особенно комбат. Все в нем было не то. Все казалось в нем
скучноватым, никак не соответствовало, не сходилось с тем задуманным нами
когда-то. И эта обыденность, вроде бы стертость, запутанная мелкими
морщинами от школьных хлопот и обязанностей, домашних забот или не
домашних, а служебных, но таких же, как у всех, - чего-то уладить,
добиться чьей-то подписи; эта заурядность неотличимого от всех остальных,
конечно, не могла бы меня отвращать, если б он не был нашим комбатом. Но
тут начинался иной счет. Наш комбат обязан был оправдать наши надежды. От
него ждали блистательного будущего, траектория его жизни из той страшной
зимы сорок первого угадывалась вознесенной к славе полководца,
командующего армиями, к золотому сиянию маршальских звезд, или что-то в
этом роде. На наших глазах он выдержал испытания и стойкостью, и
мужеством, он стал нашей гордостью, нашим кумиром. Уж ему-то предначертано
было достигнуть, и вот подвел, не достиг, и ведь не считает, что не
достиг, вот что возмущало. Если б неудача, тогда понятно, было бы
сочувствие и жалость, а так ведь чем утешился... И хотя я понимал, что мое
разочарование - глупость, может, он хороший учитель, все равно, никак я не
мог соединить того и этого. Ничего героического не оставалось в нынешнем.

И никакой романтики.
За двадцать с лишним лет образ комбата выстроился, закаменел, он
поднялся великолепным памятником, который я воздвиг на своей военной
дороге, он стал для меня символом нашей героической обороны. А теперь
появляется этот самозванец в небесном галстуке и заявляет, что он и есть и
символ, и кумир.
Не изменялись лишь те, кто погибли. Сеня Полесьев остался таким же, как
лежал на нарах между мной и Володей и рассказывал о том, какой климат был
здесь под Пулковом полмиллиона лет назад. Однажды он нашел немецкие
листовки и прочел их нам. Баскаков узнал, заинтересовался, откуда он знает
немецкий, да еще так свободно? Может, он его в чем заподозрил, тем более
что отец Сени был из дворян. Сеня вспылил: "То, что я знаю немецкий, в
этом ничего удивительного, многие знают немецкий. Ленин, например, знал
немецкий и Фридрих Энгельс, удивительно, что вы на такой работе не знаете
немецкого".
- А ты, оказывается, штучка, - угрожающе сказал ему Баскаков.
Под вечер немцы минами накрыли пулеметный расчет за церковью. Нас
вызвали к комбату. Баскаков должен был отправиться туда к пулеметчикам
проверить обстановку, и комбат предложил ему взять с собой двоих из нас.
Мы стояли перед ним вытянувшись, все трое. Баскаков указал на меня. Это
было понятно, я знал туда дорогу. Затем ему надо было выбрать Володю или
Полесьева. Комбат ждал, покусывая спичку, и я помню, как он быстро
усмехнулся, когда Баскаков указал на Полесьева.
- А знаете, почему он выбрал Полесьева? - сказал Володя. - Потому что
он понимал, что надежней и храбрей Семена нет.
- Баскаков, между прочим, сам был не из трусливых, - вставил комбат.
- Совершенно верно. При всех своих недостатках, - обрадовался Рязанцев.
Неприятно, что комбат напомнил об этом, но это было так. Я полз первым,
потом мне надоело ползти, я пошел по мелкому ходу сообщения, который был
мне по грудь, пошел быстро, назло Баскакову. Он тоже поднялся и шел за
мной, не отставая и еще посвистывая, и оглядывался на Сеню...
- Налево, - сказал комбат Володе.
У рощицы мы остановились и вышли на шоссе. Было тепло и пасмурно.
- Кто-нибудь из вас приезжал сюда? - спросил комбат.
Несколько раз за эти годы я проезжал здесь в Пушкин, однажды в Москву и
всегда оглядывался и говорил спутникам - вот тут мы воевали. Как-то мы
даже остановились, я хотел показать и ничего не узнал. Шоссе было обсажено
липами, вдали выросли большие белые дома. Следовало, конечно, специально
разыскать наши землянки, разбитую церковь. Я как-то предложил своим, мне
хотелось поводить их по здешним местам. Они согласились. "А потом хорошо
бы сходить в Пулковскую обсерваторию, - сказала дочь, - я там никогда не
была".
Я не понял - при чем тут обсерватория?
Она смутилась. Она была честным человеком, мы с ней дружили, и она
призналась, что, конечно, с удовольствием поедет, поскольку мне это
интересно.
Получалось, что я хотел поехать ради них, а они ради меня. Это было
нехорошо. Что-то неверное было в моих отношениях с прошлым. Словно с
человеком знаменитым и неинтересным, ничего нового от него не ждешь.
Словно с родственником, которого - хочешь не хочешь - надо иногда
навещать. Или с человеком, который очень хорошо, слишком хорошо тебя знает
и может в чем-то упрекнуть, с человеком, перед которым надо чем-то
похвастать, а хвастать-то нечем.
И вот ведь что - одному поехать - в голову мне такой мысли не
приходило, то есть приходило, в виде мечтаний - мол, славно было бы
поехать, поискать, вспомнить. Но ничего конкретного не думалось. А ведь
чего проще приехать сюда: сесть в автобус - и за сорок минут доедешь. И
нынче ведь я решился поехать главным образом потому, что Володя уговорил.
- Нет, я ни разу не был, все собирался, - сказал Володя.
Никто из нас не был.

2

Мы пошли за комбатом. Сперва по шоссе, потом свернули вниз по тропке и
по каменным ступенькам. За железной оградой стоял мраморный обелиск с
надписью: "Здесь похоронены защитники Ленинграда в Великой Отечественной
войне 1941-45 г.". У подножья лежали засохшие венки с линялыми лентами.
Комбат отворил калитку, она скрипнула пронзительно.
- Узнаете? - спросил комбат.
Мы молчали. Мы виновато оглядывались и молчали.
- Это ведь кладбище наше.
- Точно! - Рязанцев всплеснул руками. - Здесь мы хоронили Ломоносова.
- Васю Ломоносова! - Я тоже обрадовался, я вспомнил Васю - его только
что приняли в комсомол. Его убили ночью, когда немцы вылазку устроили.
- А троих ранили.

- Верно, было дело, - сказал я, благодарный Рязанцеву за то, что он
напомнил. - Мы с Володей тащили Васю сюда.
- Начисто забыл... Полное затмение, - огорченно сказал Володя.
- Ну, помнишь, Вася дал нам картошку? Они в подвале нашли штук
двадцать.
- Картошку? Помню. А его не помню... Ломоносов, - повторил он, еще
более огорчаясь, - а вот Климова я тут точно хоронил.
Но Климова мы все забыли. И даже комбат не помнил. Он следил, как мы
вспоминали, почти не вмешиваясь.
- За могилой-то ухаживают. Памятник сделали, - удивился Володя.
Тогда была пирамидка, и ту, поскольку она была деревянная, кто-то
сломал на дрова. Елизаров нашел каменную плиту, мы притащили ее и
масляными красками написали на ней. После прорыва блокады батальон ушел на
Кингисепп, там появилось другое кладбище, и потом в Прибалтике было еще
одно.
"Защитники Ленинграда", - те, кто ставили обелиск, уже понятия не имели
про наш батальон. Жаль, что мы не догадались взять с собой цветы. Но кто
знал? Комбат? Он держался с укором, как-то отчужденно, словно его дело
было - показывать. Да, за могилой следили, красили изгородь, и эти венки,
немного казенные на вид. Местные пионеры или еще кто, они ничего не знали
о тех, кто здесь лежит. Для них - просто солдаты. Или, как теперь пишут, -
воины. Мы припоминали фамилии, комбат писал их на мраморе карандашиком, у
него, как и тогда, в кармашке торчал простой карандашик, тогда это было
нормально, а теперь все больше ручки носят, и шариковые.
Помнил комбат куда больше, чем мы трое. Занимается воспоминаниями;
наверное, больше ему и делать-то нечего. И карандашик этот старомодный.
Черные строчки наращивались столбиком.
Безуглый... Челидзе... Ващенко...
Иногда передо мной всплывало лицо, какая-то картинка, иногда лишь
что-то невнятно откликалось в обвалах памяти, я звал, прислушивался,
издалека доносились слабые толчки, кто-то пытался пробиться ко мне сквозь
толщу лет и не мог.
Кажется, здесь мы похоронили и Сеню Полесьева.
- Его ранило, в первой атаке на "аппендицит", - сообщил Володя, как
будто это не знали. - Я даже помню дату - двадцать первого декабря.
- Еще бы, - сказал Рязанцев.
- Почему - еще бы? - поинтересовался я. - Что за дата?
- А ты забыл? - недоверчиво удивился Рязанцев. - Каков? - он обличающе
указал на меня.
Комбат слегка хмыкнул.
- Вот как оно бывает, - Рязанцев вздохнул. - День рождения Сталина...
Я молчал.
- Считаешь, что можно не помнить такие вещи? - обиженно сказал
Рязанцев.
Странно устроена человеческая память, думалось мне, потому что я помнил
совсем другое.
Пошел дождь, мелкий и ровный. Мы стали под березку. Молодая листва
плохо держала воду. Комбат достал из авоськи прозрачную накидку, он один
запасся дождевиком, мы сдвинулись, накрылись. Сразу гулко забарабанило, мы
поняли, что дождь надолго.
- Не вернуться ли, - сказал Володя, - сам бог указывает. Примем
антизнобин, посидим, а?
Стекало на спину, пиджак промок, желтые лужи пенились, вскипали вокруг
нас. Не было никакого смысла стоять тут.
Рязанцев покосился на молчащего комбата.
- Может, подождем?
- Подождем под дождем, - откликнулся Володя. - Ждать не занятие для
воскресных мужчин.
Следовало возвращаться. Оно и лучше. Прошлое было слишком хорошо, и не
стоило им рисковать. Когда-нибудь мы приедем сюда вдвоем с Володей.
Комбат потрепал меня по плечу:
- Ничего, не сахарные.
- Что у вас за срочность? - спросил я. - Что-нибудь случилось?
Комбат смутился и сразу нахмурился.
- Ничего не случилось.
- Вы-то сюда уже приезжали?
- Приезжал.
- Так в чем же дело? Если ради нас, то не стоит, - сказал я с той
заостренной любезностью, какой я научился в последние годы.
Исподлобья комбат обвел меня глазами, мой дакроновый костюмчик, мою
рубашечку дрип-драй.
- Как хотите, - он перевел глаза на Рязанцева. - Ты тоже костюмчик
бережешь?
Рязанцев фальшиво засмеялся, вышел под дождь, похлопал себя по бокам.
- А что, в самом деле. Не такое перенесли, не заржавеем, - он
запрокинул голову, изображая удовольствие и от дождя, и от того, что
подчиняется комбату. - Нам терять нечего. Нам цена небольшая.

Мы стояли с Володей и смотрели, как они поднимались по ступенькам.
Володя вздохнул, поморщился.
- Чего-то он собирался нам показать.
- Себя, - сказал я со злостью.
- А хоть и себя. - Володя взял меня под руку. - Все же мы его любили...
Да, за тем комбатом мы были готовы идти куда угодно. Если б он сейчас
появился, тот, наш молодой комбат...
- А... помнишь, как мы с ним стреляли по "аппендициту"?
Что-то больно повернулось во мне.
- Ладно, черт с ним, - сказал я. - Ради тебя.
Мы догнали их у тропки. Мокрая глина скользила под ногами. Комбат подал
мне руку.
- То-то же! Нет ничего выше фронтовой дружбы, - возвестил Рязанцев.
А комбат нисколько не обрадовался.

3

Мы перебежали шоссе, по которому, поднимая буруны воды, неслись
автобусные экспрессы, и двинулись, поливаемые дождем, напрямик через поле.
Странное это было поле, одичалое, нелюдимое. За железнодорожной насыпью
местность стала еще пустынней и заброшенной. Слева белели сады с цветущими
яблонями, поблескивали теплицы, впереди виднелся Пушкин, справа -
серебристые купола обсерватории, здесь же под боком у города сохранилась
нетронутая пустошь, словно отделенная невидимой оградой. Кое-где росли
чахлая лоза с изъеденными дырявыми листьями, кривая березка, вылезала
колючая проволока; мы перешагивали заросшие окопы, огибали ямы, откуда
торчали лохматые разломы гнилых бревен. Землянки в два наката. И сразу -
запах махорки, дуранды, сладковатый вкус мороженой картошки, ленивые
очереди автоматов, короткие нары, зеленые взлеты ракет. И что еще? Разве
только это? А ведь казалось, помнишь все, малейшие подробности, весь наш
быт...
Чьи это землянки? А где наша? Где наша землянка?
Я озирался, я прошел вперед, свернул, опять свернул, закрыл глаза,
пытаясь представить ее расположение, то, что окружало меня изо дня в день,
неделями, месяцами. "Все заросло, - вдруг угрожающе всплыла чья-то строка,
- развалины и память..." Я-то был уверен, что, приехав сюда, сразу узнаю
все; даже если бы это поле было перепахано, застроено, я бы нашел место
нашей землянки, каждый метр здесь прожит, исползан на брюхе, был последней
минутой, крайней точкой, пределом голода, страха, дружбы.
Володя окликнул меня. Я не хотел признаваться ему, я еще ждал.
- Послушай, а где "аппендицит"? - спросил он.
- Эх ты, - сказал я.
Уж "аппендицит-то, вклиненный в нашу оборону, проклятый "аппендицит",
который торчал перед нами всю зиму... Я посмотрел вперед, посмотрел
вправо, влево... Вялая жирная трава вздрагивала под мелким дождем.
Валялась разбитая бутылка, откуда-то доносились позывные футбольного
матча. Все было съедено ржавчиной времени. Я рыскал глазами по затянутому
дождем полю, где вроде ничего не изменилось. Я искал знакомые воронки,
замаскированные доты, из-за которых нам не было жизни, даже ночью оттуда
били по пристрелянным нашим ходам, мешая носить дрова, несколько раз
пробили супной бачок, мы остались без жратвы и ползали вместе со
старшиной, собирая снег, куда пролилась положенная нам баланда. Мы без
конца штурмовали "аппендицит", сколько раз мы ходили в атаку и
откатывались, подбирая раненых. Лучших наших ребят отнял "аппендицит", вся
война сосредоточилась на этом выступе, там был Берлин, стоял рейхстаг.
Из-за этих догов мы ходили скрюченные, пригнувшись по мелким нашим
замороженным окопам, и в низких землянках нельзя было распрямиться, нигде
мы не могли распрямиться, только убитые вытягивали перепрелые обмороженные
ноги.
Я искал себя на этом поле и не мог отыскать, не за что было зацепиться,
удержаться на его гладко-зеленой беспамятности. Когда-то насыщенное жизнью
и смертью, разделенное на секторы, участки, оно было высмотрено, полно
ориентиров, затаенных знаков, выучено наизусть, навечно... Где оно? Может,
его и не было? Доказательства утрачены. А если б я приехал сюда со своими,
- я со страхом слышал свои беспомощные оправдания...
- Но что, - приставал Володя. - Где?
Комбат - единственный, кто знал дорогу в ту зиму, кто соединил нас с
нашей молодой войной. Мы догнали его. Покаянно, со страхом Володя спросил,
и комбат указал на еле заметный холм, который и был "аппендицитом". Вслед
за его словами стало что-то проступать, обозначаться. Поле разделилось
хотя бы примерно: здесь - мы, там - немцы. Мы шли вдоль линии фронта, не
отставая от комбата, и я готов был простить ему все, лишь бы он показал
нашу землянку, церковь, участок первой роты, взвод Сазотова, вторую
роту...
Развалины церкви сохранились, остатки могучей ее кладки, своды
непробиваемых подвалов, лучшее наше убежище, спасение наше.

- Безуглый, - произнес комбат.
И сразу вспомнилось, как сюда ходил молиться Безуглый. Начинался
обстрел, Безуглый вынимал крестик, целовал его. В землянке перед сном
шептал молитву. Он ужасался, когда мы притаскивали с кладбища деревянные
кресты для печки.
- Неоднократно я с ним беседовал, - сказал Рязанцев. - Из него бы можно
было воспитать настоящего солдата.
- Он и без того был хороший солдат, - сказал я.
- Вы что же, религию допускаете?
Тогда мы тоже считали Безуглого темным человеком, одурманенным попами,
и в порядке антирелигиозной пропаганды рассказывали при нем похабные
истории про попов.
- Ты сам помогал отбирать у него молитвенник, - вдруг уличающе сказал
Рязанцев.
- Я?
- Когда обыскивали, - неохотно подсказал мне Володя.
Они все помнили, значит, это было.
- Не обыскивали, а проверяли вещмешки, - поправил Рязанцев, -
продовольствие искали.
- Ну, положим, не продовольствие, - сказал Володя, - а наши консервы.
- Это ты напрасно...
- Тогда у Силантьева свинец нашли, - отвлекая их, сказал комбат.
Интересно, как прочно вдавился этот пустяковый случай. Морозище, белое
маленькое солнце, вещевые мешки, вытряхнутые на снег. Силантьев, сивоусый,
кривоногий, в онучах, вывернул свой мешок, и комбат заприметил что-то в
тряпице, вжатое в снег. Поднял, развернул, там был скатанный в шар свинец.
"Вы не подумайте, товарищ комбат, - сказал Силантьев, - это я из немецких
пуль сбиваю". - "Зачем?" - "Охотники мы". До самой Прибалтики тащил он с
собою свинец.
И тут я не то чтобы вспомнил, а скорее, представил, как рядом со мной
Безуглый выкладывает из своего мешка обычное наше барахло - бритву с
помазком, полотенце, письма, рубаху и среди этой привычности молитвенник в
кожаном переплете с тисненым крестом. Я схватил его, начал читать
нараспев: "Господи, дай нам днесь...", гнусавя ради общего смеха, "днесь"
- слова-то какие! Что мне тогда были эти слова - глупость старорежимная.
Подошел Рязанцев, перетянутый ремнями, и я торжественно вручил ему
молитвенник, тоже, наверное, не без намека, да еще подмигнул ребятам.
Я-то себе лишь представлял, и то это было отвратительно, а они-то в
точности помнили, как это было.
- Консервов не нашли, зато немного зерна нашли, - сказал комбат,
выручая меня.
Может, не только молитвенник, может, комбат помнил за мной еще кое-что
из того, что я давно забыл и теперь понятия не имею, каким я был и как это
выглядит сегодня.
Мы шли, высматривая нашу землянку, раскисшая земля чавкала под ногами.
- Любой из нас натворил немало разных глупостей, - сказал я комбату. -
Что мы понимали?..
Он долго молчал, потом сказал неожиданно:
- Ишь, как у тебя просто. Ничего не понимали - значит, все прощается?
- Бывает, конечно, что в молодости понимают больше, чем потом... - Я
старался быть как можно язвительней. - Вершина жизни, она располагается
по-разному.
- Вершина жизни, - повторил он и усмехнулся странновато, не желая
продолжать.
- Между прочим, вы читали мой очерк?
- Читал.
- Ну и как?
- Что как? - Он повел плечом. - Ты не виноват. - И вздохнул с жалостью.
- Ты тут ни при чем.
Это было совсем непонятно и даже обидно. Я ждал признательности, хотя
бы благодарности. И что значит я не виноват? Как это я ни при чем?
- Конечно, я ни при чем. - Я хмыкнул, сообразив, что мой комбат и не
мог понравиться ему, слишком они разные, может, он и не узнал себя, тот
куда ярче, интереснее. Ему неприятно, потому что ничего не осталось в нем
от того комбата. Может, и меня он не узнает?.. Ни в ком из нас ничего не
осталось от тех молодых, ни единой клеточки не осталось прежнего, все
давно сменилось, мы не то чтоб встретились, мы знакомились заново, только
фамилии остались прежние.
- Где-то тут наш солдатский базар шумел! - крикнул Володя.
Комбат огляделся, показал на место, защищенное насыпью.
- А ну давай налетай самосад на портянки, - блаженно запел Володя. -
Байковые, угретые.
А портянки... а портянки, вспомнилось мне, на ножики самодельные, а
ножики на портсигары, на зажигалки. А зажигалки в два кремешка с фитилем.
А портсигары алюминиевые с вырезанными на крышке цветком или парусником.

А откуда алюминий? С самолета разбитого. С нашего? Нет, с немецкого, он
упал на нейтралку, ночью мы потащили его к себе, а немцы, видать, тоже
трос нацепили и тянут к себе, но тут началось - кто кого... И сейчас,
переживая, как мы перетягивали сытых немцев, мы торжествовали, Володя
расписывал ловкость, с какой мы до утра обмазали самолет глиной, для
камуфляжа, чтобы не блестел, как потом все части пошли в ход...
Откуда у воспоминаний такая власть? Базар был курам на смех, почему же
сейчас от этой нахлынувшей пустяковины перехватило горло?

4

Окопы заплыли, обвалились - еле заметные впадины, канавки, где гуще
росла трава, там стояли длинные лужи - все это было перед идущим впереди
комбатом, а за ним уже возникали участок второй роты, снежные траншеи с
бруствером, амбразурами, грязный снег, серый от золы и желтый от мочи,
беленые щитки пулеметов, розовые плевки цинготников. Чьи-то фигуры
мелькали - зыбкие, как видения. Звякали котелки. Над мушкой в прорези
проплывал остов разбитого вокзала, пушкинские дворцы. Египетские ворота...
У каждого из нас сохранилось свое. Если бы наложить друг на друга наши
картины, может, и получилось бы что-то более полное.
Володя выяснял у Рязанцева, откуда начальство узнало про консервы.
Тогда это было нам очень важно - кто стукнул. Но и теперь это было
интересно.
- Агентура! - сказал Рязанцев.
Сам не знал и не хотел признаться? Или щадил кого-то?
Знаменитые консервы, которые мы притащили из разведки, были сразу
съедены, а легенда все плыла, расцвеченная голодухой. Комбат решил с ней
покончить, устроив всеобщую проверку. У кого-то нашли зерно, отобрали и
раздали перед наступлением.
- Старались как-то подкормить вас, гавриков, - сказал Рязанцев.
По мере того как мы удалялись в ту зиму, к нему возвращалась
уверенность.
- ...чем-то подбодрить вас хотели! - Жесты его становились размашистей,
он подтянулся - наган на боку в гранитолевой кобуре, планшетка, что-то он
такое доказывал, что-то он говорил тогда насчет нашего наступления и еще
чего-то...
- Значит, Подготавливались? - Я еще сам не понимал, что именно нужно
вспомнить. - К дате подготавливались?
Я старался говорить без интереса, но Рязанцев почувствовал,
насторожился. Может, он и не знал, чего я ищу, скорее всего, он
тревожился, ощутив мои усилия вспомнить что-то, касающееся его.

5

"Нас было трое, нас было трое..." - у Володи это звучало как песня, как
баллада. Трое молодых, отчаянных разведчиков - Сеня, Володя и я. Неверный
свет луны спутал все ориентиры, высмотренные днем. Мы перестали понимать,
где наши, где немцы. Ракеты взмыли где-то позади, мы повернули и очутились
перед немецким блиндажом. Договорились так: я отползаю чуть влево,
перекрываю дорогу к блиндажу и наш отход, Володя - вправо и, в случае
чего, помогает Сене, который подбирается к блиндажу, швыряет туда
противотанковую. Залегли. Тихо. Темная глыба блиндажа, узкий свет
проступает из щели. Вдруг дверь распахнулась, фигура Сени во весь рост
обозначилась в освещенном проеме. Вот тут-то и произошло невероятное: Сеня
не двигался. Он изумленно застыл в светлом прямоугольнике с поднятой
гранатой - вроде плаката "Смерть немецким оккупантам!". И тишина, будто
оборвалась кинолента. Затем медленно, бесшумно Сеня начал погружаться
внутрь блиндажа. Исчез. Тихо.
- Представляете? - смакуя, сказал Володя. - Душа моя ушла в нижние,
давно не мытые, конечности. Лежим. Автоматы на изготовку. Не знаем, что
подумать. Что происходит в логове врага? Я знал, что Баскаков сцепился с
комбатом - возражал, чтобы Сеню отправляли в разведку. У Сени
действительно настроение было скверное, любой фортель мог выкинуть. Как он
говорил - фронт лучшее место для самоубийства. Итак, мы лежим, светит
пустой проем... - Володя передохнул, наслаждаясь нашим нетерпением, зная,
что нетерпение это сладостное, оно-то и составляет нерв рассказа. И
соответствует правде, ибо и там, в разведке, оно длилось бесконечно долго,
измучило, вымотало душу.
- А этот железный хлопец, - Володя показал на меня, - подполз ко мне и
шепчет: "Выстудит им Сеня помещение".
Было ли это? Неужели я был таким и все это происходило со мной - первый
скрипучий снег, молодая наша игра со смертью, морозный ствол автомата?
Володя приседал, выгибался, показывая, какие мы были ловкие, находчивые,
как нам везло - мушкетеры! И мне хотелось, чтоб так было, я любовался
собою в рассказе Володи, в этой фантастической истории с немцем, который
наконец показался, волоча какой-то узел, за ним Сеня; немец пошел,
оглядываясь на нас, и тут Сеня шваркнул гранату в блиндаж, и поднялась
стрельба, немец упал, ракеты, крики, немец вопит как сумасшедший, мы
пятимся, скатываемся куда-то в низину, Сеня волочит узел, потом
вытаскивает из узла бутылку. Отличный был ром. Захмелев, уже ничего не
боясь, каким-то чудом пробрались мы через эту проклятую спираль Бруно,
ввалились к своим. Развязали скатерть, там было мороженое месиво из
сардин, сосисок, ананасов. Мы с ребятами - кто там был, вспомнить
невозможно - срубали асе эти деликатесы со скоростью звука.

- А вы через неделю консервы искали! - победно сказал Володя. - Смеху
подобно!
И он не без таланта изобразил, как все произошло, когда Сеня распахнул
дверь: посреди блиндажа стоял накрытый стол. Готовились справлять
рождество. Всякие сыры и мясо, салфетки. Окончательно же пронзил Сеню
зеленый салат, руку у него свело, не мог же он бабахнуть в такую роскошь.
Психологически не в состоянии ввиду голода. На его счастье, там всего один
фриц вертелся, снаряжал этот стол.
- Сенечка и предложил ему на языке Шиллера и Гете сгрести харч и мотать
с нами, - сказал Володя, - а потом свои же и подстрелили этого фрица или
ранили.
Мне-то казалось, что все было бестолковей, и консервов было всего
несколько банок, и фрица я вроде не видал. Но кому нужна была точность?
Так было куда интересней - это была одна из тех легенд, которые бродили по
фронту, сохранялись никем не записанные, отшлифовывались из года в год,
припоминались в дни Победы, когда всплывают происшествия смешные,
невероятные, и прошлое притирается, обретает ловкий овал...
- А ты тоже сомневался в Полесьеве? - спросил комбат, впервые проявляя
собственный интерес.
Володя честно задумался, и мне стало ясно, что комбат попал в самую
точку, в яблочко, потому что из всего приукрашенного тот момент, когда мы
томились, сохранился подлинным, и в этом моменте мы не то чтобы усомнились
в Семене, нет, мы убеждали себя, что не сомневаемся в нем, - вот это-то и
почувствовал комбат.
Непонятно только, почему он сказал "тоже".
Он вытащил какую-то бумагу, похожую на карту, надел очки, сверился, и
Володя потащил меня к яме, полной воды, заросшей, как и другие ямы,
неотличимой до того, пока комбат не указал на нее, ибо тут она
превратилась в совершенно особую. Те же гнилые бревна вытаркивались из
осыпи, Володя мягко ступал на них, показывая, где были наши нары, мое
место, его место, присел, балансируя на скользком гнилье, вытянул из грязи
конец черного шнура. Вернее, плесенно-зеленого, это мы увидели его черным,
как он висел поперек землянки и горел в обе стороны, медленно, копотно
выгорела изоляция - такое у нас тогда было освещение. На стене в золотой
рамке висела настоящая картина, писанная масляными красками: дама в
соломенной шляпе гуляет по набережной. Там светило южное солнце, море было
зеленым, небо ярко-голубым, мы лежали на истлевшем бархате, найденном в
разбитой церкви, и Володя пел Вертинского...
Вечером, после тошнотного хвойного отвара, когда от голода дурманно
колыхались нары, не было ничего трогательнее этих песенок. Я тогда понятия
не имел о Вертинском, он считался запретным. И почему так действовали на
нас бананово-лимонный Сингапур, сероглазые короли, желтые ангелы...
Мадам, уже падают листья
И осень в смертельном бреду.
Голос у Володи остался такой же, низкий, с щемящей хрипотцой:
Уже виноградные кисти
Темнеют в забытом саду.
Сеня Полесьев лежал в своем углу холодный и твердый, это был уже не
Сеня, а предмет, как доски нар, как банка с ружейным маслом. Мы еле
дотащили его, раненного в живот. Он умер к вечеру, и через час мы получили
за Сеню порцию хлеба, суп и поделили его сто пятьдесят граммов. Пришла
Лида, мы налили ей в кружку и оставили немного супу - закусить. Она легла
между нами погреться - как мужчины мы были безопасны.
В дверь заглянул комбат.
- Что за веселье? Что за песни?
- День рождения справляем, - сказала Лида.
- Чей это день рождения?
- Вы разве не в курсе? - сказала Лида. - Может, хотите присоединиться?
У нас славная компания.
Никто, кроме Лиды, не позволял себе так говорить с комбатом.
Пригнувшись в низком проеме, он смотрел на Сеню, прикрытого газеткой.
Мы знали, что он любил Сеню и защищал его перед Баскаковым...
"Одиннадцатый", - сказал он голосом, обещающим долгий смертный счет,
ничего не отразилось на его лице, и я позавидовал его выдержке.
Он ушел, а мы лежали и пели. И если уж откровенно - мы выпили за упокой
Сени и потом чокнулись за здоровье вождя. Мы хотели, чтобы он жил
много-много лет. Потом Володя отправился в наряд, а мы с Лидой заснули,
прижавшись друг к другу. Проснулся я оттого, что почувствовал ее слезы.
- Не убивайся, - сказал я. - Война.
- Дурачок, я ж не о нем, - и вдруг она стала целовать меня. Спросонок я
не сразу понял, гимнастерка ее была расстегнута так, что открылись
голубенькие кружева ее сорочки, и я впервые заметил, какие у нее груди,
несмотря на голодуху, какие у нее были крепкие груди. Но она ведь знала,
что я ничего не мог, никто из нас тогда не мог. И все равно мне было
стыдно за свою немощь. Я оттолкнул ее, потом выругал, ударил, скинул ее с
нар, вытолкал из землянки. "Сука, сука окопная!" - кричал я ей вслед.

Сейчас мне казалось, что потом я тоже заплакал, да, было бы хорошо, если б
это было так, но я точно знаю, что я не плакал, я завалился спать, я
считал, что я чем-то подражаю комбату, такой же непреклонный и волевой.
Какая подлая штука - прошлое. Ничего, ничего нельзя в ней исправить...
Я жду вас, как сна голубого,
Я гибну в любовном бреду...
Вместо Лиды сейчас подпевал Рязанцев, фальшиво и самозабвенно, и взгляд
его предлагал мне мир и забвение.
Володя взял у комбата его бумагу и протянул мне.
На ватмане, заботливо прикрытом наклеенной калькой, вычерчены были
позиции батальона с черными кружками дотов, пулеметными точками, с
пунктиром ложных окопов. Рядом то льнула, то отступала синяя линия
противника, с острием "аппендицита", занозой, всаженной в нашу оборону.
Наискосок самодельную карту перечеркивала нынешняя ветка электрички,
обозначен был и этот новенький домик под красной крышей, на котором
растопырилась антенна. На антенне сидела сорока.
- Так восстановить обстановку! Я бы никогда не смог! - Володя изнывал
от восторга. - А ты говоришь!
- Сохранились, наверное, старые карты, - сказал я. - Иначе как же...
Комбат засмеялся, махнул рукой:
- Где там, весь отпуск ухлопал.
Сколько раз пришлось ему приезжать сюда, бродить, выискивая заросшие
следы на этих мокрых одичалых полях, вымерять шагами нашу тогдашнюю жизнь,
извлекать день за днем, вспоминать каждого из нас.
- Да, работенка. Зачем-то, значит, понадобилось, - сказал я наугад.
- Тебе же и понадобилось, - сказал Володя. - Ведь это же здорово!
Земляночку нашу определили!
- Наверное, были и другие причины.
- Совершенно верно, - сказал комбат. - Надо было кое-что выяснить.
Что-то опасное послышалось мне в его голосе, но никто ничего не
заметил, Рязанцев подмигнул догадливо:
- Мемуары? Сознайся, а? Давно пора. Мы тебе поможем.
Комбат грубовато усмехнулся.
- Ты мне лучше помоги обои достать приличные. У тебя на комбинате связи
сохранились.
- Не мемуары, песни о нас слагать надо, - Володя обвел рукой поле. -
Какой участочек обороняли! Сколько всего? - он заглянул в карту. - Три
плюс полтора... Четыре с половиной километра! Мамочки! Один батальон
держал. И какой батальон! Разве у нас был батальон? Слезы. Сколько нас
было?
- На седьмое февраля, - сообщил комбат, - осталось сто сорок семь
человек.
- Слыхали? Полтораста доходяг, дистрофиков! - все больше волнуясь,
закричал Володя. - В чем душа держалась. И выстояли. Всю зиму выстояли!
Невозможно! Я сам не верю! Один боец на тридцать метров. Сейчас заставь
вас от снега тридцать метров траншей очистить - язык высунете. А тут изо
дня в день... И это мы... Какие мы были... - Красным вспыхнули скулы его
твердого лица, он попробовал улыбнуться. - Никому не объяснишь. И еще
стрелять. Наступать! Дрова носили за два километра. Как мы выдержали все
это... Ведь никто и не поверит теперь. Неужели это мы... - Губы его вдруг
задрожали, расплылись, он пытался справиться с тем, что накатило, и не
мог, отвернулся.
Рязанцев судорожно вздохнул, слезы стояли в его глазах:
- Потому что вера была.
- Одной веры мало. Комбат у нас был! С таким комбатом...
- Давай, давай, - сказал комбат.
- И дам! Ваша ирония тут ни к чему, - запальчиво отразил Володя. -
Зачем мне подхалимничать? Думаете, я забыл, кто пайкой собственной
разведчиков награждал? А каждую ночь все взводы обходил? Кто меня мордой в
снег? Я уже совсем доходил. А он меня умыл, по щекам надавал, петь
заставил. Может, я вам жизнью обязан.
- Не один ты, - ревниво сказал Рязанцев.
- Кто ж еще? Ты, что ли? Или ты? - комбат ткнул в меня пальцем,
непонятно злясь и нервничая. Измятое лицо его дергалось, руки бессильно
отмахивались, только глаза оставались неподвижными - жесткие, сощуренные,
как тогда в прицеле над винтовкой, отобранной у меня, хреновой моей
винтовкой с треснутой ложей. Он выстрелил, и сразу немцы подняли ответную
пальбу, взвыли минами. Комбат не спеша передвинулся и опять пострелял. Это
было в октябре, впервые он пришел к нам в окоп - фуражечка набекрень,
сапожки начищены, - пижон, бобик, начальничек; взводный шел за ним и
бубнил про приказ. Был такой приказ - без нужды не стрелять, чтобы не
вызывать ответного - огня. Ах, раз не стрелять - так не стрелять, нам еще
спокойней. Мы, пригибаясь, шли за ними, матеря весь этот шухер, который он
поднял. Комбат только посмеивался. "Без нужды, - повторял он, - так у вас
же каждый день нужда, и малая, и большая. Что же это за война такая - не
стрелять?" И все стрелял и дразнил немцев, пока и у нас не появилось злое
озорство, то, чего так не хватало в нашей блокадной, угрюмой войне. Нет,
он был отличный комбат.

- Да и я тоже вам обязан, - вырвалось у меня. - И может быть, больше
других...
Не обращая внимания на его смешок, я что-то выкрикивал, захваченный
общим волнением: сейчас прошлое было мне важнее настоящего. Здесь мы стали
солдатами, которые дошли до Германии, а эта тщательно вычерченная карта,
настойчивость, с какой он тащил нас сюда, может, всего лишь наивный
замысел - услышать похвалы своих однополчан, - а теперь он нервничает и
стыдится, что затеял все это...
Дождь измельчал, сыпал неслышной пылью. Позади остались залитые водой
окопы Сазотова - наш передний край, наша лобовая броня. Мы шли на
"аппендицит".
Комбат шагал один впереди, за ним его солдаты, три солдата, и все равно
это был батальон. Снова, в который раз, наш батальон вступал на ничейную.
Из травы выпорхнула птаха. Рязанцев вздрогнул, нагнулся, поднял серую
кость - обломок челюсти. Мы ковырнули землю - обнажился ржавый пулеметный
диск и рядом осколки, а глубже позеленелые гильзы, обломок каски, кости,
осколки, всюду осколки, земля была полна осколков, ржа работала не так-то
уж быстро.
- Великое дело восстановить правду войны, - рассуждал Рязанцев. -
Возьмем историю нашего батальона...
Правда войны... восстановить правду - кто бы мог подумать, что это
станет проблемой.
Летом наш отдельный батальон, то, что от него осталось, отвели на
переформирование, мы не знали, кто, как взял этот "аппендицит", - так он и
остался для нас неприступным.
Зеленый уступ его медленно приближался.
- И никто не стреляет, - удивился Володя.
Напряженность была в моей улыбке. Нас всегда подпускали поближе и
начинали строчить. Наша артиллерия, бедная снарядами, не могла подавить
их. Чернели воронки, десять, двадцать, все-таки кое-что, но стоило нам
приблизиться - и "аппендицит" взрывался тем же смертно-плотным огнем.
Казалось, до сих пор весь объем этого сырого пространства исчерчен
следами пуль. Со временем город продвинется, поглотит это поле, тут
построят дома, зальют асфальтом землю, натянут провода. Никто уже не
сможет различить за шумом улиц звуков войны, запахов тола, махорки, никому
и в голову не придет, только для нас это пространство будет разделено
линией фронта. Сеня Полесьев рухнул тут на колени, взвыл, держась за
живот. Там упал Безуглый, и где-то тут, между ними, через две недели
свалился и я... Все атаки слились в одну, мы шли, бежали и снова ползли в
сером позднем рассвете. Память очнула старую боль раненной тогда ноги,
дважды меня било в одну ногу, но обычно помнилось второе ранение на
прусском шоссе, а сейчас я вспомнил, как полз здесь назад по снегу и
ругался.
Травяной склон "аппендицита" был пуст, безмолвен. Комбат шел к нему
спокойно, в полный рост. "Ему-то что, - сказал как-то Силантьев, - он
заговоренный, а нашего брата сечет без разбора". Никто не ставил в заслугу
комбату, когда он шел впереди по этому полю.
Я оглянулся. Позади, держась за сердце, брел Рязанцев. Желтая рубашка
мокро облепила его тряские груди, живот, волосы слиплись, обнажив лысину.
Все-таки я вспомнил! "Наш подарок", - писал Рязанцев в боевых листках.
Красным карандашом. Взять "аппендицит" к двадцать первому декабря. Его
предложение. Его инициатива.
Рязанцев посмотрел на меня. Почувствовал, замедлил шаг, а я
остановился, поджидая его. Деваться ему было некуда. Он заискивающе
улыбнулся.

6

...Не дождь шел, а снег, зеленый снег в пугливом свете ракет. И я вдруг
увидел, что меня не ранило, а убило, снег засыпал меня, рядом лежал
Безуглый, еще неделю мы лежали на этом поле, потому что у ребят не было
сил тащить нас, потом нас все же перетащили. Баскаков вынул у меня
партбилет, письма, Лидину карточку (черт меня дернул держать эту карточку
в кармане!). Он вынул ее при всех и отдал Лиде, и меня закопали вместе с
другими. Так я и не знаю - взяли этот "аппендицит" и что с Ленинградом;
для меня навечно продолжается блокада, треск автоматов, ненависть к немцам
и наш кумир, величайший, навечно любимый мною, наша слава боевая, нашей
юности полет... Но не надо над этим усмехаться - мы умерли с этой верой,
мы покинули мир, когда в нем была ясность - там фашисты, здесь мы, во
врага можно было стрелять, у меня был автомат, две лимонки, и я мог
убивать врагов. А умирать было не страшно, смерти было много кругом.
Теперь вот умирать будет хуже... А через двадцать с лишним лет пришел на
это поле комбат и впервые вспомнил тот бой.
Слишком местного значения был тот бой, даже в батальоне вскоре забыли о
нем, наступил еще больший голод, и были другие атаки и огорчения. Если бы
не комбат... Только комбаты и матери помнят убитых солдат. Мы ожили его
памятью и снова шли на "аппендицит".

Рязанцев приближался, хрипло дыша.
- Сердечко... поджимает, - он смотрел на меня, прося пощады. - Инвалид.
Совсем разваливаюсь... Последствие...
Оказывается, его тоже контузило здесь, тогда вроде бы легко, а через
несколько лет сказалось, и чем дальше, тем хуже. Со службой не ладилось,
кто-то его подсиживал, его, направили в кадры на обойную фабрику, оттуда в
пароходство, а сейчас он ушел на пенсию, доживая остатки своего здоровья.
Частые болезни надоели жене, еще молодой и крепкой, у нее завелась своя
жизнь, и дети как чужие, тоже не нуждаются в его опыте. Но он держится, -
главное, не отрываться, он дежурит на агитпункте, беседует с нарушителями
по линии штаба дружины.
От него несло тоской неудач, суеты малонужных занятий, и непонятно
было, как же мы шли с ним по этому полю, и он стрелял, и всю эту зиму
проявлял себя и другим помогал, находил силы агитировать... Его тоже могли
убить вместе со мной, и тогда он остался бы храбрецом... Откуда же
набралось в нем столько страха?
Но какое я право имею, чего это я сужу всех, как будто я так уж
правильно прожил эти случайно доставшиеся годы...
Я обнял мягкие обвислые плечи Рязанцева, пытаясь сказать что-то
хорошее, от чего бы он распрямился и перестал робко заглядывать в глаза.
Что бы потом ни случилось, он оставался одним из наших - с переднего края,
из тех, кто жил среди пуль. Люди делились для меня когда-то: солдат - не
солдат. Долго еще после войны мы признавали только своих фронтовиков. Мы
отличали их по нашивкам ранений, по орденам Славы, по фронтовым шинелям.
Фронтовую шинель всегда можно было отличить от штабной.
А снег все валил, засыпая ходы сообщения, прежде всего надо было
расчистить сектор обстрела, перед пулеметами. Лопатки были малые саперные,
а откидывать на бруствер запрещалось, потому что не видно будет немцев.
Рязанцев тоже ходил, проверял, требовал замок пулеметный держать в
тепле... хоть на груди... Зимняя смазка густела... Замок липкий от
мороза... Патроны с желтыми головками, с красными... Я помогал Володе
тащить веретенное масло для противооткатных... Он сшил мне из старой
шинели наушники... Паленая шинель. Наушники пахли горелым.
Я прижался щекой к мокрой щеке Рязанцева. Володя оглянулся на нас.
Никого не было сейчас для меня ближе этих людей. Какие бы они ни были. С
тех пор накопились новые друзья, мы собирались, ходили в гости, делились
своими бедами, но никого из них я не мог привести в эту зиму. Одна зима,
да еще весна - не так уж много, но ведь важно не сколько вместе прожил, а
сколько пережито. А с этими... Я знал, что могу завалиться спать и
Рязанцев не съест мою пайку хлеба. Это не так уж мало, как кой-кому может
сейчас показаться. И они знали, что я не отстану и не залягу. Никто из
моих друзей, там, в городе, не знал меня такого, только эти трое.
Я взял Рязанцева под руку, чтобы ему легче было. Нога моя еще ныла.
Володя присоединился к нам. Комбат шел впереди. Травяной подъем
"аппендицита" был скользким. На склонах или выше затаились железобетонные
доты, непробиваемые, неодолимые, непонятно было, когда немцы успели их
соорудить.
Бесшумно пронеслась электричка. Несколько секунд - и она была уже по ту
сторону фронта.
Володя хвалился, как раздобыл недавно стенд для лаборатории с помощью
гитары. Комбат поднимался по склону, торжественно, как по ступеням. Нам
никогда не удавалось дойти до этих мест. Оказалось всего-то метров триста.
Забравшись наверх, мы оглянулись. Отсюда прекрасно видна была наша
позиция, темная скученность кустарника отмечала кривую линию окопов.
Дальше тянулись поля, сейчас там высились белые дома, а тогда не было
ничего - снежная равнина и постоянное наше ощущение пустоты за спиной,
никого, кроме нас, до самых Шушар, может, до самого Ленинграда. Мы были
последний рубеж, мы не могли ослабеть, убояться, отступать нам было
некуда.
Отсюда немцам обнажалась вся наша голодная малолюдная слабость, наша
бедная окопная жизнь. Они трусливо ждали, пока мы передохнем; по их
подсчетам, мы давно должны были сдаться, околеть, сойти с ума, впасть в
людоедство.
- А где же доты? - спросил я.
- Доты! - комбат поспешно вытер лицо платочком, отряхнулся. - Не было
дотов. В том-то и фокус-покус! - И хохотнул напряженно.
Он подвел нас к яме. Очертания ее еще сохранили четырехугольность
колодца. Комбат стукнул ногой по стене - стены были выложены шпалами. В
шпалы лесенкой забиты скобы. Колодец уходил вглубь метра на два с
половиной, на три и загибался. Комбат заставил нас спуститься вниз, в
заросшую сырую тьму. Всего комбат обнаружил семь таких колодцев. В каждом
помещалось по два автоматчика. Он представлял их действия во время атаки:
когда начинался обстрел, автоматчики укрывались в отсеки, пережидали,
потом поднимались по скобам и встречали нас огнем. Практически они были
неуязвимы. Прямое попадание снаряда в такой колодец исключалось. Между
колодцами существовала система взаимодействия огнем. Мы примерились. Я
стал в колодце, автомат дрожал в моих руках, я строчил по своим, я
расстреливал себя, того, который бежал, проваливаясь в снег, полз сюда, я
стоял с полным комфортом, попыхивая сигареткой...

7

- Вот и вся хитрость, - сказал комбат. - Всего-навсего...
Рязанцев сплюнул в колодец.
- Не верю я. Как же так? Ведь были же доты. Железобетонные. Может, их
снесли?
- Ты что, видел их? Видел? Не было никаких дотов. В том-то и штука, -
злорадно сказал комбат. - Чего ты упрямишься?
Мы молчали, избегая смотреть друг на друга. Напрасны, значит, были все
наши артподготовки, экономили бронебойные, копили, берегли для штурма.
Уверены были, что тут железобетонные колпаки. Кто мог предполагать - всего
четырнадцать автоматчиков в колодцах.
- Чего другого мы могли? - сказал я. - Какая разница?
Комбат по-кошачьи прижмурился.
- Извиняюсь. Могли. Надо было минометами их доставать.
Это было так очевидно, что Володя выругался. Мы мучились от досады и
стыда.
Володя покачал головой:
- Ай да комбат! Все же раскусил голубчиков, докопался. Ну и археолог. -
Он перебирал в своих восторгах, но мы поддерживали его, стараясь найти
какое-то утешение. И мне даже пришло в голову, что не так-то уж заплошал
наш комбат. Понятно, что тянуло его сюда, - хотел разобраться в неудачах
наших, доискаться. Может, просто так, для самого себя. Профессиональный
интерес мастера. Приятно, что, значит, осталось в нем кое-что.
Мы пошли дальше в глубь "аппендицита", и я говорил комбату насчет
своего очерка. Теперь ясно, что комбат имел в виду. Кто знал, что не было
никаких дотов? Но все же мы наступали, это главное, и люди действовали
геройски.
- Не торопись, - устало сказал он.
Мысок "аппендицита" кончился. Комбат подвел нас к краю довольно крутого
обрыва, где в спуске были выкопаны пещеры. В них, по его словам,
размещался немецкий штаб со всеми службами. Судя по всему, жили немцы
здесь безопасно и роскошно. Машины могли подъезжать сюда, доставляя из
Пушкина горячие обеды, сосиски с гарниром, теплое пиво. Комбат выискал
следы мостков - это весной, в грязище, топали они здесь по сухим
деревянным мосточкам.
- Паразиты! И сюда минометы бы достали. - Володя стукнул себя кулаком
по лбу. - Как это мы не доперли?!
- Ты-то тут при чем? - холодно сказал комбат.
Володя обиженно заморгал.
- Ну, а вы? - сказал я. - Вы-то куда смотрели?
- Не было у нас минометов, - поспешно сказал Рязанцев. - Не было.
Комбат терпеливо вздохнул.
- Минометы можно было раздобыть. Минометы не проблема.
- Так что же?
- Думаешь, нет причины? Причина, она всегда есть. Карта меня подвела.
На наших картах обрыв не был обозначен.
- Так я и знал! Топографы, растудыть их, - Рязанцев помахал кулаком, но
в голосе его было облегчение. - Дошло?
- Вот оно что, - сказал я.
Дождь кончился. Наверху разгуливалось, светлело. Ни с того ни с сего,
где-то срываясь, отчаянно пропел петушок. Мы рассмеялись. Комбат снял
накидку, стряхнул. Костюм на нем был сухой и галстучек небесно сиял.
- Прошлый год меня в ГДР командировали, - сказал Володя. - Толковые они
приборы делают. И вообще - современные ребята, приятно, когда заместо
хенде хох - данке шен.
Комбат прошелся мимо нас, в одну сторону, в другую. Мы следили за ним
глазами.
- У меня сын тоже современный, - Рязанцев вздохнул. - Голоданием
советует мне лечиться. У тебя, говорит, опыт богатый.
Комбат остановился, приглядываясь к нам как бы издалека, невесть
откуда, и вдруг сказал воинственно:
- Карта, между прочим, тоже не оправдывает. Соображать надо было. Где
еще, спрашивается, штаб мог разместиться? Достаточно понаблюдать за путями
подъезда из Пушкина. Элементарная вещь. Тем более что времени у нас
хватало. Слава богу.
Нельзя было понять, куда он клонит. Какого черта он наскакивает, не
понимает он, что ли...
- Кто же должен был соображать? - не утерпел Володя.
- Я! - отрубил комбат, как на поверке, а потом добавил: - Кто же еще?
- Какого же черта...
Но Рязанцев перебил меня:
- Чего ты городишь, да разве мы днем могли наблюдать? Высунуться не
давали, - и он переглянулся с Володей, что-то сигналя ему. Володя тотчас
поднял руку.

- Свидетельствую. Правду, и только правду. Вы же во взводы лишь ночью
могли добраться. С фонариком. Проверочка - все ли в пижамах. Помните
песенку: "К нам приходят только ночью, а не днем на огонек"?
Комбат слушал его и не слушал, все поглядывал вправо от нас, в сторону
пологого склона, начинающегося за крайним колодцем. Что-то ему не давало
покоя. Он сверился со своей схемкой и уставился на пустой склон. Взгляд
его застывал сосредоточенно-отсутствующим, словно комбат прислушивался к
себе.
- ...Славная была песенка. Ловко ты ее сочинил.
- Я? Неужели я умел сочинять песни?
- Эх ты, растерял свои способности, - продолжал Володя. - Из тебя мог
выйти Лебедев-Кумач или Окуджава.
Лицо комбата скривилось.
- Так и есть... - Он, как лунатик, сделал несколько шагов вслед
неизвестной нам мысли, показывая на мелкие буераки, что рукавами стекали
со склона, сливаясь в длинный, расширяющийся книзу овраг. Русло его в
глинистых осыпях наискосок тянулось, сходя на нет, к нашим позициям, почти
у правого фланга.
- Перебежками... Скапливаться... Проверим... в полный рост... - Он
бормотал, ничего толком не объясняя, и вдруг попросил Володю и меня
спуститься, пройти к нашим окопам и затем вернуться сюда, следуя по дну
оврага. Рязанцев, тот посидит на обрыве, служа нам ориентиром.
- А в чем идея? - спросил я. - Что это еще за игра в казаки-разбойники?
- Надо проверить, - нетерпеливо повторил комбат. Он насильно улыбнулся.
- Пробежитесь малость, согреетесь.
- Не пора ли нам, ребята, - Володя сладко потянулся. - Все было
прекрасно. Насчет согрева есть другое предложение.
Я уселся на камешек, вытянул ноги.
- Проголосуем?
Рязанцев незаметно кивнул мне. Никто из нас не хотел участвовать в этой
подозрительной затее.
Комбат растерялся. Он не мог гаркнуть, приказать нам. Он не думал, что
мы взбунтуемся. Искательно улыбаясь, он совал мне плащ:
- Там в кустах мокро... Берите, берите... Чего вы, в самом деле. Вам же
самим интересно. Ведь все равно... Пожалуйста. Имею я право...
Мне стало жалко его, так не шел ему этот просящий тон, но я не двинулся
с места.
- Ах, эти штатские, гражданка-гражданочка, - напевал Володя. - Не
поставить по стойке, не отправить в штрафную. Я сам в первые годы мучился.
- Он посмотрел на комбата и вдруг сменил тон: - Послушай, может, не стоит.
Рука комбата больно стиснула мне плечо; бледнея лицом, он затряс меня:
- Вам-то что за дело!
Я поднялся, сунув руки в карманы, покачался на носках: "Не забываетесь
ли вы, бывший наш начальничек, раньше выяснять надо было, раньше,
опоздали..." Но вместо всех фраз, которые вертелись у меня на языке, я
театрально поклонился. Ладно, мы пойдем. Мы проверим. Только не пеняйте на
нас, вы сами этого хотели.

8

Кусты приходилось сначала отряхивать, потом раздвигать. В овраге -
впрочем, это был не овраг, а скорее лощинка - чисто пахло мокрой зеленью,
воздух лежал теплый, грибной, цвели высокие розовые иван-чаи и желтенькие
мать-и-мачехи; уголок этот, слабо тронутый войной, и чувствовался, и
виделся иначе. Я подумал, что давно не был в деревне, так, чтобы были
поля, коричневая вода в речке, большое небо.
- Чего он добивается? - расстроенно спросил Володя. - Чудик, Галилей
Галилеич.
- Мы его предупреждали. И вообще - наше дело солдатское. Распрекрасное
дело быть солдатом.
- Пардон, - сказал Володя. - Я больше люблю генералом.
Нет, я имел в виду другое - распрекраснейшее наше солдатское состояние:
бесквартирное, безмебельное, свободное от покупок, моды, барахла, семейных
смет и ночных объяснений. И наше солдатское дело - выполняй приказ, и
никаких сомнений, психологических глубин, держись поближе к кухне,
подальше от начальства, старшина обеспечит. Все мое со мной, все умещалось
в вещмешке. Танки наши шли по Восточной Пруссии, через опустелые фермы,
городишки. Мы ночевали в роскошных особняках, полных диковинного для нас
шмотья, но нам ничего не надо было, мы шли вперед, оставляя за собой
свободу, Германию, где никогда не будет фашизма, - и каждый из нас
чувствовал себя всесильным судьей, творящим высший и праведный суд.
- Тебе снится война? - спросил Володя.
- Давно не снилась.
- И мне давно.
- Тебе должны сниться научные сны. Штатные расписания, фонды, приборы.
Зачем тебе военные сны?

- Нужно, - сказал он. - Иногда нужно.
Далеко наверху темнела сгорбленная фигура Рязанцева; комбата мы не
видели.
- В колодце сидит, - сказал Володя. - Проверяет.
- Чего проверяет?
- Что было бы, если бы кабы... Пойдем на всякий случай повыше.
- Нехорошо. Ему ж надо знать...
- И что мы будем с этого иметь? Нет, отец, расстройств мне хватает в
рабочее время, а тут в кои веки встретились...
Он взял меня за руку, потащил, забирая все выше по скосу, пока над
уступом не показались голова и плечи комбата. Он что-то закричал нам, но
мы продолжали идти, не теряя его из виду. Черный силуэт его вырастал над
землей, поднимался по грудь, потом по пояс, он вставал из земли, словно
один из тех, что полегли здесь.
- Неужели мы с тобой когда-то тут ползли и все это было? - спросил я. -
Если бы прокрутить на экране, - представляешь, мы сидим в зале и смотрим.
- Кошмар. Просто чудо, что мы с тобой живы, старик. Для меня нынешняя
жизнь - как бесплатное приложение.
С условленного места, где овраг разветвлялся сухими вымоинами, мы круто
свернули на Рязанцева.
Володя закричал:
- Даешь "аппендицит"! Вперед! Нарушителей к ответу!
Мы хватались за кусты, карабкались наперегонки.
Мы выскочили прямо на Рязанцева.
- Сдавайся!
При нашем появлении они замолчали. Рязанцев пустыми глазами посмотрел
на нас и отвернулся. Комбат вылез из колодца перепачканный в глине,
растрепанный, галстучек его сбился, пуговица на пиджаке болталась. Он
вытер руки о траву, спросил:
- Смухлевали?
- Да как можно, вы ж нашего брата насквозь, - затараторил Володя.
На мгновение комбат поверил, посветлел, видно было, как хотелось ему
обмануться, но тут же вздохнул, расставаясь с несбыточным, нахмурился,
снял зачем-то шляпу, повертел ее, рассматривая.
- Вот какая история... Так я и думал... Ах ты боже мой, что же выходит?
Вы понимаете, как повернулось все... нет, не понимаете вы...
Он недоверчиво, как-то удивленно осматривал каждого из нас, словно не
желая верить, что ничего исправить нельзя.
- Значит, что же? - тупо повторил он и задумался.
Мы почему-то успокоились, Володя вынул расческу, причесался, но вдруг
комбат с какой-то отчаянностью и упорством, как бы наперекор себе,
погрозил кулаком:
- Нет, раз уж так, я покажу! Я вам все покажу!
Зеленый рельеф, несмело высвеченный солнцем, лежал перед нами, как
наглядное пособие в классе военного училища. Скомкав шляпу, комбат яростно
тыкал ею в пространство, объяснял торопясь, словно боясь за свою
решимость. Теперь, когда он убедился, что даже из крайнего колодца овражек
не простреливается, ясно, что наступать надо было так, как мы шли с
Володей, прижимаясь к другому склону, в мертвом пространстве, не доступном
автоматчикам, и, круто свернув, выскочить сюда. Вот в чем слабость
немецкой позиции. Тут у них и была слабина. И он знал, знал об этом.
- Откуда ты знал? - спросил Володя.
- Полесьев мне говорил. Ведь вы же по этому оврагу и отходили в ту
ночь. Вспоминаете?
Володя изобразил удивление.
- Совсем в другом месте мы отходили. Никакого оврага там не было.
Верно?
Он посмотрел на меня, я закивал головой и сказал:
- Может быть, немцы все же как-то подстраховались, перекрыли овраг?
- Не было у них тут ничего. Да и где тут что поставить? Разве что
проволокой загородились. А я не поверил Полесьеву.
Рязанцев не вытерпел, нарушил свое оскорбленное молчание:
- Немцы могли заминировать овраг.
- Когда? - спросил комбат. - Они вообще наши участки не минировали.
Мы и так и эдак разглядывали чертов этот овраг, и путь через него
становился все более очевидным. Мы ничего не могли с собой поделать,
ужасно было подумать, как же мы не догадались использовать местность и
перлись в лоб под огонь автоматчиков.
- Сейчас, в летний период, другой обзор, - не сдавался Рязанцев, -
зимой овраг был скрыт снежным покровом.
- А от нас вообще ничего не разобрать, - убежденно сказал Володя. -
Увидеть мы могли лишь сверху. С позиции господа бога. На том свете они,
конечно, все видели.
- Снежный покров... - повторил комбат с надеждой, потом задумался. -
Вряд ли. В декабре снегу было немного. Посдувало ветром. Это к Новому году
навалило.

Он подождал наших вопросов, но мы молчали. Мы стали осторожными, своими
вопросами мы только глубже залезли в эту трясину.
- Если не поверил я Полесьеву, тогда надо было разведку послать, -
сказал он. - Так нет же! Торопился. Дата подпирала.
- Вы тут ни при чем, в такое положение поставили... - И я бросил взгляд
на Рязанцева.
- Намекаешь, - сказал тот, тяжело краснея. - Мое дело было предложить.
- Зачем? Никто с тебя не требовал. Сам усердствовал.
- А ты другую сторону учел? Моральный подъем какой получился. У тебя
был моральный подъем? Был? Если по-честному?
То-то и оно, что был. Вот в чем сложность. И мне следовало помалкивать,
потому что я ничем не лучше его и не имею никакого права...
- Бросьте вы, - сказал Володя. - Главное, что каждый действовал вполне
честно.
- Нет, погоди, я по команде обратился, - добивался своего Рязанцев, -
Елизаров был против, а потом он позвонил, что комбат - "за".
- Его заставили, - неуверенно сказал я.
- Никто меня не заставлял, - сказал комбат. - Я сам... - Он взмахнул
стиснутой в кулаке шляпой, остановить его уже было невозможно. - Первый
раз пошли - ладно, легкомыслие, ладно, торопился, а второй, а третий? При
чем тут дата? Восемнадцать убитых, тридцать раненых.
Мы не желали этого слушать, мы еще сохраняли ему верность, но перед
нами лежали буераки, по которым можно было бежать, карабкаться, не
вжимаясь в землю, не обмирая перед свинцовым присвистом, не пятясь
распластанно... Облачность совсем истоньшала, порвалась, открывая высокое
синее небо. Солнечные просветы ползли по траве, никак не отзываясь в нас.
Я шел по этому оврагу вместе с Безуглым, с Сеней и Володей, пальцы
обнимали тяжелую лимонку, пули свистели где-то наверху, мы выскакивали
прямо сюда...
- А может, и не было раньше этого оврага... То есть не то что вовсе...
- поправился Володя. - Размыло его за эти годы. Вот у Виктора шевелюру
выветрило. У меня зубы... Да и у тебя, комбат... - Его нелегкое веселье
приглашало покончить на этом, забыть, уехать в город, выпить, спеть.
И я тоже старался помочь ему, что было - то было, уж кто-кто, а мы-то
честно воевали, мало ли что может выясниться, важно, что тогда комбат
делал все, что мог, не щадил себя, и сколько других геройских дел мы
совершили.
Комбат рассеянно кивал, и все смотрели на овраг.
- По кустам видно, - сказал он. - Овраг-то старый. - Он помотал
головой, сморщился, как от сильной боли. - Как я мог... Как я мог... Что
же теперь делать? - спросил он вполне серьезно, как будто можно было
что-то исправить.
Он недоуменно потер лоб, оглядел нас.
- Вот вам и комбат.
Морщины все сильнее ветвились на его темном, ореховом лице. Он стоял
перед нами, стареющий, седеющий человек, и невозможно было понять, с какой
стати он должен отвечать за того - лихого, с фуражечкой набекрень. Где-то
там был и я, в кожаных штанах, стянутых с убитого старшины, нахальный...
Выходит, и я должен отвечать за поступки того парня? С какой стати? Он жил
в другое время и по другим законам, я не имею права его судить.
- Послушай, чего ты добиваешься? - в ярости произнес Володя.
- Может, я рассчитывал: поскольку доты, овраг перекроют? Так ведь не
было дотов, - бормотал комбат.
- Ох ты господи! Объясните вы мне, что надо этому человеку!
Глаза комбата сузились в опасном прищуре.
- Не нравится? Вы уж простите, если испортил вам приятные воспоминания.
Но давно меня это мучило. Да, да, профукал. Такую возможность упустил!
Представляете, если б мы их вышибли отсюда... - Он зажмурился, мечтательно
покачал головой из стороны в сторону. - Как я мог! Думаете, почему сюда
тянуло? Я, когда эти колодцы нашел, ахнул... Смеюсь и чуть не плачу от
обиды. А теперь еще и это. Одно к одному. - Он зябко поежился. - Что ж
молчите? Ошибки надо анализировать. Не стесняться... - Взгляд его вдруг
смягчился, что-то в нем появилось прежнее: сочувствие, забота о нас? - Вы
что же - выгораживаете меня! Вот тебе и на! А зачем? Вы поймите: не было
никаких броневых плит, и колпаков не было. Не утешайте меня и себя. Я
понимаю: боевые заслуги, атаки, активная оборона. А тут нате, преподнес -
дотов нет, операции разведкой не подготовлены... Неграмотность. Сейчас
любому комбату дайте эту задачу... Да, не сумели разгадать. Это мы потом
научились. В Прибалтике целый полк провел у них под носом, сквозь щелку. И
ахнуть не успели. А тут... Перехитрили нас. Да какие могут быть
оправдания? Вы что хотите - чтобы я вроде Баскакова?
- А что Баскаков? При чем Баскаков? - уцепились мы.
- Ему хоть бы хны. Встретил его в Крыму. Кругленький, в белой панамке.
Вспоминает всех с гордостью. Прослезился: как, говорит, все было
прекрасно... - Он озадаченно повертел шеей, словно высвобождаясь из
тесного воротничка. - Что ж, по-вашему, и я должен... Конечно, переделать
нельзя, но передумать-то можно...

Действительно, что же ему - делать вид, что ничего не было?
Отмахнуться? Хуже нет этих проклятых вопросов. Сколько раз за последние
годы они появлялись передо мной: "Что я должен делать?" И сразу же: "А что
я могу?" И затем: "Ну выступлю, ну скажу, а что от этого изменится?"
Удобно. Вся штука в том, что, пока сам спрашиваешь себя, отвечать не
обязательно. А когда тебя спрашивает другой? Нельзя эти вопросы
произносить вслух. Что-то еще можно уладить, пока не сказано вслух. "Вот
чего ты не любишь, - подумал я, - не любишь, когда вслух. С самим собой
ладить ты умеешь, этому ты научился: жить, не ссорясь с собой". Но что
изменится от того, что комбат будет рвать на себе рубаху? Ничего не
изменится. Попробовал бы он признаться не нам, а ребятам, которые легли
здесь... Извините, не учел неоправданные потери, ошибочка вышла. Что бы
ему ответил Вася Ломоносов? Или Семен? Нет, бессмысленно, никому не нужна
эта горечь. Говори не говори, ничего теперь не поправишь. Пусть все
остается как было. Ну, конечно, пусть все остается гладенько и красиво,
как в твоем очерке. А в моем очерке не было неправды, - откуда я мог
знать, как оно обстояло на самом деле. А если б ты знал? Вот теперь знаешь
- и что? Тебе и не нужна правда, в том-то и твоя хитрость. Тебе вполне
хватает полуправды. Нет, если так рассуждать - любого можно обвинить. Нет,
так не пойдет.
- Как в Библии, - сказал я вслух. - Пусть кинет камень тот, кто без
греха.
Володя меня сразу понял.
- И тем, кто без греха, не разрешу кидать. Неизвестно, как они сумели
оказаться без греха.
Почему-то меня не обрадовала его поддержка. Что-то получалось у нас не
то. Разговор иссяк. Снова промчалась электричка назад, к городу,
освещенному сиянием. На горизонте тонко поблескивали шпили, синеватый
знакомый профиль города струился в нагретом воздухе, как мираж. Таким он
мечтался нам из окопов, а теперь он на самом деле такой. В конце концов,
это же мы его отстояли. При всех наших промахах и неумелости. Мы. Ради
этого все остальное можно простить.
Мне вдруг захотелось домой. Я вспомнил, что к жене приехала Инна, а к
вечеру должны были подъехать Матвеевы, рассказать о симпозиуме в Обнинске.
Мы будем сидеть за столом, пить чай, и среди разговора я, наверно, вспомню
эту минуту под Пулковом и пожму плечами - стоило ли так переживать, кому
это интересно...
- Пошли? - сказал я.
Рязанцев вздрогнул, очнулся, схватил меня за рукав:
- Минуточку. Что же получается? А я? - Голос его сорвался вскриком. -
Кто ему право дал?! Я не согласен.
- А мне зачем твое согласие... Если б я на тебя сваливал.
- Ты подожди, ты мне сперва ответь: мы для тебя - кто? Свидетели? Между
прочим, я тоже участник. Пусть я пенсионер, инвалид. Может, у меня больше
и нет ничего. Инвалид Великой Отечественной. Боевое ранение. Я воевал, в
атаки ходил. Что, я был плохой политрук?
- Ты был хороший политрук, - сказал комбат.
- Что же ты сделал со мной? Кто я теперь? Чего я инвалид? Твоей
халатности? Да? На кой, извиняюсь за выражение, ты мне тут раскрывал. Я-то
гордился: бывший политрук знаменитого батальона, какой у нас комбат был -
полководец! Я с воспоминаниями выступал. Допустим, после войны у меня все
кувырком, никаких особых достижений. Не имею заслуг. Но война у меня
настоящий пункт биографии, никаких сомнений. Полное идейное оправдание
жизни. Ты, значит, обнаружил, признался, очистился. А мне что прикажешь?
Ты обо мне подумал? Ты мой командир, обязан ты... подумал, что ты у меня
отобрал? Может, самое дорогое... Под конец жизни. Что у меня впереди? У
меня позади все. Выходит, и позади под сомнением, наперекосяк...
Крупная дрожь сотрясала его рыхлое тело. Он защищался, как мог. Он
защищал и меня, и Володю, наше общее прошлое. Покушались на нашу
навоеванную славу, которая не должна была зависеть от времени, ошибок и
пересмотров. Она была навечно замурована в ледяной толще блокадной зимы,
там мы оставались всегда молодыми, мы совершали бессмертные прекраснейшие
дела нашей жизни, и все наши подвиги принадлежали легендам. Такой, какой
была эта война тогда для нас, такой она и должна оставаться. С геройскими
атаками, с лохмотьями обмороженных щек, с исступленной нашей верой, с
клятвами и проклятиями...
Наше прошлое казалось недоступным и надежным, зачем же комбат портил
его. Лучший из всех комбатов, умелый, бесстрашный, как Чапай, герой моего
очерка, а выставил себя лопухом, не разобрался, угробил напрасно стольких
ребят, каких ребят! Совсем по-другому я видел, как мы поднимались под
пулями, бежали вперед, проваливались в снегу, кричали, подбадривали друг
друга. Смелость наша поглупела, мы уже знали, что надо не так, и
продолжали переть под автоматные очереди. Мы уже знали про овраг, и комбат
знал и по-прежнему вел нас напрямую, в лоб, меня, и Сеню, и Рязанцева в
желтой рубашке, потного, задыхающегося...

Шея Рязанцева багрово раздулась, на него страшно было смотреть, мы
успокаивали его, он шарил рукой, не попадал в прорезь кармана. Володя
помог ему, достал валидол.
Рязанцев закрыл глаза. Мы не глядели на комбата.
К машине возвращались медленно, Володя придерживал Рязанцева под руку,
комбат шел сзади. Не доходя до шоссе, остановились передохнуть. Рязанцев
сконфуженно извинился:
- Нервы... нельзя мне... Ничего, вы не обращайте...
- Нехорошо получилось, - сказал Володя.
Комбат стоял в мелком ручье и морщась смотрел, как вода билась у его
ботинок.
- Что ж вы так? Я считал, что вам следует знать. Нам всем. А выходит,
вам ни к чему.
- И тебе ни к чему, - твердо сказал Володя. - Если бы да кабы, так
многое можно пересмотреть. И что это меняет? Мы шли под пулями, не
трусили, ты впереди...
- Да разве в этом дело? Разобраться надо, чего вы боитесь... - В тихом
голосе его было удивление.
Володя строго смотрел на него:
- Жалеть надо друг друга. Свои ведь... А ты, Виктор, не переживай. Тут
тысячи вариантов. Гадать можно по-всякому. Про колодцы - и то нельзя
наверняка. Верно, комбат?
Комбат молчал, глядя под ноги.
- И овраг, возможно, у них артиллерией был прикрыт. Дальнобойной.
Вполне возможно.
Комбат поднял было голову и снова пригнул ее.
- А что? Абсолютно реальный шанс, - настаивал Володя. - Согласен?
- Может быть, - выдавил комбат.
- Видите. Так что ты, Витя, выше нос! Никто пути пройденного у нас не
отберет!
Рязанцев пригладил волосы, он держался кротко, всепрощающе.
- Обидно, конечно. Ведь себя не щадили... Тем более - раз достоверно
нельзя считать...
- По нулям, - сказал Володя. - Инцидент исчерпан. Забыть и растереть.
Я ждал, что ответит комбат. Не могло же так кончиться. Мы сели в
машину, Рязанцев впереди, рядом с Володей, затем комбат; мы следили, как
он садится, словно конвойные или почетный эскорт. Он уселся послушно,
пряменько, машина тронулась, и он все молчал и потирал лоб, как будто не
понимая, что произошло. У Пулкова шоссе свернуло к городу, участок нашего
батальона остался позади, деревья, дома, заборы торопливо прикрывали его.
Я понял, что все, больше уже ничего не будет, можно не беспокоиться,
комбат наш остается на пьедестале, и мы у подножия, вокруг него, как на
памятнике Екатерине, верные его сподвижники. Он останется хотя бы ради
нас, не можем же мы сидеть, если наверху никого не будет. То, что было, -
священно, никакие колодцы не меняют главного, и никто ни в чем не виноват.
Нельзя разрешать, чтобы кто-то был виноват, в крайнем случае мы разделим
вину по-братски, все немножко виноваты. Когда виноваты все, некого судить.
Мы сидели раздвинувшись, и я ощущал свой висок под его взглядом. Каким
он видел меня сейчас? Что у меня на лице? Я пытался представить себя со
стороны - ничего не получалось. И так всю жизнь, никогда не можешь увидеть
себя самого, движение лица, походку, жесты. Впрочем, так бывало, и
отчетливо, в момент какого-то поступка. А если нет поступков? Если одни
рассуждения и размышления. И наблюдения. И потом оценки и переоценки...
Приближался город. Машина, покачивая, уносила нас прочь от того
одичалого поля, которое давно пора застроить, колодцы завалить, засыпать
окопы, - не надо нам этих укоров, нам достаточно памятников, могил и
действительно хороших воспоминаний. Какого черта, когда мы можем
рассказать друг другу о том, как мы громили фашистов, какие мы устраивали
окружения, клещи, освобождали Прагу, про то, как мы входили в Восточную
Пруссию.
Сонно урчал мотор, в машине было тепло, мы двигались навстречу нашим
женам, квартирам, работе и нашему расставанию с приятными словами и
обещаниями. "А поезд уходит, - вспомнилось мне. - Ты слышишь, уходит
поезд, сегодня и ежедневно".
Это были слова из одной славной песни; очевидно, никто не знал ее, даже
Володя не знал, но мне кажется, что они сразу поняли, что это за поезд,
потому что все промолчали. Впрочем, я не уверен, что сказал про поезд
вслух, я только слышал, как мы все молчим и машина набирает скорость после
перекрестков. Каждый из нас мог сойти в любую секунду. Машина одолевала
краткий промежуток между прошлым и будущим, и я вдруг почувствовал, что
это тот миг, который дается для выбора. Или - или. Ничто, никакие оценки
потом не заменят мне ни упущенного, ни совершенного. То, что есть сейчас,
не повторится никогда. Поезд уйдет, это не страница рукописи, которую
можно переписать.
- Артиллерия, - я откашлялся, - по оврагу артиллерия никогда не
стреляла. Овраг не был пристрелян. Мы все это знаем. Чего же притворяться?

- Кстати, насчет обоев, - сказал Володя. - Мы тоже собрались ремонт
делать.
- Устроим, - сказал Рязанцев. - И тебе, и комбату. Чего другого, а тут
я могу.
- Звуконепроницаемые, - громче сказал я, - кислотоупорные, прозрачные,
ароматные. Послушай, Рязанцев, говорят, ложь бывает гуманной, но если
человек знает, что ему врут, тогда как, ему все же легче? Пора же о боге
подумать. Ну да, бога нет, но все равно дело идет к отчету. Чего вы
испугались? Правды? Но ты-то, Володя, когда мы с тобой тут ползли, ты ж ни
черта не боялся...
- Помолчи! - скомандовал Володя не оборачиваясь, и в зеркальце
отразились его глаза; я не знал, что у него могут быть такие металлические
глаза. А он, по законам оптики, видел в том же зеркальце мои глаза и,
может, тоже не узнавал их.
- Нет, не буду молчать! - с наслаждением сказал я. - Прикидываешься,
что ты остался таким же! - Я чувствовал, что иду вразнос, безоглядный,
блаженный разнос. - Нет, ты другой. И комбат другой. Только теперь ты
боишься идти за комбатом. Потому что сейчас нужна другая смелость.
По-твоему, комбат замахнулся на наше прошлое? Эх, ты! Да разве правда
может напортить. Зачем нам украшать! Да, в тот раз мы промахнулись, не
сообразили, не умели и все же выстояли, и ничего у немца не вышло. Без
иллюзий еще прекрасней все остается, зря вы струхнули, забеспокоились.
Факт, мы виноваты, мы прошляпили этот овраг. "Аппендицит" можно было
взять. Не сообразили мы - что к чему. Мы проскочили бы по оврагу, и тебя,
Рязанцев, может, и не контузило... Но это же надо знать. Ведь если снова
идти на "аппендицит"... А ведь нам придется. Ну, может, не в смысле
военном, но все равно...
Володя нервно крутанул баранку, выругался, сбоку грузовик взвизгнул
тормозами.
- Из-за тебя, псих... чего ты несешь? Тоже мне обличитель! Хочешь, я
тебя сейчас - наповал? Тогда в декабре или, нет, в январе, в марте, если
бы ты узнал то же самое, стал бы вопить об этом? Нет. Чтобы комбата не
подвести. Так что заткнись.
- А я лично не реагирую на подобные выпады, - с высоты небесной сообщил
Рязанцев. - Но комбата мы не позволим дискредитировать. Это никому не
удастся.
- Особенно после такого очерка, - едко заключил Володя.
Они говорили не оборачиваясь, два затылка, две спины, уверенные в
наводимом позади порядке.
- Да, тогда, в январе, я бы промолчал. Ну и что? И очерк мой дерьмо, -
не так-то легко мне было произнести эти слова. Я вспомнил, сколько я
переписывал этот очерк и сколько он мне потом доставил радости. -
Дерьмовый очерк, - повторил я. - Потому что не понимал, что комбат может
ошибаться.
- У нас был отличный комбат, - с силой сказал Володя.
Я посмотрел на комбата - морщины проступали на его темном лице, как
немая карта. Видно было, до чего ему сейчас трудно. Может, труднее, чем в
ту зиму. Сам он мог говорить о себе что угодно, он один мог судить себя.
Одного из тех, которые талантом своим творили победу. Снова он полз по дну
оврага, седеющая голова его была в снегу, пули нежно насвистывали где-то в
вышине, он оглядывался, а мы залегли, мы оставили его одного, но он все
равно карабкался, волоча автомат и авоську с плащом... Я положил ему руку
на колено:
- Вы были вовсе не такой хороший комбат. Только теперь вы стали
настоящим комбатом. Вы все же взяли "аппендицит". Пусть через двадцать
лет.
Нога его отстранилась, и он сказал с неожиданной злостью:
- Опять я хорош. Виноват - хорош, не виноват - хорош. Выгодно, выходит,
признаваться.
Слова его поразили меня, а Володя расхохотался:
- Получил? - Ему очень хотелось обернуться, посмотреть на нас.
Я откинулся на спинку сиденья. Незаслуженная обида вспыхнула во мне.
Володя и Рязанцев беззвучно ликовали и потешались, но я чувствовал, что
это больше над комбатом, чем надо мной. Что-то неуловимо изменилось, он
перестал быть опасным, они отнеслись к нему покровительственно: наивный
человек - отказаться от помощи, оттолкнуть единственного союзника, все
себе испортить. А я, они считали, вынужден теперь присоединиться к ним,
куда же мне еще деваться?
Один комбат ничего не замечал. Он близоруко согнулся над своей измятой
схемой, водил по бумаге пальцем, допытываясь и обличая. Он был сейчас и
подсудимый, и судья, он учитывал на своем суде и Володю, и Рязанцева, и
меня, и обоих комбатов - того, молоденького, в фуражечке, и этого, в
галстучке, с авоськой, и, может, других комбатов, которые существовали
когда-то между этими двумя.
У Казанского собора Рязанцев сошел, долго примиренно прощался, просил
не забывать его. Он обещал комбату сообщить про обои, утешающе похлопал
его по плечу, потом отвел меня в сторону:
- Ты как считаешь, на вечере встречи он тоже... все это...

Я посмотрел на комбата. Он распрямился, мне показалось, он стал выше и
лицо у него было другое, каждая черточка прорисована четко, со значением,
как на старинных портретах, и костюм его перестал выглядеть старомодным,
просто это был костюм из другой эпохи, так же привлекательный, как
доспехи, ментики, камзолы. И осанка чем-то напоминала фигуру Барклая де
Толли, памятник на фоне колоннады, твердое темное лицо его, и плащ, - и
русских офицеров, их нелегкие законы чести, безгласный суд, которым они
сами судили себя, приговаривая себя... Я позавидовал его одиночеству.
Давно я не оставался в таком одиночестве. Отвык я от его неуютных правил -
делать свое дело по совести, не объясняя своей правоты, не ища сочувствия.
- Да, он, конечно, может... - сказал я Рязанцеву.
- Как же быть тогда? - озабоченно спросил Рязанцев.
...Машина шла по Невскому, где-то позади остался встревоженный
Рязанцев, скоро и мне надо было выходить. Я не знал, что сказать комбату
на прощанье. Он тоже сидел озабоченный, ему тоже предстояло что-то решать
и делать. И в себе я чувствовал эту озабоченность. Если бы мы служили в
армии, тогда все было бы проще. На предстоящих учениях учтем. Научим
курсантов. Или если бы мы писали военную историю. Комбату, пожалуй, легче,
он учитель, а кроме того, он остается комбатом, вот в чем штука...
У Владимирского я увидел свою жену вместе с Инной, они возвращались с
рынка. Мы остановились и вышли из машины.
- Как вы съездили? - спросила жена.
- Отлично, - сказал Володя. - Все было о'кей!
- Бедняжки, вы же промокли, - сказала Инна.
- Не считается, - Володя засмеялся, щурясь на ее золотые волосы, и она
тоже засмеялась.
- А это наш комбат, - сказал я.
Он неловко и безразлично улыбался, держа свою авоську с плащом,
голубенький галстук топорщился, грязные широкие брюки мокро обвисли, вид у
него был истерзанный, как после схватки, и никто не знал, что он
победитель.
- Я представляла вас совсем другим, - разочарование прорвалось в голосе
моей жены, но она ловко вышла из положения. - Знаменитых людей всегда
представляешь иначе. - Она поискала, что бы еще добавить приятное, и, не
найдя, обратилась к Володе, заговорила про его песни - она давно хотела
его послушать.
Комбат посмотрел на меня.
- Обиделся?
Я кивнул и понял, как глупо было обижаться. Пока женщины и Володя
разговаривали, мы с комбатом смотрели друг на друга. Забытая, явно не
медицинская, боль сдавила мне сердце. Откуда-то возник жаркий августовский
день, лесная заросшая узкоколейка, отец, еще крепкий, шагающий рядом по
шпалам, желтый складной метр в кармане его холщовой куртки. Дорога
свернула, и мы вошли в березовую рощу. Огромные белые березы обступили
нас. Воздух сквозил, легкий и пятнистый. Я замер, пораженный этой
доверчивой, нетронутой белизной. Сколько мне тогда было? - лет
четырнадцать. Я никак не мог понять, почему красота способна причинять
такую боль, сладкую неразбериху, мучительную до стыдных слез.
- Обязательно приду, - сказал Володя. - Готовьте коньяк.
Комбат протянул мне руку. Левой рукой он снял шляпу, густые волосы его
поднялись, серебристый отсвет упал на лицо. Рука его была сильной и
твердой. Он сжал мои пальцы, и я ответно пожал ему руку, так, чтобы он
знал, что я все понял... Губы его дрогнули, но усмешка не получилась, и он
чуть заметно поклонился мне.
Они сели в машину. Володя помахал женщинам, отдельно Инне, и они
уехали.
- Ты жалеешь, что съездил? - спросила жена. - Но ты ведь был готов. Ты
и не ждал ничего хорошего.
- Зато твой Володя прелесть, - сказала Инна. - А этот, представляю,
наверно, все о своих заслугах. Хотя видно, что был красивый мужчина.
- Не огорчайся, - сказала жена. - Мало ли как люди меняются с годами.
Что тебе, впервой?
- Господи, да если б я мог стать таким, как комбат, - сказал я. - Если
б мне хватило сил...
Я взял у жены сумку, и мы пошли домой. На Владимирском и на Невском -
всюду стояли высокие белые березы, прохладные березовые рощи. Звуки города
исчезали, было тихо, только наверху, в кронах, тревожно посвистывали пули.
Даниил Гранин.
Ты взвешен на весах...

---

Авт.сб. "Наш комбат". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 December 2001

---

Хоронили художника Малинина. Было людно, что удивило Щербакова. Гроб
стоял в зале, там происходило движение, приносили цветы, венки, при этом у
самого гроба возникала толкотня, все старались разглядеть покойного.
Разглядывали с любопытством почти неприличным, даже недоверием. И сам
Щербаков испытывал примерно то же, поскольку давно не числил Малинина в
живых. О Малинине каким-то образом позабыли, и, оказывается, прочно,
поэтому то, что он умер только сейчас, воспринималось с недоумением.
В дальнем углу играло трио. Между зеркал, завешанных холстами, висел в
траурной раме фотопортрет Малинина с орденами и лауреатскими значками.
Сами они, поблескивал, лежали тут же на красных подушечках, Малинин же
лежал отдельно, повыше, среди цветов и венков.
Приехало начальство, похороны сразу обрели значительность, и уже не
было места недавнему смущению.
Когда Щербаков встал в почетный караул, он увидел Малинина рядом, но не
узнал его. Задрав седую бороденку, которой на портрете не было, сухонький
старичок с каменно-ожесточенным смуглым лицом жмурился не то от сильного
света, не то от любопытных взглядов, в последний раз устремленных на него.
Совсем Малинин не был похож на того величаво-благодушного мэтра, которого
Щербаков помнил по институту, привыкшего к вниманию, уверенного в своей
безошибочной руке. Тот Малинин был насмешлив, весел, окружен сиянием
успеха. Таким он и возникал в речах, что произносились над ним одна за
другой. Ораторы смотрели то на покойника, то на бумажки, как бы не доверяя
своим глазам. Перечисляли награды, должности, названия некогда нашумевших
выставок и картин. Из всего этого количества следовало, что Малинин
заслужил славу большого художника, выдающегося, замечательного. Некоторые
его картины действительно помнились Щербакову до сих пор со всеми
деталями; вспомнил он и то, как Малинин приглашал его зайти к себе в
мастерскую, а Щербаков постеснялся, не пришел; жил рядом, выходит, с таким
художником, может быть, классиком - и не понимал. Выступила женщина из
Министерства культуры. Говорила она без бумажки, проникновенно, о жизни,
наполненной служением искусству, и Щербаков впервые взгрустнул. Но на
словах "сколько красоты мог еще дать людям его талант" голос ее прервался,
и тогда Щербаков вспомнил, что этот прерывистый вздох вместе с этими
словами он услыхал от нее же на похоронах режиссера их театра.
Он оглянулся. Неподалеку стояли Андрианов и Фалеев, они обсуждали, кого
ввести в худсовет вместо покойного. Спорили они тихо, сохраняя на лицах
скорбное выражение. На других лицах было такое же изображение скорби.
Одинаковость этого выражения заинтересовала Щербакова, секрет тут,
очевидно, в том, думал он, что чувство это неискреннее, потому что
искренние чувства несхожи и у каждого они должны выражаться по-своему.
Заиграл оркестр. Траурная мелодия поднялась над гробом, над венками,
подушечками, и в зале впервые повеяло тайной человеческой смерти, ее
вечной загадкой.
На кладбище поехало совсем немного народа. Хватило двух автобусов,
остальные пришлось отпустить. Ехали долго. Долго стояли у переезда. Дождь
перешел в снег. Крупные хлопья таяли в желтых лужах. В автобусе говорили о
болезнях, обсуждали, почему Малинин последние годы не выставлялся, одни
считали, что у него был кризис, другие, что он болел. Щербаков досадовал
на себя за бесхарактерность. Когда гроб понесли из зала, большая часть
публики куда-то пропала, непонятно было, как могло сразу исчезнуть столько
людей. Те, кто замешкался, боком пробирались мимо администратора - Нины
Гургеновны, которая громко приглашала в автобусы. Осмотрев сидящих там,
она пожаловалась Андрианову: все старики, кто же гроб нести будет?
Андрианов покачал головой:
- Ни стыда, ни совести.
На нем было новенькое пальто коричневой кожи, оно ярко блестело, и весь
он, высокий, плечистый, блестел здоровьем и приветливостью.
- Вот Щербаков поедет. Верно?
- О чем разговор, - сказал Щербаков и полез в автобус.
Сидя в автобусе, он видел, как Андрианов поднял зонт, нажал кнопку,
черный купол раскрылся, Андрианов под ним проводил Нину Гургеновну к
передней машине, сам же отправился куда-то своей легкой походкой. Щербаков
ругал себя, но отказать Андрианову не мог. Со студенческих времен он
признавал первенство Андрианова и привык подчиняться ему. Андрианов был
гордостью их выпуска. Впрочем, успех его не имел прямого отношения к его
дарованию. Скорее он был обязан счастливому своему характеру, а еще точнее
натуре, потому что характер Андрианова определить было трудно, зато
имелись качества, привлекавшие к нему всех, - веселость, ровная
приветливость со всеми, готовность помочь, и в то же время была цепкость,
уверенность в себе, он умел держаться с начальством с достоинством
человека талантливого, и начальство его уважало.

Земля на кладбище раскисла. Гроб был тяжелый. Щербаков нес и смотрел
себе под ноги, боясь поскользнуться.
За железными прутьями кладбищенской ограды раскинулась стройка. Там в
синем дыму рычали панелевозы. Длинные жилые корпуса наращивали третий
этаж. Кран медленно опускал квадрат стены с готовым окном. Сквозь
запыленное стекло навылет скользило серое косматое небо. Панель встала на
место, и Щербаков подумал, что отныне из этого окна всегда будет видно
кладбище, похороны, кресты и обелиски. Ничего плохого в этом нет, думал
он, зря кладбища стараются отодвигать подальше, на окраины, зря чураются
их. Лично он сохранял бы небольшие кладбища посреди города. Чтобы помнить
о бренности жизни. Чтобы хоронили при всех, чтобы водили школьников для
размышлений; как это у Пушкина - младая жизнь чтобы играла у гробового
входа. Смерть надо использовать для улучшения человека. Мысли эти
нравились Щербакову. Когда-нибудь, когда ему не надо будет служить в
театре и он не будет зависеть от заказов, он напишет серию акварелей -
разные кладбища, могилы. Надгробья - заброшенные, ухоженные, пышные,
тщеславные... Не смерть я воспеваю, а жизнь, скажет он, если его станут
обвинять... Занятый своими мыслями, он не заметил, что происходило
некоторое замешательство - Нина Гургеновна не могла найти кого-то, кто
должен был заключать церемонию. Из-за непогоды народу убыло, некоторые
ушли в автобусы. Щербаков очнулся, когда Нина Гургеновна взяла его под
руку, умоляюще зашептала. Он совершенно не был готов выступать; в
сущности, на похороны он попал случайно, его послали от театра возложить
венок. Он хотел все это объяснить Нине Гургеновне, но в этот момент между
ними втиснулся какой-то пожилой толстяк с фотоаппаратом на животе и
попросил у Нины Гургеновны разрешенья выступить. Толстые очки его сползли
на кончик потного носа, он смотрел с таким волнением и мольбой, что Нина
Гургеновна мгновенно насторожилась. "Челюкин?" - переспросила она, фамилия
эта ей ничего не говорила, и Нина Гургеновна решительно отказала - уже
поздно, сейчас, в заключение, от молодых, от учеников слово имеет
Щербаков, и тут же объявила его.
Щербаков испугался, и, как ни странно, при этом его не зажало,
наоборот, на него словно накатило и понесло - про Малинина, которого он
знал так мало, хотя мог знать лучше, да вот упустил, про то, что, кроме
художника Малинина, картины которого останутся, был еще человек Малинин и
умер-то как раз человек, которого не сведешь к картинам. А теперь, когда
его не стало, окажется, что человека не знали, никто не знал его...
С чего это он взял, причем с уверенностью, которой ему всегда не
хватало.
Впрочем, его не слушали. Жались под зонтики, тоскливо переминались с
ноги на ногу. Смотрели на него безучастно, незряче. Могильщики готовили
веревки. И вдруг среди этой холодной измороси Щербаков ощутил чье-то
устремленное к себе внимание. Он не сразу нашел этот огонек в
подслеповатых красных глазах. Там, за стеклами очков, что-то разгоралось
навстречу каждому его слову с каким-то мучительным восторгом. И Щербаков
говорил уже только для этого толстяка, как его - Челюкина? - который
стоял, сняв берет, и снег вместе с дождем падал на его лысину.
Стали забивать крышку гроба, все зашевелились, и вот тут этот Челюкин
заплакал. У него даже вырвалось рыдание тонким птичьим вскриком. Он
удерживал себя и не мог удержать. Отчаянный этот крик получился
неуместным... Принялись сморкаться, всхлипывать какие-то старушки, плакали
они тихо, прилично, скорее над собственной близостью к смерти. Вытирали
глаза, щеки, но, может, мокрые от дождя. Челюкин схватил фотоаппарат и
стал беспорядочно наводить и щелкать. Слезы быстро катились по его бледным
щекам. И такое горе было в этих слезах, которые он никак не мог скрыть,
что Щербаков опустил голову, было неудобно за Челюкина, за озябшую
смущенную кучку людей, за торопливость, с которой забрасывали могилу.
С кладбища поехали на поминки. Щербаков продрог и поехал вместе со
всеми, мечтая выпить водочки.
Стол был накрыт в мастерской Малинина. Огромная, запущенная - потолок в
потеках, стены облупленные - мастерская тем не менее восхитила Щербакова
своим простором, антресолями, куда вела дубовая лестница. Продуманные
удобства сочетались с добротностью, размахом - чего стоили полки для
красок, бронзовые ручки, выдвижные рамы стеллажей, ступени, обитые медью.
Вокруг стола хлопотали двоюродные сестры Малинина. Народ прибывал,
толпились у раковины, большой, синего фаянса, мыли руки. Появились
Андрианов, Фалеев с Аллой и с дамой из министерства. Когда расселись,
рядом с Щербаковым сел Челюкин. Первую, как положено, выпили не чокаясь за
светлую память. Щербаков сразу же повторил и принялся закусывать. Принесли
горячую картошку, куски вареного мяса, рисовую кашу с изюмом. При чем тут
каша, Щербаков не понял. "Кутья" - подсказал ему Челюкин, который
воспринимал все с благоговейной серьезностью. Стол дымился, поблескивая
хрусталем, зеленью овощей, протертыми, лоснящимися помидорами. Свежесть и
яркость стола никак не вязалась с тусклыми, немытыми окнами, с нежилой
затхлостью, видно, давно заброшенного помещения. Всем это бросалось в
глаза. И тут выяснилось, что никто из присутствующих в последние годы не
заходил сюда, в мастерскую. Это было непонятно, потому что раньше посещали
ее часто. Сидели допоздна, пели, пили, выясняли, кто как пишет. К Малинину
тянулись, он помогал, подсказывал, он имел множество должностей, от
которых отказывался, отбивался, страдал и все же возглавлял, входил... Он
любил свою общественную деятельность - вроде суетную, пустую, но
необходимую его темпераменту. Работал он в этой мастерской быстро, легко
успевал участвовать во всех выставках. Написал сотни картин, тысячи листов
графики... И вот почему-то все это оборвалось. Малинин перестал
выставляться. Новых работ его не видели, никто о них не слыхал. Он
отказался от персональной выставки в Манеже. Отказ его произвел
впечатление. Полагали, что он что-то пересматривает, ищет, может, у него
что-то не задалось. Все реже он показывался в Союзе художников, куда-то
пропадал. К телефону не подходил, на письма не отвечал. Незаметно от него
отвыкли, он затерялся.

В искусстве тот, кто не напоминает о себе, быстро перестает
существовать. Считалось, что Малинин есть, он подразумевался, где-то он
пребывал, но как бы невещественно, как воспоминание, все более слабое...
Щербаков спрашивал одного за другим, и обнаружилось, что в последние годы
Малинина вообще не видели, ничего не знали о нем. Всем стало как-то
неловко. В этот момент, случайно взглянув на Челюкина, Щербаков поразился
напряженной его позе: Челюкин втянул голову в плечи, застыл, словно
затаился.
- Вы-то видались с Малининым? - спросил Щербаков.
Челюкин, вздрогнув, посмотрел на него долго, нерешительно, и не
ответил.
- Большой художник нуждается в молчании, в паузе, - заговорил Фалеев. -
Возьмите Гогена, Александра Бенуа, Боттичелли, да мало ли. Надо накопить.
Молчание - это очищение, катарсис. Малинин вынашивал новый взлет.
Речь его звучала внушительно, успокоенно, и все охотно согласились с
ним, довольные, что можно перейти к другим темам, и разговор рассыпался.
Один Щербаков был раздосадован. Вмешательство Фалеева все испортило.
Самоуверенный говорун, который тем не менее умел подавлять людей
категоричностью, многозначительными намеками, как бы внушая, что за его
словами есть еще что-то, чьи-то суждения, а может, и сведения. Щербаков
покосился на Челюкина. Тот тихо спросил:
- Это кто?
- Профессор Фалеев.
- Слыхал.
- Что же вы слыхали?
- Известный искусствовед.
Фалеев сидел наискосок от них и ел чавычу. Сочные губы его были того же
густо-красного цвета, что и чавыча, и это было противно Щербакову. Над
губами шевелились обвислые черные усы. Фалеев отрастил их недавно, чтобы
походить на казака, поскольку с некоторых пор любил упоминать о своем
казацком происхождении.
Щербаков не верил ему, может, потому, что Малинин терпеть не мог
Фалеева и не стал бы с ним делиться... "Катарсис", "очищение", - и слова
эти, и фалеевская манера произносить их - все было сейчас неприятно
Щербакову, и оттого, что Щербаков не мог показать Фалееву этого, потому
что боялся его, как и все остальные, от этого он злился еще сильнее.
Сам Малинин, хотя сторонился Фалеева, ссориться с ним избегал. В
статьях Фалеева, даже хвалебных, угнетали конструкции, которые он находил
в картинах, от его разбора они гибли. Малинин называл его "искусстводав".
И то, что Фалеев сейчас присутствовал здесь и нахваливал Малинина, говорил
о нем по-хозяйски, все разъясняя, казалось Щербакову кощунством.
- А вы как думаете? Про молчание Малинина? - спросил Щербаков Челюкина.
- Почему молчание. - Челюкин пожал плечами, вздохнул, потом сказал: - А
если не было никакого молчания? Может, это другое... Кризис...
Щербаков засмеялся.
- От кризиса не перестают писать, от кризиса становятся начальством,
вице-президентом академии, ректором. Да мало ли куда можно податься.
Он сунул в рот горячую картошку и сказал с набитым ртом:
- Какой может быть кризис при такой мастерской. Верстачок в нише - это
же игрушка! Багеты. Резные рамы. Работай - не хочу.
Щербакову жизнь Малинина показалась обольстительно-загадочной.
Собственно, пока шла жизнь, она казалась ясной, но вот человек умер - и
появились тайны. Странно, что смерть так изменила образ человека. Все не
прояснилось, наоборот потеряло четкость, суть человека скрылась.
Тем временем Андрианов произносил тост о краткости жизни и переходе к
иному существованию. Лицо его было серьезно, но безупречные зубы
ослепительно сверкали, стоял он звонко-крепкий, орехово-смуглый, и
чувствовалось, что говорить о смерти ему не страшно, даже чем-то забавно.
На его предложение выпить за истинных художников, неподвластных времени,
рюмки дружно поднялись, и Щербаков ощутил приятную свою причастность к
этому бессмертию. Заметив обращенную к нему улыбку Андрианова, он подумал
- не попросить ли его насчет мастерской? А что, если этой? Но вздохнул,
понимая, что не по чину. Он поскучнел, и Алла через стол подмигнула ему,
считая виновником Челюкина: что за хмырь тебе в соседи достался? Челюкин
супился, не ел, не пил, поглядывал угрюмо, единственный здесь в черном
костюме, в черном галстуке. Была в нем чуждость разговорам, которые
составляли общий интерес для всех этих людей. Мелькали громкие имена,
излагались мнения о других громких именах, сообщались новости, прогнозы,
предположения. О предстоящих выборах в секцию, о кандидатах на премию, о
заграничных командировках...
Тяжелое молчание Челюкина мешало Щербакову и говорить, и слушать.
- Вы почему не пьете? - спросил Щербаков.
- Стыдно, - сказал Челюкин.
- Чего?
- Какие же это поминки? При чем тут Митя?

- А вы его давно знали?
- Студентами. В одной комнате жили.
- Вот вы и расскажите. Я вас сейчас объявлю.
Щербаков взял ножик, собираясь постучать по тарелке, но Челюкин
испуганно схватил его за руку.
- Не надо. Зачем им мешать!
Щербаков заспорил, ему хотелось, чтобы Челюкин выступил, однако слово
перехватил Фалеев, заговорил о молодости Малинина, о том, что самые
сильные работы были у него в тридцатые годы - поиски формы, эксперимент,
модернизм, - да вот не дали ему развернуться, прикрикнули, навалились,
запретили, пришлось ему искать иные пути.
- И как это дорого обошлось! А если бы свободно развиваться, самому
преодолевать свои юношеские излишества... - говорил Фалеев, ни к кому не
обращаясь, но следя за тем, чтобы все его слушали. - Я думаю, - он сделал
маленькую паузу, - из споров с другими возникает риторика, из споров с
самим собою появляется поэзия!
- Вот это да! - воскликнула Аллочка. - Колоссально!
- Но вы же сами ругали его, - вдруг скрипуче проговорил Челюкин, глядя
себе в тарелку. - Вы же писали...
- Я? Когда ж это? - удивился Фалеев.
Все кругом насторожились.
- Вы осуждали его за бесплодные формальные искания молодости. - Челюкин
неровно покраснел, натужно поднял голову и продолжал с той же мучительной
ему твердостью. - Приводили его как учебный пример. Вот, мол, какие
заблуждения одолел, из какого болота выбрался. А теперь, извините,
шиворот-навыворот. Хвалите.
Изумление Фалеева было неподдельным: никто никогда не осмеливался
говорить ему такое. У него даже рот полуоткрылся. На Челюкина смотрели,
будто впервые увидели его. Один Щербаков был в восторге.
- Да откуда вы свалились, да вы понимаете... - начал Фалеев поднимать
голос, но вовремя нашелся, расхохотался благодушно, прощая бедного этого
старика за то, что позабавил. - Милый вы мой, да как же иначе могло быть.
Это только догматики повторяют то же, что твердили двадцать лет назад. Я
не догматик. Я, дорогуша, раньше всех, раньше самого Малинина пересмотрел.
А тогда мои выступления заслонили его, сохранили, иначе бы ему устроили
мясорубку. Да разве бы ему простили!
Челюкин поднялся, на выпирающем животе у него торчал фотоаппарат:
- Неблагородно! - Он покраснел еще сильнее. - И неправда!
Он вышел из-за стола. Шея его блестела от пота. Уже в дверях, со
странной для его толщины ловкостью он извернулся, мгновенно наставил
объектив на Фалеева, щелкнул, кляцнув затвором, будто выстрелил, и исчез.
Некоторое время стояла ошеломленная тишина.
- Псих, - твердо определил Фалеев. - Откуда он взялся? - Строгий вопрос
этот был направлен Щербакову.
- Понятия не имею. Приезжий вроде.
- Физиономия дебила. Типичный чайник. Посторонний человек, - продолжал
Фалеев.
Щербаков почувствовал на своих губах улыбку. Маленькая, непрошеная, она
не уходила, никак было с ней не сладить. Люди за столом, и стол, и посуда
показались комично-плоскими, как на бумаге. Мокрые усы Фалеева, кошачьи
его желтые глаза - все можно было свернуть в трубочку. Останутся стены,
предвечерний свет из высоких окон...
- Между прочим, этот человек - единственный, кто плакал на кладбище, -
сказал Щербаков. - Хотя вы ж не видели. Вас там не было. Вы только сюда
явились.
Получалось грубо, и он несколько струхнул. Но виду не подал. Таких, как
Фалеев, можно брать только нахрапом...
Щербаков вышел, чуть покачиваясь, стараясь двигаться по идеальной
прямой. Длинный коридор уводил его в глубь малининской квартиры. Сундуки,
велосипеды на стене, ниши... Он толкнул какую-то дверь с матовым стеклом,
очутился в полукруглой комнате. Там было полукруглое окно, скошенный
потолок с темными потеками, стены, заставленные книжными полками.
Посредине овальный стол карельской березы, подле него высокое кресло,
обтянутое малиновым бархатом. Желтый свет голой лапочки делал все тусклым,
пыльным.
На полу у окна прислонены были три небольших холста. Перед ними на
четвереньках ползал Челюкин.
- Вот вы где, - сказал Щербаков.
Челюкин не ответил. Шлепая руками, он передвигался от одной картины к
другой, умиленно сопел, пофыркивал, похожий на черного пуделя.
Портрет девушки, портрет старухи, дачный интерьер - все три вещи
исполнены красиво, легко, с той чуть детской угловатостью, которая
отличала малининский рисунок. Щербаков хорошо знал эту соблазнительную
манеру, которой он долго подражал и от которой еле избавился.
Челюкин отполз, приладил фотоаппарат, сделал несколько снимков с
картин.

- Чего вы пачкаетесь? - сказал Щербаков. - Все и без вас будет заснято.
Фалеев позаботится. Альбомы изготовит, монографии будут. Улицу назовут.
Фотовспышка молниево высветила дальние углы, следы ног на пыльном полу.
Щербаков обиделся: Челюкин даже не взглянул на него.
- И что это в них такого вы обнаружили? - ядовито спросил Щербаков. -
Такие Малинин пек одну за другой. - Из-за Челюкина Щербаков покинул
поминки, надерзил Фалееву, а этот Челюкин и в ус не дует. - Улицы
Петрова-Водкина нет, улиц Лентулова нет, а улица Малинина будет. Очень он
подходит для классика. Всех устраивает.
Челюкин, пыхтя, поднялся, отряхнул колени, сказал кротко:
- Напрасно вы... Малинин - великий человек.
- Ух ты! Чем же он великий? Да еще человек! Если художник, то, слава
богу, у нас есть мерки. Великий - это Врубель. Великий - Пикассо. -
Щербаков тонко усмехнулся. - Так что не будем заниматься приписками.
Мастер он хороший...
- Вы кто, художник? - спросил Челюкин.
- Да. И что? - с вызовом начал Щербаков. - Я-то как раз объективен. А
вы кто, фотограф?
- Нет. Тоже художник. Бывший. Бывшая бездарность, - спокойно сказал
Челюкин и сел в кресло. - Бывший директор художественного училища. - Он
подумал. - Заслугу имею перед искусством - не стал художником.
Разрисовывал конфетные коробки.
- А зачем фотографируете?
- Исчезает все. Страшно.
- Что исчезает?
- Стало вдруг исчезать. Однокашники... Ситный... Лошади...
Он называл вещи, уже неведомые Щербакову, смутные призраки из детства:
молочницы с бидонами, крендели, ломовые извозчики, трубочисты, рабфаки...
- Жизнь, от которой ничего не сохранилось, - комиссионки, переполненные
старыми картинами, гравюрами, барахолка, где можно было загнать
собственную мазню, барахолка-толкучка, шумная, неожиданная, с находками, с
толстыми альбомами, рамами, боже, какие там попадались роскошные рамы, там
были олифы на льняном масле, кисти соболиного волоса...
Лицо его помолодело. Это был его мир, которого уже не будет; он
фотографировал его, пытаясь запечатлеть остатки, последыши.
- С Мити даже маски не сняли. Когда-нибудь спохватятся. Я хоть успел
нащелкать. Может, для этого меня судьба задерживает на земле.
Челюкин поймал невольную усмешку Щербакова, не смутился, кивнул, будто
того и ждал.
- Вы когда-нибудь лично знали великого человека?
- Не приходилось, - сказал Щербаков.
- Хм, а откуда вам это известно?
- Не понимаю.
- Может, он рядом жил. Или живет. По вечерам вы с ним в картишки
играете. Может, он в долг просил? А? Потом, после его смерти, откроется
вам, что приятель ваш школьный был великий человек, а вы и не подозревали.
Может такое быть?
- Это вы про Малинина?
- ...а вы его поучали, считали, что он дурачок, не умеет жить. Счастья
своего не понимает. Господи, как будто я сам умею жить!
Он задыхался, нездоровая полнота мешала ему. Бледный, потный, он не
обращал внимания на себя, видимо, не дорожа остатками своего
существования. Черты лица его расплылись, фигура расплылась, трудно было
представить, каким он был в молодости, какой была походка, все заросло, и
характер наверняка сместился. Куда? Щербаков разглядывал его без
сочувствия к перипетиям челюкинской жизни, как натуру, как заготовку для
какого-то рисунка. Разглядывая людей, Щербаков всегда искал, чем бы тут
поживиться, - у одного был интересный разрез глаз, у другого могучие руки.
Челюкин был как развалины - но чего?
- ...а как распознать такого? Слава, она только путает. Слава чаще
достается ловкачам. Есть ведь величие без славы? - спрашивал Челюкин,
глядя мимо Щербакова. - На глубоком месте вода не бурлит, так ведь? Я его
шпынял, вернуть старался на путь истинный. Не понимал, чего ему не
хватает. Как можно все завоеванное, добытое трудами - отбросить! Знаете,
что он мне в ответ?
- Что? - спросил Щербаков без интереса.
- Чуть что - он начинал петь.
Челюкин вскочил, запел - сипло, фальшиво, с чувством:
Но грозные буквы давно на стене
Чертит уж рука роковая!
Глаза его заблестели.
- Это он иносказательно! У него все было со значением. В Библии рука
роковая кому начертила?

Щербаков пожал плечами.
- Ну как же, вспомните - царю Валтасару! Вот и Митя считал, что жил он
Валтасаром, пировал, пока не прочел на стене знаки.
Ничего такого Щербаков вспомнить не мог. Библию он не читал, хотя не
раз собирался, однако с пьяной хитростью стал подманивать Челюкина:
- То царь, а то Малинин. Он не пировал, он работал.
- Главный-то, средний знак что означал, а? - Подойдя к стене, Челюкин
поднялся на цыпочки, стал пальцем чертить на ней и произносить
торжественно, нараспев: - Ты взвешен на весах и найден очень легким!
Выглядело напыщенно, даже комично, но в словах было что-то устрашающее,
опасное.
- Найден очень легким, - повторил Щербаков, встряхнул головой. - Ну и
что? Работать-то он почему перестал?
- Не перестал. С чего вы взяли?
- Ага! Я так и думал. Но рука-то роковая была? - азартно спросил
Щербаков. - Рассказывайте.
Челюкин непонятно усмехнулся, в руках его появился портфель,
обыкновенный раздутый портфель командировочного, откуда были извлечены
банка грибов, пол-литра, обмотанные вафельным полотенцем, пластмассовые
стопки, ложечка, все это аккуратно и быстро разместилось на краю
заваленного бумагами стола. Водка, как предупредил Челюкин, страшенная,
уральская, не для столичного пищевода, зато дух Мити, по его словам, будет
витать здесь, а не над тем застольем.
- Вы в это верите? - спросил Щербаков.
Челюкин не ответил, посмотрел на него с жалостью, как смотрят на
калеку.
Водка сивушным своим огнем прожгла все внутренности Щербакова, Так что
он охнул, протрезвел и вцепился в Челюкина, выясняя тайну малининского
исчезновения. Но Челюкин отвечал уклончиво, никак было его не ухватить.
Говорил, что тайна эта не его и он не имеет права, говорил, что вообще
никакой тайны нет, что все это ребячество, человеком надо интересоваться,
потом спросил, зачем Щербакову нужна эта тайна, лучше ее не касаться...
Взгляд его при этом заострился, и какое-то неприятное чувство остановило
Щербакова.
На столе, за которым они расположились, высился бумажный сугроб.
Альбомы, конверты, грамоты, билеты, открытки... Щербаков сунул руку в эту
скользящую груду, вытащил наугад какую-то малининскую репродукцию, красный
мандат с печаткой "президиум". Попалась визитная карточка, вырезка статьи,
каталог, заграничной выставки. Все было перемешано, видно, искали для
похорон подходящую фотографию, документы, ордена. Из раскрытых папок
вываливались краснополосые телеграммы, поздравления, подписанные
известными когда-то лицами...
Щербаков хмыкал - былые салюты, угасшие огни иллюминации, снятые флаги
расцвечивания. Суета сует и всяческая суета.
- Кому это нужно? Зачем копить этот мусор? - сказал он. - Поздравляет
товарищ А.Н.Зубарев. А где ныне этот Зубарев? Кто это имя сейчас помнит?
Круглая блестящая голова Челюкина согласно кивала, потом он сказал не
споря, как бы соглашаясь.
- Для нас, провинциалов, одна такая бумажечка - ого! Поднимет и
вознесет над проблемами быта. Шутка ли - подвал в столичной газете!
Репродукция! Билет в президиум - вроде мишура, но какую силищу надо иметь,
чтобы отвергнуть. А Митя презрел, отказался.
- От чего ж это он отказался?
- От всего.
- Не знаю, не знаю.
- От самого главного отказался.
- Чего вы темните?
Челюкин понюхал свою стопку.
- А вам зачем это?
- Сами виноваты. Великий, великий, а доказать не можете. Если великий,
так чего ж скрывать? Все это труха, - Щербаков махнул рукой, и так
решительно, что Челюкин забеспокоился.
- Допустим, я скажу вам, что Малинин скрылся, стал работать под чужим
именем, так вы ж не поверите, верно?
- От кого скрылся? Чушь какая-то. Вы серьезно? Что за смысл?
- Никакого смысла, - с живостью подтвердил Челюкин. - Абсурд, я тоже
так считал.
- Когда ж это случилось? С чего он?..
- После смерти жены. Надю знали? - Он стал рассказывать, как покойница
обожала Малинина, как строила мастерскую.
Все эти подробности в тот момент казались Щербакову лишними, только
мешали выяснить главный вопрос - зачем же от своего имени отказываться, от
такого имени?
- Вот именно, совершенно точно, - соглашался Челюкин и снова продолжал
о приезде к нему Малинина, тоскующего, ушедшего в себя.