Жанр: Драма
Рассказы
... опозоренной. Невыносимый стыд мучил меня. Вы только подумайте -
на первое письмо не ответила, не помогла, на второе тоже. Что он подумал
обо мне? Выходит, он все эти годы не забывал меня. Ждал ответа.
Представляете, какое это предательство, какая низость... - Сплетенные ее
пальцы побелели. Она смотрела на меня умоляюще.
- При чем тут вы? Что вы на себя валите? - горячо сказал я, и сказал
это погрубее, я не хотел, чтобы она говорила о себе плохо, с такой болью.
- Нет, погодите, я восстановила, как все это было. Первое письмо пришло
как раз в те дни, когда Борис приехал. Мама испугалась за меня. Не знаю,
чем там Борис настращал, но она, увидев обратный адрес, конечно, вскрыла.
Страх... Многое надо было, чтобы она решилась на такое. В нашей семье
вскрыть чужое письмо - этого нельзя представить. Но страх... Страх жил в
ней. Я вам клянусь, если бы я сама прочла письмо, я бы все бросила,
помчалась к нему. Мать это знала. А второе письмо пришло, когда у меня все
было хорошо. Мать защищала мое счастье.
- Ее тоже можно понять.
- Но Волков ведь не знал, как все было. Он решил, что я струсила.
Испугалась за свое благополучие. Поверила, что он преступник, - так ведь
даже преступникам не отказывают в милосердии. А я отказала. Мыла кусок
пожалела. Этот кусок мыла у меня из головы не идет.
- Но вы бы послали, если б знали.
- А почему я не знала? Почему? - воскликнула она режущим голосом и
схватила меня за руку. - Думаете, потому, что мама письмо спрятала? Верно?
Как будто я ни при чем? Недоразумение, мол, случилось. Мама
перестаралась... - Лицо ее перекосилось в усмешке. - Не проходит, дорогой
мой Антон Максимович. На самом-то деле все из-за меня. Ах, если б можно
было отнести все за счет случая, пожаловаться на судьбу. Да? А нельзя.
Потому что судьба дала мне еще шанс. Судьба заботилась обо мне. Цыганка
однажды предупредила меня - ты, говорит, счастливая, к тебе судьба всегда
дважды будет обращаться, все исправить можешь. Второе его письмо пришло, и
все можно было поправить. Но я была заверчена Сандро. Мой первый муж.
Рестораны, примерки, поездки. Мама считала, что это счастье, я сама ей
говорила. И с Борисом ведь так же было. Зачем я морочила ему голову? Вы
правильно сказали. Не полгода - до самого конца войны морочила. Нравилось,
что он приехал. Когда уезжал, какой он был жалкий, - хоть бы что
шевельнулось у меня, а теперь перед глазами вижу - улыбочка его белая.
Приезд Бориса - моя вина. От приезда все и пошло.
- Вы наговариваете на себя. Вы слишком молоды были.
- Я одна во всем виновата. Никто больше! Все из-за меня!
Глаза ее налились влагой, нелегким усилием она сдержала себя, чтобы
слезы не выступили, лицо ее некрасиво ожесточилось.
- Плохой поступок всегда плохой поступок, - сказала она. - Что в
старости, что в молодости - одинаково плохой. Когда-нибудь этот поступок
тебя догонит. Вот он и догнал. А с бедным Сандро, думаете, иначе было? Как
бы не так. Я глаза на все закрывала, думать не хотела, откуда все берется.
У меня оправдание было - человек стихи любит.
Она запрокинула голову, прочитала, глядя в небо:
Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня. И жизни ход оправдывает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнет - не места сдышит
И заживо схоронит. Вот что стих.
- Как он читал Тициана! Даже эти хапуги-бражники ему аплодировали. Я
защищалась ложью. Сколько всякой лжи я позволяла! Льстила тем, кого
презирала. Иногда мне хочется прийти в мою школу, в мой класс, стать перед
детьми и признаться им во всех моих грехах. Кому-то хочется признаться, но
кому охота слушать... - Она брезгливо сморщилась.
Мне стало не по себе. Как будто ее откровенность изобличала меня. Мне
вспомнилось, как после пожара в цеху один за другим мы выходили перед
комиссией и каждый защищался как мог. Энергетики показывали на
монтажников, монтажники - на строителей. Все знали, что цех нельзя
принимать в эксплуатацию. Приняли. Уступили начальнику. Никто не сказал:
братцы, я виноват, я поддался, из-за меня люди пострадали, лежат в
больнице. Почему совесть никого не подтолкнула, и меня не подтолкнула? Я
радовался, что пронесло. Раз меня не судили, что ж себя судить.
- Вы знаете, Жанна, - сказал я голосом, которого давно не слыхал у
себя, - вы молодец. Вы молодец, что так говорите.
Я понимал, как трудно - найти свои проступки, оценить их как проступки,
провести следствие над собой. В сущности, Волков, когда выступил насчет
наших потерь, побуждал нас подумать, хотя бы смутиться чрезмерной ценой
нашего успеха. Я сказал Жанне, как мы разозлились на Волкова, потому что
не видели честности его поступка. До сих пор не знаю, что толкнуло его -
гибель Семена или самодовольная наша праздничность? Но это был поступок, и
он не прошел бесследно.
Скрипнули тормоза, возле нас остановился невесть откуда взявшийся
старинный желтый автомобиль с высоким кузовом, похожий на карету. Оттуда
высунулся мужчина с крашеными рыжими волосами.
- Как проехать в Театральный институт? - крикнул он.
Я показал ему. Он увидел Жанну и, не спуская с нее глаз, вылез из
машины, подошел к нам. На нем была кожаная куртка и желтые блестящие
краги, такие носили в начале века.
- Вы похожи на ту, которая мне нужна для картины, - сказал он. - Это
фильм о любви. Неземная любовь, над ней все смеются. Вы не красавица, но
понятно, что из-за вас можно было наделать глупостей. Вам не надо ничего
играть. Вы будете сидеть на плоту.
- Я не могу сидеть на плоту, - сказала Жанна. - Я замужем. Я не могу
смотреть на других мужчин.
Рыжий подмигнул мне, вручил визитную карточку с телефоном и уехал,
сказав, что ждет вечером звонка.
- Нам помешали, - сказала Жанна, - рассказывайте дальше, рассказывайте.
- Собственно, это все.
- Вы не приукрашиваете его специально для меня? - сказала она
подозрительно.
- Все делается ради вас, - сказал я. - Как же иначе.
- Не обижайтесь. Мне показалось, вы пересиливаете себя.
- Так оно и есть. Не очень-то приятно сознавать, как ты был глуп.
Знаете, как хорошо, когда прошлое оставляет тебя в покое. Никаких с ним
пререканий. А тут появились вы - и началось. Скажите, зачем вы приехали?
- Расспросить у вас про Волкова.
- Что расспросить? Зачем?
- Я думала... может, вы переписывались.
- И что? К чему вам теперь эти сведения?
- Верно, слишком поздно. Вот вместо дома сквер. Ничего не осталось.
- Вы не ответили. Зачем я вам понадобился, для чего вы заставили меня
читать письма?
- Простите меня, я отняла у вас много времени.
- Не в этом дело.
- Я думала, вам будет приятно вспомнить про себя, узнать про товарищей.
- Ну что ж, это было действительно приятно. Пожалуй, я рад, что там
побывал. Туда надо возвращаться. Но все же не ради этого ведь вы приехали.
Не для того, чтобы пройтись по достопримечательностям и показать мне
всякие фронтоны.
- Но ведь вы многого не знали, - она быстро взглянула мне в глаза,
сделав кокетливое выражение.
- Жанна, не держите меня за такого крупного дурака. Не хотите говорить
- не надо. Будем считать, что у вас есть причина.
Она разглядывала свои пальцы.
- Когда вы уезжаете? - спросил я.
- Причина есть. Ее трудно объяснить словами. Но я вам обещала, вы
имеете право. Так вот, мне нужно было, чтобы кто-то знал, почему так
вышло. Я выбрала вас. Я считала, что вы фронтовые товарищи. Я хотела,
чтобы вы знали, почему я не помогла Волкову. Не ради оправдания -
понимаете? Просто, чтобы кто-то знал.
- Но что я могу? - сказал я растерянно. - Я ничем не могу помочь, он же
умер.
- Ну и что с того, что умер, - сказала она звенящим голосом. - Я все
равно должна была.
- Что вам, от этого легче?
- Вы не поняли. Так я и знала... - Она разом сникла. - Я не могу
объяснить.
Тот узкий валкий мостик, что перекинулся меж нами, как бы согнулся и
затрещал. Я стал уверять ее, что я что-то уловил и что-то мне брезжит.
Может, и впрямь мне что-то мелькнуло, как бы приоткрылось на миг и
исчезло, - какое-то ее непривычное понимание жизни, смерти, души. И я
опять не понимал, зачем она приехала, зачем призналась мне и что ей с
того, что я знаю. Вопросы мои были слишком грубы, я чувствовал, что
касаюсь сокровенного и слишком для меня сложного. У Жанны Волков сейчас
существовал реальнее, чем несколько лет назад, когда он был жив. Так
бывает. Про Бориса мы почему-то так ничего и не стали выяснять, что с ним,
как он, - он жил в наших разговорах, и нам этого было достаточно.
Вечером я провожал Жанну на поезд. Папку она уложила в чемоданчик. Дала
мне веревку, и я старательно перевязал сверток, легкий, неудобный. "Купила
в подарок хлебницу", - сообщила Жанна. На ней был синий ситцевый халатик"
тоже ленинградская покупка. Она сказала, что пойдет на вокзал в этом
халатике, накинув легкий плащ, чтобы в вагоне не переодеваться. Она
болтала о пустяках, была быстрой, домашней, только глаза были припухшие,
красные.
А он, Волков, не принес бы ей счастья, вдруг понял я. Он был слишком
тяжел для нее с его самолюбием и самомнением. А что, если освободить ее
сейчас от ее угрызений? Это сделать совсем несложно. Она перестала бы себя
корить. Но я решил ничего не говорить. Было жалко ее, и при этом я
чувствовал, что не надо помогать ей.
Итак, события ее жизни соединились в некий рисунок. Письма, замужества,
страхи, больничные дела, мамина шкатулка - все, что было позади,
осветилось, и стала видна судьба. Понятие это всегда казалось мне
надуманным. В чем состояла моя судьба? В своем прошлом я не мог различить
никакого единства. Пестрые обрывки, да и те куда-то сдувало. Как будто за
мною двигалась машина, которая перемалывала прожитое в пыль. В войне - там
была цель, была пусть долгая, но ясная дорога к победе, был путь к
Берлину. События после войны - куда они меня вели? Был ли этот путь? Не
могла же моя жизнь катиться просто так, наверное, и в ней есть тайна,
скрытая за суетой, за всем, что кажется таким важным сегодня и ненужным
завтра. Может, лежат где-то запрятанные от меня письма, не дошедшие
вовремя. Так я утешал себя.
Перед уходом мы присели. От рычащих внизу машин тонко дребезжали
стекла. Мы сидели и слушали, потом поднялись одновременно. Путь до вокзала
был короток, всего лишь пересечь "площадь. Мы шли медленно, говорили о
том, чем хороши деревянные хлебницы, о петергофских фонтанах. На вокзале
на всех перронах гомонили, тащили чемоданы, толпа обнималась, всхлипывала,
встречала, прощалась. Мы постояли у вагона. Зеленый его бок, раскаленный
за день, источал тепло. Белый свет ламп мешался с высоким серебряным
светом негаснущей зари. Последние минуты утекали впустую. Я не знал, чем
их остановить. Наверно, я должен был что-то сказать. Передо мной стояла
единственная на свете женщина, которая связывала меня с моей молодой
войною, с той лейтенантской жизнью, когда мы влюблялись по фотографиям.
Возлюбленные оживали в наших мечтах, тряслись с нами в танках, на
заношенных фотографиях они все были небесной чистоты, пышногрудые ангелы
наших сновидений. Жанна была из них, я знаком был с ней несколько часов и
десятки лет. Через несколько минут она уедет, и вряд ли мы когда-нибудь
увидимся. Это было неправильно. Я знал, что пожалею о своем молчании.
- Напрасно вы отказались сниматься в фильме, - начал я со смехом,
который плохо получился.
И она начала улыбаться, но остановилась.
- Приезжайте, - сказал я.
Она посмотрела на меня, впервые на меня самого, хромого, морщинистого,
в старенькой зеленой кепке, не усмехнулась, не удивилась, прекрасная ее
мрачность вернулась к ней и обозначила этот миг серьезностью.
- Не знаю, - сказала она виновато.
Это было как фотовспышка. Я знал, что запомню ее такой. Горячую тьму ее
глаз, смотрящих на меня не мигая. Белое и чистое лицо ее, смягченное
грустью. За эти сутки она осунулась и посветлела.
До сих пор я был для нее источником сведений о Волкове, и вдруг я,
кроме того, возник как самостоятельная личность.
- Еще не поздно, - сказал я. - Завтра поедем с вами на студию.
- И что?
- Начнете сниматься. Я уверен, что получится. Тем временем я буду
вспоминать. Вы будете приходить после съемок, а у меня будут готовые
воспоминания.
- Похоже на предложение, - весело сказала она. - Правда, слишком
робкое.
Мы с облегчением рассмеялись. Все ушло в шутку. Она подала мне руку,
поблагодарила, на площадке обернулась и что-то сказала, но я не расслышал.
На Невском фонари не зажигали, было светло и людно. Я заметил, что
нигде нет теней. Люди шли, не имея тени. И у меня тоже не было тени. Кошка
пробиралась, лишенная тени, из урны шел дым, нигде не отражаясь, - все
было отделено от земли. Проспект плыл, колыхаясь в этом, идущем ниоткуда,
свете. Никогда прежде я не видел город таким приподнято-легким, молодым.
Рассеянность, неуловимость света придавала всему загадочность. Незнакомая
красота была во всех этих, известных с детства, домах, подъездах,
перекрестках. Все было странным, как и то, что я сегодня услышал. Тоже
вроде бы ясно - и непонятно. И приезд Жанны, и ее рассказ - все это
вызывало у меня и благодарность, и удивление. Выходит, она действительно
приезжала ко мне ради того, чтобы я знал. Но что мне делать с этим
знанием, с этой памятью, если ничего нельзя исправить? Вот о чем я думал и
знал, что мысли эти долго еще не будут давать мне покоя.
Даниил Гранин.
Молодая война
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Наш комбат". М., "Правда", 1989.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 December 2001
-----------------------------------------------------------------------
СМЕРТЬ ИНТЕНДАНТА
Хозяйка резала хлеб.
Я не запомнил ни той хозяйки, ни избы, но как сейчас помню ее руку и
длинные - полумесяцем - ломти с лаковой коркой. И горшок в зеленых
цветочках, полный густой желто-белой сметаны.
Четвертый день наш полк выходил из окружения. Мы шли глухими
проселками. Пыль тянулась за нами далеко, плотным облаком, в котором брели
отставшие, ослабелые от голода и жары.
В полдень приказано было свернуть к деревне. Как это все произошло - не
знаю. Может быть, вперед выслали разведчиков, - мы тогда об этом не
беспокоились. У нас был взводный, у нас был ротный и в голове колонны
командир полка и штабное начальство. Наше дело было солдатское: держись
поближе к кухне и подальше от начальства, - как учил Саша Алимов. Но
поскольку никаких кухонь у нас не имелось, нужно было не теряться. Пока
там чухались кого куда, Саша быстро сориентировался, и вот мы сидели с ним
за столом и ели сметану.
Заглянул взводный.
- Пристроились? Вот это скорость, - сказал он. - Ладно, закругляйтесь и
ко мне. Я напротив. - Он вздохнул. - Вы, ребятки, того... брюхо пожалейте.
Потом замаетесь, по кустам бегавши.
Мы только промычали. Такой у нас был тогда штатский разговор, потому
что все мы пришли в ополчение с одного завода и взводный наш был мастер с
прокатки, хороший мастер, наверное, за это комвзводом и поставили. Больше
я ничего не слыхал и не видел, я клал сметану на хлеб, сыпал себе соль
прямо в рот, ел сметану с ложки. Ни о чем я в ту минуту не думал, иначе бы
обязательно запомнил свои мысли, и говорить мы ни о чем не говорили, мы
были слишком голодны. С тех пор как кончились сухари, мы ели лишь то, что
попадалось у дороги, - недозрелый овес, щавель, зеленую чернику,
землянику, даже сырые грибы жевали.
Вдруг возле самой избы затрещал пулемет. Хозяйка вскрикнула. Послышался
еще один пулемет, и подальше еще и еще...
- Немцы! - вот что крикнула хозяйка.
Какую-то секунду мы еще сидели за столом с набитыми ртами - пока
сообразили, что у нас в полку не осталось пулеметов. Ни пушек у нас не
было, ни пулеметов, только винтовки и гранаты.
Саша рванул в сени и сразу вскочил обратно:
- На огород давай!
Окно кухни, где мы сидели, выходило в огород.
- Вы уж простите, хозяюшка, - успел сказать Саша и высадил прикладом
раму.
Я выпрыгнул за ним, мы побежали, пригибаясь между гряд. Воздух свистел,
прошитый пулями. Мы упали в картофельную ботву, перевернулись и увидели
деревню. Огород спускался к речушке. Мы лежали на косогоре и впервые
увидели эту деревню, вытянутую по гребню, и в просвете между избами
тарахтел зеленый мотоцикл. Немец сидел в коляске и бил по нам сверху из
ручного пулемета. Удобно сидел, а по дороге ползли бронемашины и лупили во
все стороны, а в самой деревне взад-вперед носились мотоциклетки, и там
тоже удобно сидели в колясках немцы. Впервые мы видели их так близко. Саша
клацнул затвором и выстрелил в пулеметчика. Но, может, и не в пулеметчика,
просто выстрелил туда, но выстрелил, и от этого я перестал смотреть на
немца и тоже поднял винтовку, и приспособился за шестом пугала, за
тоненьким шестом, жердиной, и стал стрелять. Пугало надо мной махало на
немцев драными рукавами пиджака. Кепка с него слетела простреленная, а оно
все махало, махало. Саша вытащил гранату, чуть приподнялся, швырнул ее, -
это была ерундовая маленькая граната "РГ", но мотоцикл отъехал за избу,
пулемет умолк. Мы покатились вниз, нырнули в ивняк, перемахнули через
речку и побежали к лесу. Сперва шло мелколесье, ольшаник, а дальше - лес,
редкий, болотистый, но все-таки лес.
Где-то в кустах мы свалились. Я отдышался, осмотрел себя, показал Саше
сумку противогаза; ее пробило в двух местах. Противогазы мы давно
выбросили. В сумке лежали гранаты. И - хлеб? Это был хлеб, который мы
только что ели. Как я успел его туда сунуть, так я никогда и не понял.
- А могли бы взорваться? - сказал я, и мы захохотали. Хохотали изо всех
сил, до слез хохотали.
- Здорово мы их шуганули, - сказал я. - Сколько ты выстрелил? Я раза
четыре.
Мы воевали второй месяц. Окапывались, отходили, куда-то стреляли, но
немцев мы по-настоящему не встречали, и делали то, что приказано, - а тут
мы стреляли без команды.
- А где твоя шинель? - спросил Саша.
Скатка осталась в избе. Я до того расстроился, что хотел возвращаться
назад, в деревню. Еле меня Саша удержал. Все настроение у меня
испортилось. Попадет мне за шинель. Да и как объяснить взводному?
Послышались звуки моторов. "Броневики", - сказал Саша, и мы стали
забираться в глубь леса. Мох бесшумно пружинил под ногами. Надо было
искать наших. Они не будут нас ожидать. Мы шли, винтовки наперевес,
готовые теперь ко всякой внезапности.
Посреди брусничной прогалины мы увидели военного. Он сидел на пне.
Фуражка лежала у его ног. Редкие седые волосы плотно слиплись. Наверное,
он был из нашего полка, но я его не знал. В малиновых петличках у него
была шпала и интендантский значок.
Мы так обрадовались, что бросились к нему, махнув на все уставы. Он
посмотрел на нас и не пошевельнулся. Нам стало стыдно за свою панику. Я
застегнул ворот гимнастерки. Как можно спокойнее мы спросили его - где
наши?
Он пожал плечами. Мы ничего не понимали.
- Нет полка, - сказал он. - Разбежались.
- Как же так, - сказал Саша, все еще на что-то надеясь. - Ведь это ж
полк. Командир полка. И наш взводный, Леонид Семенович...
- У меня его кружка и помазок, - сказал я.
Интендант не слушал. Он даже не смотрел на нас. Глаза его были словно
обращены внутрь, как будто он что-то рассматривал внутри себя.
Мы ждали, пока он объяснит обстановку. Он был командир, правда
интендант, но все же командир, кадровый. Теперь нам нечего беспокоиться.
Из деревни по лесу начали стрелять минометы. Интендант вытащил наган,
рука его тряслась.
- Товарищи, - сказал он шепотом. - Помогите мне.
- Вы что, ранены? - спросил Саша.
Он покачал головой и сказал самым обыкновенным голосом:
- Пристрелите меня.
- Как так? За что? Да вы что? Пойдемте.
- Не могу, - сказал он. - Сердце.
- Мы поведем, - сказал Саша.
- Я не могу идти. Совсем. Сейчас немец будет прочесывать лес. Давайте
скорей. - Он протянул Саше наган.
Саша отступил.
- Есть приказ, - четко, по-командирски, сказал интендант. - Живым в
плен не сдаваться! Знаете? - Рыхлый, грузный, он вдруг выпрямился,
задеревенел. - Документы я закопал, - сказал он.
- Мы вас понесем, - сказал я.
Саша посмотрел на болотистый кочкарник, который тянулся невесть куда.
- Исполняйте, - сказал интендант, - эх, вы, ополчение!
Несколько раз за войну я вспоминал этого интенданта. В голодную зиму
сорок второго года, когда мы пухли в окопах под Пушкином. После прорыва
блокады, когда наш полк - это был уже другой полк - ушел вперед,
оторвался. Вспомнил на бетонном прусском шоссе, когда я командовал
танковой ротой.
- Ополчение, - повторил интендант.
Старшим лейтенантом я понял, что он имел в виду. Ведь это был полк, -
почему же не выставили охранения, дозоров, как нас могли застать врасплох,
как мы могли разбежаться без боя из-за нескольких мотоциклистов? Но тогда
мы с Сашей Алимовым ничего этого не понимали.
- Едут, - сказал интендант, прислушиваясь. Ревели моторы. Возможно,
неподалеку была дорога и по ней двигались броневики. - Товарищи...
ребятки... есть же приказ... - И он заплакал. Он пробовал поднять,
повернуть к себе дрожащее дуло нагана и не мог.
Страх его передался мне:
- А как же мы? А нам куда же?
- Перестань, - сказал Саша опасным от стыда голосом. - Пошли. - И он
пошел, не ожидая меня.
- Стой, - сказал интендант. - Приказываю.
- Катись-ка ты... - сказал Саша, не оборачиваясь.
- Стой, - повторил интендант. - Стрелять буду!
Саша раздвинул ельник. Интендант вдруг вскинул наган и выстрелил. Саша
подпрыгнул, упал, ломая ельник. Я стоял рядом с интендантом. Мне ничего не
стоило вышибить или просто отнять у него наган. Вместо этого я стоял и
одурело смотрел на него - как он выстрелил, потом положил руку на сердце,
сидя все так же прямоугольно. Саша выругался, я кинулся к нему, в глубь
ельника. Пуля не зацепила его. Мы постояли, прислушиваясь. Странные звуки
донеслись с прогалины. Не то всхлипы, не то полузадушенный стон. А может,
мне это показалось? Я ни о чем не спрашивал Сашу. Мы старались не смотреть
друг на друга. Потом мы шли, сохраняя азимут нашего полка, чтобы солнце
оставалось справа. Иногда мы останавливались, отдыхая, прислушивались. И
через час, и через два мы все еще слушали тишину за нашими спинами. К
вечеру мы встретили двух солдат из нашего полка. У них был компас, и
теперь мы могли двигаться точно на Ленинград. Ночевали в лесу. Я лежал,
прикрытый полой алимовской шинели, и все еще прислушивался, пока не
заснул.
После войны День Победы был нерабочим днем. Бывшие солдаты надевали
свои ордена, медали, гвардейские значки и ходили на вечера, или просто в
пивные, или культурно - в гости.
Меня пригласили на завод, посадили в президиум. В антракте я спустился
в буфет. Там я увидел Сашу Алимова и с ним какого-то парня на костылях,
тоже из ополчения. Мы заказали "московскую" и пиво.
- Будем вспоминать? - сказал Саша.
- А почему не вспомнить, - сказал инвалид. - По крайней мере я тогда
стоящим делом занимался.
- Ты помнишь того интенданта? - спросил я Сашу.
- Какого интенданта? - спросил инвалид.
- Был такой интендант, - сказал Саша. - Героический командир. Некоторые
умилялись.
- Это я, что ли, умилялся? - сказал я.
- Забыл? Забыл, как всех воодушевлял, когда по лесу шли? В пример
ставил. Во исполнение приказа - живым в плен не сдаваться.
- Точно, был такой приказ, - сказал инвалид. - От такого приказа,
случалось, больше драпали. Кое-кто. У нас был случай...
- Погоди, - сказал я. - Неужели я это говорил?
Я ничего такого не помнил. Удивляясь, я слушал, как Саша рассказывал
про меня.
- Сознайся, когда мы в болоте застряли, ты тоже небось подумывал, -
сказал Саша.
- С чего ты взял?
- А с того, что я сам об этом подумал.
- Ты? - сказал я. - Думал? Ты кричал, а не думал.
- Чего это я кричал? - спросил Саша Алимов.
- Всю дорогу ты ругался и кричал, что не желаешь больше. Что раз так,
ты не желаешь.
- Естественно, - сказал инвалид.
- Странно, - сказал Саша.
И он так сказал это, что я не стал говорить, как он плакал.
- Вот тебе и шутки-баламутки, - сказал инвалид. - У командиров, у них
пистолет, а солдату попробуй из винтовки, застрелись. Конечно, в общем и
целом приказ помогал. Вот после войны у меня было положение...
- Такие мы тогда были мальчики, - сказал Саша. - Ладно, выпьем за них.
Мы выпили.
- Штука этот ваш интендант, - сказал инвалид. - Как его фамилия?
- Не знаю, - сказал я.
- У нас там тоже был один такой.
- Ты что, был в нетях? - спросил я.
- Вот чудила. А про что я толкую? Выясняли, почему, мол, в плен попал.
А дело было так. Когда нас прижали под Старой Руссой...
И он стал рассказывать нам свою историю.
МОЛОКО НА ТРАВЕ
Нас осталось четверо. Саша Алимов еще хромал, раненный в ногу. Мы по
очереди помогали ему идти. Оно было бы ничего, если бы Валя Ермолаев не
проваливался. Он был такой грузный и большой, что кочки не держали его. А
путь наш лежал через болота, и мы часто останавливались и тащили Ермолаева
за ремень или протягивали ему жердины. Измученные, мы потом лежали на
кочках.
- Это парадокс: ничего не жрет, а такая же туша, - злился Махотин. -
Почему ты не худеешь?
- Бросьте вы меня, - ныл Ермолаев. - Не могу я больше.
- Надо было сказать это раньше, тогда б мы тебя
...Закладка в соц.сетях
