Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...замеченной, решила, что нельзя, и стала вновь смотреть на угол
улицы, из-за которого должна была появиться помощь. И вдруг без всякой
причины вздрогнула, - встреча с Ферзом не прошла даром. О, эти глаза!
Как страшно, наверно, быть его женой! Джин распахнула окно и высунулась
наружу...
XV
Увидев Джин в окне, Динни и ее дядя замерли на пороге.
- Я заперта в гостиной, - невозмутимо объявила Джин. - Постарайтесь
меня выпустить.
Эдриен отвел племянницу к машине:
- Останься здесь, Динни. Я пришлю Джин к тебе. Не надо устраивать из
этого спектакль.
- Будьте осторожны, дядя. У меня такое чувство, словно вы Даниил
во...
Тускло улыбнувшись, Эдриен позвонил. Дверь открыл сам Ферз:
- А, Черрел! Входите.
Эдриен подал руку. Ее не приняли.
- Мне здесь вряд ли обрадуются, - сказал Ферз.
- Но, дорогой мой...
- Да, вряд ли. Но я должен увидеться с Дианой. И пусть мне лучше никто
не мешает - ни вы, Черрел, ни другие.
- Кто об этом говорит! Вы не возражаете, если я вызову юную Джин Тесбери?
Динни ждет ее в автомобиле.
- Я запер ее. Вот ключ. Уберите ее, - угрюмо сказал Ферз и ушел в
столовую.
Эдриен отпер гостиную. Джин стояла на пороге.
- Ступайте к Динни и увезите ее. Я справлюсь. Надеюсь, все обошлось
по-хорошему?
- Меня только заперли.
- Передайте Динни, - продолжал Эдриен, - что Хилери почти наверное
сможет приютить вас. Отправляйтесь к нему; тогда я буду знать, где вас
искать в случае необходимости. А вы не из трусливых, юная леди!
- Пустяки! До свидания!
Джин сбежала вниз по лестнице. Эдриен услышал, как захлопнулась входная
дверь, и неторопливо спустился в столовую. Ферз стоял у окна, наблюдая
за отъездом девушек. Он круто повернулся, как человек, привыкший,
что за ним следят. Изменился он мало: похудел, осунулся, волосы поседели
чуть больше - вот и все. Одет, как всегда, опрятно, держится подтянуто,
только глаза... О, эти глаза!
- Конечно, - с жутким спокойствием начал. Ферз, - вы не можете не жалеть
меня, но предпочли бы видеть меня мертвым. Кто бы не предпочел! Человек
не должен терять рассудок! Но не надейтесь напрасно, Черрел, -
сейчас я вполне здоров.
Здоров ли? Судя по виду - да. Но какое напряжение он способен вынести?
Ферз заговорил снова:
- Вы все рассчитывали, что я окончательно свихнулся. Однако месяца
три назад я начал поправляться. Как только заметил это, стал скрывать.
Те, кто за нами смотрят, - он произнес эти слова с предельной горечью, -
хотят таких доказательств нашей нормальности, что мы никогда бы не выздоравливали,
если бы все зависело только от них. Это, видите ли, не в их
интересах.
Горящие глаза Ферза, устремленные на Эдриена, казалось, добавили: "И
не в ее, и не в твоих".
- Так вот, я все скрывал. У меня хватило силы воли скрывать все в течение
трех месяцев и оставаться там, хотя я был уже в здравом уме.
Только в последнюю неделю я показал им, что отвечаю за себя. Но они выжидают
куда больше недели, прежде чем сообщить об этом домой. Я не хотел,
чтобы они писали домой. Я хотел явиться прямо сюда, показаться таким,
какой есть. Не хотел, чтобы они предупреждали Диану или еще кого-нибудь.
Я хотел увериться в себе и уверился.
- Ужасно! - чуть слышно вымолвил Эдриен.
Горящие глаза Ферза снова впились в него.
- Вы любили мою жену, Черрел, и сейчас любите. Так ведь?
- Мы остались тем, чем были, - друзьями, - ответил Эдриен.
- Вы сказали бы то же самое, если бы даже было не так.
- Вероятно. Могу утверждать одно - в первую очередь я обязан думать о
ней, как делал всегда.
- Вот, значит, почему вы здесь?
- Боже милостивый! Да неужели вы не понимаете, какое это для нее потрясение?
Неужели вы забыли, какую жизнь ей создали до того, как попасть
в лечебницу? Или думаете, она забыла? Не лучше ли и для нее и для вас,
если бы вы сначала отправились ко мне, ну, хоть в музей, и встретились с
ней там?
- Нет, я увижусь с ней здесь, в моем собственном доме.
- Здесь она прошла через ад, Ферз. Вы, может быть, и правы, что скрывали
свое выздоровление от врачей. Но вы безусловно неправы, когда собираетесь
ошеломить этим ее.
Ферз весь напрягся.
- Хотите спрятать ее от меня?
Эдриен опустил голову.
- Возможно, что и так, - сказал он мягко. - Но послушайте, Ферз, вы и
сами не хуже меня видите, какое положение создалось. Поставьте себя на
ее место. Представьте себе: вот она входит, - это может произойти каждую
минуту, - и неожиданно видит вас, не зная о вашем выздоровлении, не успев
свыкнуться с мыслью о нем да еще помня, каким вы были. На что вы обрекаете
себя, идя на такую возможность?
Ферз застонал.
- А на что я обреку себя, отказываясь от единственной возможности? Вы
думаете, я еще кому-нибудь верю? Попробуйте поживите так сами четыре года!
Тогда поймете. - Глаза Ферза засверкали. - Попробуйте, каково, когда
за вами следят, когда с вами обращаются, как с озорным ребенком. Последние
три месяца я был совершенно нормален и насмотрелся, как со мной обращаются.
Если уж моя собственная жена не примет меня таким, как я есть,
- здоровым человеком в человеческой одежде, кому я еще нужен?
Эдриен подошел к нему:
- Успокойтесь! Вот тут-то вы и заблуждаетесь. Она одна видела вас в
самое тяжелое время. Поэтому ей и будет тяжелей, чем другим.
Ферз закрыл лицо руками.
Посерев от волнения, Эдриен смотрел на него, но, когда Ферз снова
открыл лицо, не смог вынести его взгляда и отвел глаза в сторону.
- И люди еще рассуждают об одиночестве! - выкрикнул Ферз. - Сойдите
разок с ума, Черрел. Тогда вы поймете, что значит быть одиноким до конца
ваших дней.
Эдриен положил руку ему на плечо:
- Послушайте, друг мой. В моей норе есть свободная комната. Переезжайте
туда, поживите со мной, пока все не наладится.
Тень внезапного подозрения набежала на лицо Ферза, взгляд стал испытующим
и подозрительным, потом признательность смягчила его, но он тут
же посуровел, затем опять смягчился.
- Вы всегда были порядочным человеком, Черрел. Благодарю вас - не могу.
Я остаюсь здесь. Даже у зверя есть берлога. Моя - тут.
Эдриен вздохнул.
- Хорошо. Подождем ее. Вы видели детей?
- Нет. Они помнят меня?
- Не думаю.
- Знают они, что я жив?
- Да. Они знают, что вы больны.
- Не..? - Ферз прикоснулся рукой ко лбу.
- Нет. Поднимемся к ним?
Ферз покачал головой, и в эту минуту Эдриен через окно заметил подходившую
к дому Диану. Он спокойно направился к двери. Что делать, что
сказать? Он уже взялся за ручку, когда Ферз, оттолкнув его, выскочил в
холл. Диана открыла дверь своим ключом. Эдриен увидел, как смертельно
побледнело ее лицо под полями шляпки. Она прислонилась к стене.
- Все в порядке, Диана, - сказал он и поспешно распахнул двери столовой.
Диана отделилась от стены и прошла в комнату мимо мужчин. Ферз последовал
за ней.
- Если вам потребуется мой совет, я буду в холле, - произнес Эдриен и
закрыл дверь...
Муж и жена дышали так, словно прошли не три ярда, а пробежали сто.
- Диана! - воскликнул Ферз. - Диана!
Казалось, она утратила дар речи. Он возвысил голос:
- Со мной все в порядке. Ты не веришь?
Она по-прежнему молча наклонила голову.
- Что же ты молчишь? Или для меня даже слов не найдется?
- Это... это от потрясения.
- Я вернулся здоровым. Вот уже три месяца, как я здоров.
- Я так рада, так рада!
- Боже мой! Ты все так же хороша!
Неожиданно он схватил ее, крепко прижал к себе и стал жадно целовать.
Когда он отпустил ее, Диана, задыхаясь, упала на с гул и взглянула на
мужа с таким ужасом, что он закрыл лицо руками.
- Роналд... я не могу... не могу, как раньше... Не могу... Не могу...
Он опустился перед ней на колени:
- Я не хотел сделать тебе больно. Прости!
Затем, словно истощив всю силу чувства, оба встали и отошли друг от
друга.
- Давай обсудим все спокойно, - предложил Ферз.
- Давай.
- Должен я уйти?
- Дом - твой. Поступай, как лучше для тебя.
У Ферза вырвалось что-то похожее на смех.
- Для меня было бы лучше, если бы и ты и все остальные относились ко
мне так, как будто со мной ничего не случилось.
Диана молчала. Она молчала так долго, что у него снова вырвался тот
же звук.
- Не надо! - попросила она. - Я попытаюсь. Но я должна... должна
иметь отдельную комнату.
Ферз поклонился. Внезапно взгляд его мотнулся к ней.
- Ты любишь Черрела?
- Нет.
- Другого?
- Нет.
- Значит, боишься?
- Да.
- Понимаю. Это естественно. Что ж! Кто обижен богом, тот не выбирает.
Что дадут, то и ладно. Не телеграфируешь ли в лечебницу, чтобы прислали
мои вещи? Это избавит от шума, который они могут поднять. Я ведь ушел не
попрощавшись. К тому же я, наверное, им что-нибудь должен.
- Разумеется, телеграфирую. Я все устрою.
- Нельзя ли теперь отпустить Черрела?
- Я ему скажу.
- Позволь мне.
- Нет, Роналд, я сама.
И Диана решительно прошла мимо него.
Эдриен стоял, прислонившись к стене напротив двери. Он посмотрел на
Диану и попытался улыбнуться, - он уже угадал, чем все кончилось.
- Он останется здесь, но будет жить в отдельной комнате. Благодарю
вас за все, мой дорогой. Не созвонитесь ли вместо меня с лечебницей? Я
буду держать вас в курсе. А сейчас поведу Роналда к детям. До свидания.
Эдриен поцеловал ей руку и вышел.
XVI
Хьюберт Черрел стоял на Пэл-Мэл перед клубом отца, старинным учреждением,
членом которого он сам пока еще не состоял. Он нервничал, так как
питал к отцу уважение - несколько старомодное чувство в дни, когда в отце
видят просто старшего брата и, упоминая о нем, употребляют выражение
"мой старик". Поэтому Хьюберт не без волнения вошел в этот дом, где люди
упрямее, чем кто-либо на земле, держатся за высокомерные предрассудки
своего поколения. Однако облик тех, кто находился в комнате, куда провели
Хьюберта, ничем не выдавал ни высокомерия, ни предрассудков. Низенький
подвижный человечек с бледным лицом и усами щеточкой, покусывая
ручку, сочинял письмо редакции "Тайме" о положении в Ираке; маленький
скромного вида бригадный генерал с лысым лбом и седыми усами беседовал с
высоким скромного вида генерал-лейтенантом о флоре острова Кипра; квадратный
мужчина с квадратными скулами и львиным взглядом сидел у окна так
тихо, словно только что схоронил тетку или размышлял, не попробовать ли
ему будущим летом переплыть Ла-Манш. Сам сэр Конуэй читал "Уайтейкеровский
альманах".
- Хэлло, Хьюберт! Здесь слишком тесно. Спустимся в холл.
Хьюберт сразу же почувствовал, что не только он сам хочет поговорить
с отцом, но и отец хочет что-то ему сказать. Они уселись в углу.
- Что привело тебя сюда?
- Я собираюсь жениться, сэр.
- Жениться?
- Да. На Джин Тесбери.
- О!
- Мы решили получить особое разрешение и не поднимать шума.
Генерал покачал головой:
- Она - славная девушка, и я рад, что ты ее любишь, но у тебя сложное
положение, Хьюберт. Я тут кое-что слышал.
Хьюберт только сейчас заметил, какое измученное лицо у отца.
- Все это из-за того типа, которого ты пристрелил. Боливийцы требуют
выдать тебя как убийцу.
- Что?
- Чудовищно, конечно. Не думаю, чтобы они настаивали, поскольку нападающей
стороной был он - по счастью, у тебя на руке остался шрам. Но похоже,
что боливийские газеты подняли дьявольский шум. Все эти полукровки
так держатся друг за друга!
- Сегодня же увижусь с Халлорсеном.
- Полагаю, что власти не станут торопиться.
Отец и сын молча сидели в холле, глядя друг на друга с одним и тем же
выражением лица. Где-то в тайниках их души зрел смутный страх перед угрожающим
поворотом событий, но ни тот, ни другой не позволяли ему принять
определенные формы. От этого их горе становилось лишь острее. Генерала
оно угнетало еще больше, чем Хьюберта. Мысль, что его единственного
сына могут потащить на край света по обвинению в убийстве, казалась ему
дикой, как ночной кошмар.
- Мы не имеем права сдаваться, Хьюберт, - сказал он наконец. - Если в
нашей стране еще есть здравый смысл, мы остановим дело. Я пытался вспомнить,
кто может свести нас с нужными людьми. Я-то сам беспомощен в таких
передрягах, но, вероятно, найдутся такие, кто знаком со всеми и точно
знает, кого и как можно обработать. Думаю, что нам лучше всего обратиться
к Лоренсу Монту. Он уж, во всяком случае, знает Саксендена, а может
быть, и кое-кого из министерства иностранных дел. Мне рассказал обо
всем Топшем, но он бессилен помочь. Пройдемся пешком? Это полезно.
Глубоко растроганный тем, что отец воспринял его беду, как свою
собственную, Хьюберт пожал генералу руку, и они вышли. На Пикадилли генерал,
сделав над собой явное усилие, заговорил:
- Мне не очень нравятся все эти перемены.
- Но, сэр, если не считать Девоншир-хаус, я не вижу здесь ничего нового.
- Да. Но вот что странно: дух Пикадилли долговечнее самой улицы: ее
атмосфера незыблема. Здесь давно уже не увидишь цилиндра, а разницы вроде
никакой и нет. Гуляя по Пикадилли после войны, я испытывал те же
чувства, что и в день, когда еще юнцом вернулся из Индии: вот наконец я
и дома. С другими бывало точно так же.
- Да, тоска по родине - странное чувство. Я испытал его в Месопотамии
и в Боливии. Стоило закрыть глаза - и оно приходило, сразу.
- Национальная особенность англичан, - начал сэр Конуэй и оборвал
фразу, словно удивляясь, как это ему так быстро удалось сказать все, что
он хотел.
- Оно бывает даже у американцев, - заметил Хьюберт, когда они свернули
на Хаф-Мун-стрит. - Халлорсен говорил мне, что нет хуже, чем - как он
выразился - "быть не в фокусе влияния своей нации".
- Да, влияние они имеют, - вставил генерал.
- Без сомнения, сэр, но чем оно определяется? Быть может, темпом их
жизни?
- Что дает им этот темп? В общем - все и в частности - ничего. Нет,
по-моему, все дело в их деньгах.
- А я вот замечал, хотя люди обычно по ошибке думают иначе, что
деньги сами по себе мало волнуют американцев. Но они любят быстро их наживать
и охотней согласятся вовсе лишиться их, чем наживать медленно.
- Странно видеть людей без национальных особенностей, - произнес генерал.
- У них слишком большая страна, сэр. Впрочем, у них есть что-то вроде
этого - гордость за свою страну.
Генерал кивнул.
- Какие тут странные узкие улочки! Я помню, как шел здесь с отцом от
Керзон-стрит до Сент-Джеймского клуба в восемьдесят втором году. Я тогда
поступал в Хэрроу. Ничто не изменилось.
Так, занятые разговором, который не затрагивал их истинных чувств,
они добрались до Маунт-стрит.
- Вон тетя Эм. Не говори ей.
В нескольких шагах впереди них плыла домой леди Монт. Они нагнали ее
в ста ярдах от входа.
- Кон, - сказала она, - ты похудел.
- Я всегда был худым, моя девочка.
- Ты прав. Хьюберт, о чем я хотела тебя спросить? Вот, вспомнила!..
Динни говорит, что ты с самой войны не заказывал себе бриджи. Понравилась
тебе Джин? Довольно привлекательна, да?
- Да, тетя Эм.
- Вам не пришлось ее выставлять?
- За что?
- Это еще вопрос. Впрочем, она нико'да меня не терроризировала. Хотите
видеть Лоренса? Там у не'о Вольтер и Свифт. Они никому не нужны, их
все давно забыли, но он их любит, потому что они кусаются. Кстати,
Хьюберт, а мулы?
- Что мулы?
- Никак не мо'у запомнить, кто у них осел - производитель или матка.
- Производитель - осел, а матка - кобыла, тетя Эм.
- Да, да. И у них не бывает детей. Как удобно! А где Динни?
- Где-то здесь, в городе.
- Ей пора замуж.
- Почему? - удивился генерал.
- Ну как же! Хен говорит, что из нее вышла бы замечательная фрейлина,
- до то'о она бескорыстный друг. Это опасно.
И, достав из сумочки ключ, леди Монт вставила его в замочную скважину:
- Не мо'у вытащить Лоренса к чаю. А вы будете пить?
- Нет, Эм, благодарю.
- Идите в библиотеку, он там корпит.
Она поцеловала брата и племянника и проплыла к лестнице.
- Это что-то за'адочное! - услышали они ее голос, входя в библиотеку,
где сидел сэр Лоренс, обложенный грудами сочинений Вольтера и Свифта: он
писал воображаемый диалог между этими серьезными мужами. Баронет мрачно
выслушал генерала.
- Я слышал, - сказал он, когда его шурин кончил, - что Халлорсен раскаялся
в своих грехах. Работа Динни. Думаю, что нам следует его повидать.
Не здесь, конечно, - у нас нет повара: Эм еще продолжает худеть.
Но мы можем пообедать в "Кофейне".
Он снял телефонную трубку.
- Профессор Халлорсен будет в пять. Ему сейчас же передадут.
- Это дело подведомственно скорее министерству иностранных дел, чем
полиции, - продолжал сэр Лоренс. - Зайдемте потолкуем со старым Шропширом.
Он должен был хорошо знать вашего отца. Кон, а его племянник Бобби
Феррар - самая неподвижная из звезд министерства иностранных дел. Старый
Шропшир всегда дома.
Позвонив у дома Феррара, сэр Лоренс спросил:
- Можно видеть маркиза, Помметт?
- Боюсь, что у него сейчас урок, сэр Лоренс.
- Урок? Чего?
- Хейнштейна, сэр Лоренс.
- Ну, значит, слепой ведет слепого, и спасти его - доброе дело. Как
только выберете подходящий момент, впустите нас, Помметт.
- Слушаюсь, сэр Лоренс.
- Человеку восемьдесят четыре, а он изучает Эйнштейна! Кто сказал,
что аристократия вырождается? Хотел бы я посмотреть на того болвана, который
обучает маркиза! Он, видимо, обладает незаурядным даром убеждения,
- старого Шропшира не проведешь.
В эту минуту вошел аскетического вида мужчина с холодными глубокими
глазами и малым количеством волос, взял зонтик и шляпу и удалился.
- Видали? - спросил сэр Лоренс. - Интересно, сколько он берет?
Эйнштейн ведь все равно что электрон или витамин, - он непостижим. Это
самый явный случай получения денег обманным путем, с каким мне пришлось
столкнуться. Пошли.
Маркиз Шропшир расхаживал по кабинету и, словно разговаривая сам с
собою, оптимистически кивал седобородой головой.
- А, молодой Монт! - сказал он. - Видели вы этого человека? Если он
предложит давать вам уроки теории Эйнштейна, не соглашайтесь. Он, как и
я, не в состоянии объяснить, почему пространство ограничено и в то же
время бесконечно.
- Но ведь и сам Эйнштейн тоже не в состоянии, маркиз.
- Для точных наук я, видимо, слишком стар, - сказал маркиз. - Я велел
ему больше не приходить. С кем имею честь?
- Мой шурин, генерал сэр Конуэй Черрел, и его сын, капитан Хьюберт
Черрел, кавалер ордена "За боевые заслуги". Вы, наверно, помните отца
Конуэя, маркиз? Он был послом в Мадриде.
- Боже мой, разумеется, помню. Я знаком также с вашим братом Хилери,
генерал. Воплощенная энергия! Садитесь же, садитесь, молодой человек!
Ваше дело имеет отношение к электричеству?
- Не совсем, маркиз. Скорее к выдаче английского подданного.
- Вот как!
Маркиз поставил ногу на стул, уперся локтем в колено и опустил голову
на руку. И пока генерал рассказывал, он продолжал стоять в этой позе,
глядя на Хьюберта, который сидел, сжав губы и потупив глаза. Когда генерал
кончил, маркиз спросил:
- У вас орден "За боевые заслуги", так, по-моему, сказал ваш дядя?
Получили на войне?
- Да, сэр.
- Сделаю, что смогу. Не разрешите ли взглянуть на шрам?
Хьюберт засучил левый рукав, расстегнул манжету и показал руку. Шрам
был длинный, блестящий и тянулся от кисти почти до локтя.
Маркиз тихонько свистнул сквозь зубы - до сих пор свои.
- Вы уцелели чудом, молодой человек.
- Да, сэр. Когда он замахнулся, я прикрылся рукой.
- А потом?
- Отскочил назад и пристрелил его, когда он кинулся на меня снова.
Затем потерял сознание.
- Вы говорите, этот человек был наказан плетьми за жестокое обращение
с мулами?
- Он постоянно жестоко обращался с ними.
- Постоянно? - переспросил маркиз. - Многие утверждают, что мясоторговцы
и члены Зоологического общества постоянно жестоко обращаются с животными,
но я не слышал, чтобы их наказывали плетьми. О вкусах не спорят.
Дайте подумать, чем я могу вам помочь. Бобби в городе, молодой
Монт?
- Да, маркиз. Я вчера видел его в "Кофейне".
- Я приглашу его к завтраку. Насколько мне помнится, он не позволяет
своим детям разводить кроликов и держит пса, который всех кусает. Это
добрый знак. Кто любит животных, тот всегда готов отстегать того, кто их
не любит. Молодой Монт, прежде чем вы уйдете, мне хотелось бы знать, что
вы думаете об этой вещи?
Сняв ногу со стула, маркиз прошел в угол, взял прислоненную к стене
картину и вынес на свет. На полотне с умеренной степенью правдоподобия
была изображена нагая девушка.
- Стейнвич утверждает, что это не должно дурно повлиять на нравственность,
- сказал маркиз, - А если ее повесить?
Сэр Лоренс вставил в глаз монокль:
- "Удлиненная" школа. Следствие сожительства с женщинами соответствующего
телосложения. Нет, маркиз, это не может дурно повлиять на
нравственность, но может испортить пищеварение: тело - цвета морской воды,
волосы - томатные, стиля - никакого. Вы купили ее?
- Пока что нет. Я слышал, она стоит уйму денег. А вы? Я хотел сказать,
вы ее не купите?
- Для вас, сэр, я готов на что угодно, только не на это. Нет, только
не на это, - повторил, попятившись, сэр Лоренс.
- Я этого опасался, - заметил маркиз. - А меня уверяют, что она не
лишена динамизма. Ничего не поделаешь! Я любил вашего отца, генерал, -
продолжал он более серьезным тоном. - Если слово его внука окажется менее
весомым, чем слово каких-то метисов - погонщиков мулов, значит, мы
достигли такой степени альтруизма в нашей стране, что едва ли выживем. Я
извещу вас о том, что ответит мой племянник. До свидания, генерал, до
свидания, милый юноша. Шрам у вас жуткий. До свидания, молодой Монт. Вы
неисправимы.
Спускаясь по лестнице, сэр Лоренс взглянул на часы:
- Это отняло у нас двадцать минут. С дорогой, скажем, двадцать пять.
Такого темпа не знают и в Америке, а нам еще, кроме того, чуть не всучили
удлиненную девицу. Теперь - в "Кофейню", к Халлорсену.
И они двинулись по направлению к Сент-Джеймс-стрит.
- Эта улица, - продолжал сэр Лоренс, - Мекка западного мужчины, так
же как рю де ла Пе - Мекка западной женщины.
Он иронически оглядел спутников. Превосходные образцы англичан! В любой
другой стране они стали бы предметом зависти и насмешек. Люди, которые
во всей Британской империи работают и предаются исконно британским
развлечениям, сотворены более или менее по образу и подобию этих. Над
этой породой никогда не заходит солнце. История присмотрелась к ней и
решила, что ей суждена долгая жизнь. Сатира мечет в нее стрелы, но они
отскакивают, словно от невидимой брони. "Эта порода, - думал баронет, -
шагает по просторам Времени, ничем не выделяясь, не блистая ни ученостью,
ни силой, ни прочими добродетелями, которые ей заменяет бессознательное,
но непоколебимое убеждение в своей предызбранности".
- Я считаю, что абсолютный центр вселенной - здесь, - сказал сэр Лоренс
у дверей "Кофейни". - Другие относят его на Северный полюс, в Рим,
на Монмартр. Я же нахожу, что он - в "Кофейне", старейшем и, судя по
состоянию умывальника, наихудшем клубе мира. Хотите умыться или отложите
омовение до более приятного случая? Договорились. В таком случае присядем
и подождем апостола патентованных ванн. Он кажется мне очень энергичным
парнем. Жаль, что нельзя устроить матч между ним и маркизом. Я бы
поставил на старика.
- Вот он, - сказал Хьюберт.
В низком холле старейшего клуба мира американец казался особенно высоким.
- Сэр Лоренс Монт! - окликнул он. - Здравствуйте, капитан! Генерал
сэр Конуэй Черрел? Счастлив познакомиться, генерал. Чем могу служить,
джентльмены?
Он выслушал рассказ сэра Лоренса со все возраставшей серьезностью.
- Это чересчур! Нет, не могу посидеть с вами. Сейчас же еду к боливийскому
послу. Кстати, капитан, у меня сохранился адрес вашего Мануэля.
Я телеграфирую нашему консулу в Ла Пас, чтобы тот немедленно сиял с него
показания, подтверждающие вашу правоту. Ну кто бы мог предположить, что
получится такая чертовщина! Прошу прощения, джентльмены, но я не успокоюсь,
пока не отправлю телеграмму.
Сделав общий поклон, Халлорсен удалился. Трое англичан снова сели.
- Старику Шропширу нельзя зевать: он того и гляди его обгонимсказал
сэр Лоренс.
- Так это и есть Халлорсен? Интересный мужчина! - заметил генерал.
Хьюберт помолчал. Он был растроган.
XVII
Встревоженные и притихшие девушки вели машину к приходу святого Августина
в Лугах.
- Даже не знаю, кого мне больше всего жаль, - неожиданно заговорила
Динни. - Я никогда раньше не думала о помешательстве. Его либо осмеивают,
либо скрывают. А по-моему, это самое страшное на свете - особенно
когда оно не полное, как у него.
Джин изумленно поглядела на подругу, - ей еще не доводилось видеть
Динни без маски юмора.
- Куда теперь?
- Вот сюда. Пересечем Юстен-род. Вряд ли тетя Мэй сможет приютить
нас. У нее вечно торчат разные благотворители, посещающие трущобы. Если
там нельзя остановиться, позвоним Флер. Жаль, что я не вспомнила о ней
раньше.
Предчувствия Динни оправдались: дом был набит гостями, и тетя Мэй куда-то
ушла, дядя Хилери сидел у себя.
- Раз уж мы заехали, давай спросим, может ли Хилери обвенчать вас, -
шепнула Динни.
Улучив свободную минуту, в первый раз за трое суток, Хилери, без пиджака,
делал модель норманской ладьи. Работа над моделями старинных кораблей
стала теперь излюбленным отдыхом человека, у которого уже не оставалось
ни досуга, ни сил для альпинизма. Изготовление корабликов отнимало
больше времени, чем любое другое занятие, а времени у Хилери было
меньше, чем у кого бы то ни было. Но с этим он пока еще не считался. Обменявшись
с Джин рукопожатием, он извинился и попросил разрешения продолжать
работу.
Динни немедленно перешла к делу:
- Дядя Хилери, Джин выходит за Хьюберта. Они хотят пожениться по особому
разрешению. Так вот, мы приехали спросить, не обвенчаете ли вы их.
Хилери отложил стамеску, прищурил глаза так, что они превратились в
узкие щелочки, и спросил:
- Боитесь передумать?
- Ни капельки, - возрази
...Поділитися у соцмережах
