Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...взглянув Халлорсену в лицо, поняла, что он имел в виду первое, и, выпустив
коготки, отпарировала:
- Благодарю, однако вы все еще мой враг.
Халлорсен протянул ей руку, но Динни отступила.
- Мисс Черрел, я сделаю все возможное, чтобы опровергнуть то отрицательное
мнение, которое сложилось у вас обо мне. Я ваш самый покорный
слуга и надеюсь, что мне еще посчастливится стать для вас чем-то
большим.
Он выглядел страшно высоким, красивым, здоровым, и это возмущало
Динни.
- Профессор, не следует ничего воспринимать слишком серьезно: это
приводит к разочарованиям. А теперь простите, - я должна разыскать мисс
Тесбери.
С этими словами она ускользнула. Смешно! Трогательно! Лестно! Отвратительно!
Это какое-то безумие! Что бы человек ни задумал, все идет
вкривь и вкось, безнадежно запутывается. В конце концов, разумнее всего
положиться на случай.
Джин Тесбери, только что закончив партию с Сесили Масхем, снимала с
волос сетку.
- Идем пить чай, - объявила Динни. - Лорд Саксенден тоскует по вас.
Однако в дверях комнаты, где был сервирован чай, ее задержал сэр Лоренс,
который сказал, что за эти дни еще ни разу не поговорил с ней, и
позвал к себе в кабинет взглянуть на миниатюры.
- Моя коллекция национальных типов. Все женщины мира, как видишь:
француженка, немка, итальянка, голландка, американка, испанка, русская.
Не хватает только тебя. Не согласишься ли попозировать одному молодому
человеку?
- Я?
- Ты.
- Почему я?
- Потому что, - ответил сэр Лоренс, рассматривая племянницу через монокль,
- твой тип - ключ к разгадке английской леди, а я коллекционирую
такие, которые выявляют различие между национальными культурами.
- Это звучит страшно интригующе.
- Взгляни-ка на эту. Вот французская культура в чистом виде: быстрота
восприятия, остроумие, трудолюбие, эстетизм, но не эмоциональный, а интеллектуальный,
отсутствие юмора, условная, чисто внешняя сентиментальность,
склонность к стяжательству, - обрати внимание на глаза, -
чувство формы, неоригинальность, четкое, но узкое мировоззрение, никакой
мечтательности, темперамент пылкий, но легко подавляемый. Весь облик -
гармоничный, с отчетливыми гранями. А вот редкий тип американки, первоклассный
образец национальной культуры. Заметь, какой взгляд - словно у
нее во рту лакомый кусочек и она об этом знает. В глазах запрятана целая
батарея. Она ее пускает в ход, но непременно с соблюдением приличий.
Прекрасно сохранится до глубокой старости. Хороший вкус, знаний порядочно,
системы мало. Теперь взгляни на эту немку. Эмоционально менее сдержанна,
чем предыдущие, чувства формы тоже меньше, но совестлива, старательна,
обладает острым чувством долга. Вкуса мало. Не лишена довольно
неуклюжего юмора. Если не примет мер - растолстеет. Полна сентиментальности
и в то же время здравого смысла. Во всех отношениях восприимчивее
двух первых. Может быть, это и не самый типичный образец. Другого
достать не удалось. А вот итальянка, моя любимая. Интересная, не правда
ли? Великолепная отделка снаружи, а внутри что-то дикое, вернее сказать
- естественное. Словом, с изяществом носит красивую маску, которая легко
с нее спадает. Знает, чего хочет, - пожалуй, слишком ясно знает. Если
может, добивается этого сама; если не может, добивается того, чего хочет
кто-то другой. Поэтична лишь там, где задеты ее переживания. Чувствует
остро - ив семейных делах, и во всех прочих. Не закрывает глаза на опасность,
смела до безрассудства, но легко теряет равновесие. Вкус имеет
тонкий, но способна на крупные промахи. Любовью к природе не отличается.
В интеллектуальном плане решительна, но не предприимчива и не любознательна.
А здесь, - сказал сэр Лоренс, неожиданно оборачиваясь к Динни, -
я повешу милый моему сердцу образец англичанки. Хочешь послушать - какой?
- Караул!
- Не бойся. Личностей касаться не буду. Здесь налицо застенчивость,
развитая и подавленная до такой степени, что превратилась в беззастенчивость.
Для этой леди собственная личность - самый назойливый и непрошеный
гость. Мы наблюдаем в ней чувство не лишенного остроты юмора, которое
ориентирует и несколько стерилизует все остальные. Нас поражает облик,
свидетельствующий о призвании не к семейной жизни, а, я бы сказал,
к общественной, социальной деятельности, - особенность, не свойственная
вышерассмотренным типам. Мы обнаруживаем в нем некоторую прозрачность,
словно воздух и туман попали в организм. Мы приходим к выводу, что данному
типу недостает целенаправленности - целенаправленности в образовании,
деятельности, мышлении, суждениях, хотя решимость наличествует в
полной мере. Чувства развиты не слишком сильно; на эстетические эмоции
гораздо энергичнее воздействуют естественные, чем искусственные возбудители.
Отсутствуют - восприимчивость немки, определенность француженки,
индивидуальное своеобразие и двойственность итальянки, дисциплинированное
обаяние американки. Зато есть нечто особое, - слово, моя дорогая,
подбери сама, - за что я страшно хочу включить тебя в мою коллекцию образцов
национальных культур.
- Но я же нисколько не культурна, дядя Лоренс!
- Я употребляю это дьявольское слово лишь за неимением лучшего. Под
культурой я подразумеваю не образованность, но тот отпечаток, который
налагают на нас происхождение плюс воспитание, если оба эти фактора
рассматривать совокупно. Получи эта француженка твое воспитание, Динни,
она все-таки не была бы похожа на тебя, равно как и ты, получив ее воспитание,
не была бы похожа на нее. Теперь погляди на эту русскую довоенных
лет. Тип более расплывчатый и неопределенный, чем у всех остальных.
Я отыскал ее на Каледонском рынке. Эта женщина, по всей видимости, стремилась
глубоко входить во все и никогда ничему не отдавалась надолго.
Держу пари, что она не шла, а бежала по жизни, да и теперь еще бежит,
если уцелела, причем это отнимает у нее гораздо меньше сил, чем отняло
бы у тебя. Судя по ее лицу, она изведала больше эмоций и была ими опустошена
меньше, чем остальные. А вот моя испанка, может быть, самый интересный
экземпляр коллекции. Это женщина, воспитанная вдали от мужчин.
Подозреваю, что такой тип встречается все реже. В ней есть свежесть -
отпечаток монастыря, мало любопытства и энергии, масса гордости, почти
никакого тщеславия; она сокрушительна в своих страстях, - ты не находишь?
- и столковаться с ней трудно. Ну, Динни, будешь позировать моему
молодому человеку?
- Разумеется, если вам этого в самом деле хочется.
- В самом деле. Коллекция - моя слабость. Я все устрою. Он может приехать
к вам в Кондафорд. А теперь мне пора обратно. Нужно проводить Бантама.
Ты уже сделала ему предложение?
- Вчера я вогнала его в сон, читая ему дневник Хьюберта. Он меня
просто ненавидит. Не смею ни о чем его просить. Дядя Лоренс, он действительно
важная шишка?
Сэр Лоренс с таинственным видом кивнул и сказал:
- Бантам - идеальный общественный деятель. Практически не способен ни
к каким чувствам: все, что он чувствует, неизменно связано с Бантамом.
Такого нельзя раздавить: он всегда выскользнет и окажется наверху. Не
человек, а резина. Притом он нужен государству. Кто же воссядет в сонме
сильных, если мы все окажемся тонкокожими? Эти же люди - непробиваемые,
Динни. У них не только лбы - все медное. Значит, ты даром потратила время?
- Думаю, что теперь у меня есть в запасе другой выход.
- Вот и прекрасно. Халлорсен тоже уезжает. Этот парень мне нравится.
Типичный американец, но крепок как дуб.
Сэр Лоренс расстался с племянницей, и Динни, не испытывая желания
встречаться ни с "резиной", ни с "дубом", ушла в свою комнату.
На следующий день в десять часов утра Липпингхолл опустел с той быстротой,
с какою всегда происходит разъезд гостей из загородного дома.
Флер и Майкл увезли в своей машине в Лондон Эдриена и Диану. Масхемы уехали
поездом. Помещик и леди Хенриет отбыли на автомобиле в свою Нортгемптонскую
резиденцию. Остались лишь Динии и тетя Уилмет, но Тесбери
обещали прийти к завтраку и привести с собой отца.
- Он милый, Динни, - сказала леди Монт. - Старая школа. Очень изысканный.
Вы'оваривает слова так протяжно: "Нико'да-a, все'да-a". Жаль,
что они бедны. Джин - изумительна. Ты не находишь?
- Джин чуточку пугает меня, тетя Эм, - она чересчур хорошо знает, чего
хочет.
- Очень забавно ко'o-нибудь сватать, - отозвалась тетка. - Я так давно
нико'о не сватала. Интересно, что мне скажут Кон и твоя мать. Теперь
буду плохо спать по ночам.
- Сперва уговорите Хьюберта, тетя;
- Я все'да любила Хьюберта, - лицом он настоящий Черрел. А ты нет,
Динни. Не понимаю, откуда у тебя такая кожа. И потом, он такой интересный,
ко'да сидит на лошади. У ко'о он заказывает себе бриджи?
- По-моему, он донашивает последнюю военную пару, тетя.
- И у не'о все'да такие приятные длинные жилеты. Теперь носят короткие
полосатые. Они превращают мужчину в како'о-то коротышку. Я пошлю е'о
вместе с Джин осматривать грядки. Портулак - самый удобный предлог,
ко'да нужно свести людей. А-а! Вон Босуэл-и-Джонсон. Он мне нужен.
Хьюберт приехал в первом часу и чуть ли не сразу же объявил:
- Я раздумал публиковать дневник, Динни. Выставлять свои раны напоказ
- это слишком мерзко.
Радуясь, что не успела предпринять никаких шагов, Динни мягко ответила:
- Вот и хорошо, мой дорогой.
- Я все взвесил. Если не получу назначения здесь, переведусь в один
из суданских полков или в индийскую полицию, - там, я слышал, нужны люди.
Буду лишь рад снова уехать из Англии. Кто здесь сейчас?
- Только дядя Лоренс, тетя Эм и тетя Уилмет. К завтраку придет местный
пастор с детьми. Это Тесбери, наши дальние родственники.
- Вот как? - угрюмо буркнул Хьюберт.
Динни ожидала прихода Тесбери чуть ли не с раздражением. Однако сразу
же выяснилось, что Хьюберт и молодой Тесбери служили по соседству - один
в Месопотамии, другой на Персидском заливе. Они обменивались воспоминаниями,
когда Хьюберт увидел Джин. Динни заметила, как он бросил на девушку
взгляд пристальный и вопросительный - взгляд человека, который
подстерег птицу незнакомой породы; затем он отвел глаза, заговорил, засмеялся
и опять посмотрел на Джин.
Тетя Эм подала голос:
- Хьюберт похудел.
Пастор вытянул руки, словно желая привлечь всеобщее внимание к своим
ныне столь изысканно округлым формам:
- Сударыня, в его годы мне была свойственна еще большая худоба-а.
- Мне тоже, - вздохнула леди Монт. - Я была такая же тоненькая, как
ты, Динни.
- Никто из нас не избегнет этого... э-э... незаслуженного приращения
объема-а. Взгляните на Джин. Без преувеличения - она гибкая как змея. А
через сорок лет... Впрочем, может быть, нынешняя молодежь никогда-а не
потолстеет. Они ведь принимают... э-э... меры.
Во время завтрака за уже сдвинутым столом обе пожилые дамы сидели
справа и слева от пастора. Напротив него - сэр Лоренс, напротив Хьюберта
- Ален, напротив Джин - Динни.
- От всего сердца возблагодарим господа, в милости своей ниспославшего
нам все эти благословенные дары.
- Странная милость! - шепнул молодой Тесбери на ухо Динни. - Выходит,
убийство тоже благословенно?
- Сейчас подадут зайца, - сказала девушка. - Я видела, как его подшибли.
Он кричал.
- Лучше уж собачина, чем заяц!
Динни бросила ему признательный взгляд:
- Не хотите ли вы с сестрой навестить нас в Кондафорде?
- Почту за счастье!
- Когда вам обратно на корабль?
- У меня еще месяц.
- Мне кажется, вы любите вашу профессию?
- Да, - просто ответил он. - Это в крови. У нас а семье все моряки.
- А у нас все военные.
- Ваш брат чертовски умен. Страшно рад, что познакомился с ним.
- Благодарю вас, Блор, не надо, - бросила Динни дворецкому. - Дайте
лучше холодную куропатку. Мистер Тесбери тоже съест что-нибудь холодное.
- Говядины, сэр? Телятины? Куропатку?
- Куропатку. Благодарю вас.
- Я однажды видела, как заяц мыл уши, - вставила девушка.
- Когда у вас такой вид, - сказал молодой Тесбери, - я просто...
- Какой такой?
- Ну, словно вас нет.
- Весьма признательна.
- Динни, - спросил сэр Лоренс, - кто это сказал, что мир похож на
устрицу? А по-моему - на улитку. Как ты считаешь?
- Я не очень разбираюсь в моллюсках, дядя Лоренс.
- Твое счастье. Эта брюхокогая пародия на чувство собственного достоинства
- единственное осязаемое воплощение американского идеализма. Американцы
так стараются ей подражать, что готовы даже употреблять ее в пищу.
Стоит американцам от этого отказаться, как они станут реалистами и
вступят в Лигу наций. Тогда нам конец.
Но Динни не слушала, - она наблюдала за лицом Хьюберта. Взгляд его
больше не светился тоской, глаза были прикованы к глубоким манящим глазам
Джин. Динни вздохнула.
- Совершенно верно, - подхватил сэр Лоренс. - Мы, к сожалению, не доживем
до того дня, когда американцы перестанут подражать улитке и вступят
в Лигу наций. В конце концов, - продолжал он, прищурив левый глаз, -
она создана американцем и представляет собой единственное разумное начинание
нашей эпохи. Тем не менее она вызывает непреодолимое отвращение у
почитателей другого американца по имени Монро, который умер в тысяча восемьсот
тридцать первом году и о котором люди типа СаксенДена никогда не
вспоминают без насмешки.
Выпад, глумленье и грубый пинок.
Редкие фразы, но как они злобны!..
Читала ты эту вещь Элроя Флеккера?
- Да, - ответила пораженная Динни. - Хьюберт цитирует его в дневнике.
Я прочла это место лорду Саксендену. Как раз на нем он заснул.
- Похоже на него. Но не забывай, Динни: Бантам дьявольски хитер и великолепно
знает мир, в котором живет. Допускаю, что ты предпочтешь умереть,
чем жить в таком мире, но ведь в нем и без того недавно умерло десять
миллионов более или менее молодых людей. Не помню, - задумчиво заключил
сэр Лоренс, - когда еще за собственным столом меня кормили лучше,
чем в последние дни. На твою тетку что-то нашло.
После завтрака, затеяв партию в крокет - она сама с Аденом Тесбери
против его отца и тети Уилмет, Динни стала свидетельницей того, как Джин
с Хьюбертом отправились осматривать грядки портулака. Последние тянулись
от заброшенного огорода до старого фруктового сада, за которым простирались
луга и начинался подъем.
"Они не ограничатся портулаком", - решила она.
В самом деле, закончилась уже вторая партия, когда Динни снова увидела
их. Они возвращались другой дорогой и были поглощены разговором. "Вот
самая быстрая победа, которая когда-либо одержана на свете!" - подумала
она, изо всех сил ударив по шару священника.
- Боже милостивый! - простонал совершенно уничтоженный церковнослужитель.
Тетя Уилмет, прямая, как гренадер, громогласно изрекла:
- Черт побери, Динни, ты просто невозможна!..
Вечером Динни ехала рядом с братом в их открытой машине и молчала,
приучая себя к мысли о втором месте, на которое ей, видимо, придется теперь
отступить. Она добилась того, на что надеялась, и, несмотря на это,
была удручена. До сих пор она занимала в жизни Хьюберта первое место.
Девушке потребовалось все ее философское спокойствие, чтобы примириться
с улыбкой, то и дело мелькавшей на губах брата.
- Ну, какого ты мнения о наших родственниках?
- Он славный парень. По-моему, неравнодушен к тебе.
- В самом деле? Когда им лучше приехать к нам, как ты считаешь?
- В любое время.
- На будущей неделе?
- Прекрасно.
Видя, что Хьюберт не склонен к разговорам, Динни отдалась созерцанию
красоты медленно угасавшего дня. Возвышенность Уэнтедж и дорога на Фарингдон
были озарены ровным сиянием заката. Впереди громоздились Уиттенхемские
холмы, и тень их скрывала от глаз подъем дороги. Хьюберт взял
вправо, машина выехала на мост. На середине его девушка тронула брата за
руку:
- Вон тут мы видели с тобой зимородков. Помнишь, Хьюберт?
Хьюберт остановил машину. Они смотрели на тихую безлюдную реку, у которой
так привольно живется веселым птицам. Брызги меркнущего света,
пробиваясь сквозь ветви ив, падали на южный берег. Темза кажется здесь
самой мирной, самой покорной прихотям человека рекой на свете и в то же
время, спокойно, но безостановочно струясь по светлым полям мимо деревьев,
склонившихся к ее невозмутимо чистым водам, живет своей жизнью,
обособленной и прекрасной.
- Три тысячи лет назад, - внезапно сказал Хьюберт, - эта древняя река
текла по непроходимой чаще и была таким же хаотическим потоком, какие я
видел в джунглях.
Он повел машину дальше. Теперь солнце светило им в спину, и казалось,
что они въезжают в какой-то неестественный, нарочно нарисованный для них
простор.
Так они ехали до тех пор, пока в небе не угас пожар заката и одинокие
вечерние птицы не взмыли над потемневшими сжатыми полями.
У ворот Кондафорда Динни вылезла и, напевая сквозь зубы: "Она была
пастушкой, ах, какой прекрасной!" - посмотрела брату в лицо. Но он возился
с машиной и не уловил связи между словами и взглядом.
XII
Характер человека, относящегося к молчаливой разновидности молодых
англичан, трудно поддается определению. Если же человек относится к их
разговорчивой разновидности, сделать это довольно просто. Его манеры и
привычки бросаются в глаза, хотя отнюдь не показательны для национального
типа. Шумный, склонный все критиковать и все высмеивать, знающий все
на свете и признающий только себе подобных, он напоминает ту радужную
пленку на поверхности болота, под которой залегает торф. Он неизменно
блистает умением говорить и ничего не сказать; те же, чья жизнь посвящена
практическому применению заложенной в них энергии, не становятся менее
энергичными оттого, что их никто не слышит. Непрестанно декларируемые
чувства перестают быть чувствами, а чувствам, которые никогда не заявляют
о себе, молчаливость придает особую глубину. Хьюберт не казался
энергичным, но не был и флегматичным. У него отсутствовали даже внешние
приметы молчаливой разновидности англичанина. Воспитанный, восприимчивый
и неглупый, он судил о людях и событиях трезво и с такой меткостью, которая
поразила бы его разговорчивых соотечественников, если бы он не так
упорно избегал высказывать свои суждения вслух. К тому же до последнего
времени у него не было для этого ни досуга, ни удобного случая. Однако,
встретив его в курительной, или за обеденным столом, или в любом другом
месте, где можно блеснуть красноречием, вы сразу же догадывались, что ни
досуг, ни удобный случай не сделают его разговорчивым. Он рано ушел на
войну, стал профессиональным военным и не испытал воздействия университета
и Лондона, которое так расширяет горизонт. Восемь лет в Месопотамии,
Египте, Индии, год болезни и экспедиция Халлорсена придали ему
замкнутый, настороженный и несколько желчный вид. Он был наделен темпераментом,
который снедает человека, если тот обречен на праздность. Он
еще кое-как выносил ее, когда мог разъезжать верхом и бродить с ружьем и
собакой, но без этих вспомогательных, отвлекающих средств просто погибал.
Дня через три после возвращения в Кондафорд он вышел на террасу к
Динни с номером "Тайме" в руках:
- На, взгляни.
Динни прочла:
"Сэр,
Льщу себя надеждой, что вы простите мою назойливость. Мне стало известно,
что некоторые места из моей книги "Боливия к ее тайны", опубликованной
в июле прошлого года, доставили прискорбные неприятности моему
помощнику капитану Хьюберту Черрелу, кавалеру ордена "За боевые заслуги",
который во время нашей экспедиции ведал транспортом. Перечитав эти
места, я пришел к выводу, что, обескураженный частичной неудачей экспедиции
и крайне утомленный, я подверг поведение капитана Черрела незаслуженной
критике. Хочу еще до выхода второго, исправленного издания книги,
которое, надеюсь, не замедлит появиться, воспользоваться возможностью
публично, через вашу широко известную газету взять обратно выдвинутые
мной обвинения. Считаю приятным долгом принести капитану Черрелу, как
человеку и представителю британской армии, мои искренние извинения по
поводу тех огорчений, которые я ему причинил и о которых сожалею.
Ваш покорный слуга
Эдуард Халлорсен, профессор.
Отель "Пьемонт".
Лондон.
- Очень мило! - объявила Динни, незаметно вздрогнув.
- Халлорсен в Лондоне! Какого черта он все это затеял ни с того ни с
сего?
Динни обрывала пожелтевшие лепестки африканской лилии. Только теперь
ей стало понятно, насколько опасно устраивать чужие дела.
- Все это очень похоже на раскаяние, мой дорогой.
- Что? Этот тип раскаялся? Ну нет! За этим что-то стоит.
- Да. Стою я.
- Ты?
Динни скрыла испуг улыбкой.
- Я встретила Халлорсена у Дианы в Лондоне. В Липпингхолле он тоже
был. Словом, я... м-м... взялась за него.
Желтоватое лицо Хьюберта побагровело.
- Ты его просила... клянчила...
- Что ты! Нет!
- Тогда как же?
- Похоже, что он увлекся мной. Странно, конечно, но что я могла поделать?
- Он это сделал, чтобы завоевать твое расположение?
- Я вижу, ты взял тон мужчины и старшего брата.
- Динни!
Теперь, скрывая злость под улыбкой, вспыхнула и Динни:
- Я его не поощряла. Вылила на него немало холодной воды, хотя не
могла отучить от этого крайне неблагоразумного увлечения. Но если хочешь
знать, Хьюберт, в нем много порядочности.
- То, что ты это находишь, - в порядке вещей, - холодно заметил
Хьюберт. Лицо его снова приобрело желтоватый и даже какой-то пепельный
оттенок.
Динни порывисто схватила брата за рукав:
- Не глупи, милый! Не все ли равно, какие у него мотивы - пусть даже
дурные. Он же принес публичное извинение. Что в этом плохого?
- То, что в этом замешана моя сестра. Я выгляжу во всей этой истории,
как... - Хьюберт стиснул голову руками. - Я взят в клещи. Каждый может
щелкнуть меня по лбу, а я бессилен.
К Динни вернулось ее хладнокровие.
- Ты напрасно боишься, что я тебя скомпрометирую. Письмо - очень отрадная
новость: оно делает всю эту историю совершенно беспочвенной. Кто
посмеет раскрыть рот после такого извинения?
Но Хьюберт, не взяв назад газету, уже вернулся в дом.
Динни в общем была свободна от мелкого самолюбия. Чувство юмора спасало
ее от переоценки собственных заслуг. Они понимала, что была обязана
предвидеть и предотвратить то, что случилось, но как - не знала и сейчас.
Негодование Хьюберта было вполне естественным. Будь извинения Халлорсена
подсказаны ему внутренним убеждением, они бы утешили молодого человека,
но, продиктованные лишь желанием угодить его сестре, вызвали еще
большую озлобленность. Хьюберт так ясно дал понять, насколько ему противно,
что Халлорсен увлечен ею! И все-таки налицо было письмо - открытое
и прямое признание несправедливости выдвинутых обвинений. Оно все
меняло. Динни немедленно углубилась в размышления о том, какую пользу
можно из него извлечь. Стоит ли послать его лорду Саксендену? Стоит, раз
уже дело зашло так далеко. И Динни пошла писать сопроводительную записку.
"Кондафорд, 21 сентября.
Дорогой лорд Саксенден,
Я отваживаюсь послать Вам вырезку из сегодняшнего номера "Тайме", так
как верю, что она в какой-то степени может оправдать мою дерзость в тот
вечер. Я действительно не имела никакого права мучить Вас после столь
утомительного дня чтением отрывков из дневника моего брата. Это было
непростительно, и я не удивляюсь, что Вам пришлось искать спасения. Однако
прилагаемая вырезка подтвердит, что мой брат пострадал несправедливо,
и я надеюсь, что Вы простите меня.
Искренне ваша Элизабет Черрел".
Заклеив конверт, она справилась о лорде Саксендене во "Всеобщем биографическом
словаре" и адресовала письмо, надписав на нем "Лично", в лондонскую
резиденцию пэра.
Потом отправилась искать Хьюберта и узнала, что тот взял машину и уехал
в Лондон.
Хьюберт гнал вовсю. Объяснение с Динни страшно расстроило его.
Меньше чем за два часа он покрыл добрых шестьдесят миль и в час дня
уже был у отеля "Пьемонт". Он не обменялся с Халлорсеном ни словом с тех
пор, как простился с ним шесть месяцев назад.
Молодой человек послал свою карточку и уселся в холле, плохо представляя
себе, что скажет американцу. Когда вслед за мальчиком рассыльным
перед ним выросла высокая фигура профессора, холод сковал все тело
Хьюберта.
- Капитан Черрел! - воскликнул Халлорсен и протянул руку.
Отвращение к сценам возобладало в Хьюберте над первым естественным
порывом. Он принял руку, но не ответил американцу даже легким пожатием
пальцев.
- Из "Тайме" я узнал, что вы здесь. Нельзя ли нам куда-нибудь отойти?
Нужно поговорить.
Халлорсен отвел Хьюберта в нишу.
- Принесите коктейли, - бросил он официанту.
- Благодарю, я не хочу. Закурить разрешите?
- Надеюсь, это будет трубка мира, капитан?
- Не знаю. Извинения, которые сделаны не по убеждению, для меня ничто.
- Кто сказал, что они сделаны не по убеждению?
- Моя сестра.
- Ваша сестра, капитан Черрел, - редкостный человек и очаровательная
юная леди. Я не хотел бы ей противоречить.
- Не возражаете, если я буду говорить откровенно?
- Конечно, нет!
- Тогда я скажу, что предпочел бы вовсе не получать извинений, чем
знать, что обязан ими симпатии, которую вы питаете к одному из членов
моей семьи.
- Видите ли, - помолчав, произнес Халлорсен, - я не могу снова написать
в "Тайме" и заявить, что ошибался, когда приносил эти извинения.
Надо думать, они этого не допустят. Я был очень раздражен, когда писал
книгу. Я сказал об этом вашей сестре и это же повторяю вам. Я утратил
тогда всякое чувство жалости и теперь раскаиваюсь в этом.
- Мне нужна не жалость, а справедливость. Подвел я вас или не подвел?
- Бесспорно одно: ваше неумение справиться с этой шайкой окончательно
обрекло меня на провал.
- Согласен. Но скажите, я подвел вас по своей вине или потому, что вы
возложили на меня невыполнимую задачу?
С минуту мужчины стояли, глядя друг другу в глаза и не произн
...Поділитися у соцмережах
