Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...хатные штанишки; в 76-м году молодым человеком в сюртуке,
с короткими бачками; да несколько любительских карточек, когда он
не знал, что его снимают. Вряд ли кто снимался реже его, будто он не желал,
чтобы его оценили или хотя бы запомнили. Флер, всегда жадной до
похвал, это казалось непонятным. Какая тайная сила, скрытая в худощавом
теле, которое сейчас лежит перед ней так неподвижно, давала ему эту независимость?
Он рос в такой же роскоши, как и она сама, никогда не знал
бедности или работы по принуждению, но каким-то образом сохранил стоическую
отрешенность от других людей и их мнений о себе. А между тем -
никто лучше ее не знал этого - он тосковал по ее любви. Теперь это было
ей больнее всего. Он тосковал по ее любви, а она так мало ее выказывала.
Но она любила его, право же, всегда любила. Что-то в нем самом противилось
чувству, охлаждало его проявления. Притягательной силы не было в
нем. И часто, неслышно приблизившись к постели - постели ее матери, где
сама она была зачата и рождена, - Флер стояла возле умирающего и, глядя
на исхудавшее, серое лицо, чувствовала такую пустоту и муку, что едва
сдерживала себя.
Так проходили ночи и дни. На третий день, около трех часов, стоя возле
него, она увидела, что глаза открылись - вернее, распались веки, а
мысли не было; но сердце ее сильно забилось. Сиделка, которую она поманила
пальцем, подошла, взглянула и быстро вышла к телефону. И Флер стояла,
глядя изо всех сил, стараясь взглядом пробудить его сознание. Сознание
не приходило, и веки опять сомкнулись. Она пододвинула стул и села,
не сводя глаз с его лица. Сиделка вернулась с известием, что доктор уехал
к больным; как только он вернется, его пошлют сюда. Как сказал бы ее
отец: "Ну, конечно, когда этот тип нужен, его нет дома!" Но значения это
не имело. Они знали, что делать. Часа в четыре веки опять поднялись, и
на этот раз что-то проглянуло. Флер не была уверена, видит ли он, узнает
ли ее и комнату, но что-то было, какой-то мерцающий свет, стремление
сосредоточиться. Крепло, нарастало, потом опять погасло. Ему сделали
укол. И опять она села и стала ждать. Через полчаса глаза открылись. Теперь
он видел. И Флер мучительно следила, как человек силится быть, как
сознание старается подчиниться инстинктивной силе воли. Наклонившись
так, чтобы этим глазам, которые теперь уже наверно узнали ее, потребовалось
как можно меньше усилий, она ждала, и губы у нее дрожали, как в поцелуе.
Невероятное упорство, с каким он старался вернуться, ужасало ее.
Он хотел обрести сознание, хотел знать, и слышать, и говорить. Казалось,
одно, это усилие могло убить его. Она тихо с ним заговорила. Подложила
руку под его холодную ладонь, чтобы почувствовать малейшее движение. В
отчаянии следила за его губами. Наконец эта борьба кончилась, полупустой,
полусердитый взгляд сменился чем-то более глубоким, губы зашевелились.
Они ничего не сказали, но они шевелились, и еле заметная дрожь
прошла из его пальцев в ее.
- Ты узнаешь меня, милый?
Глаза ответили: "Да".
- Ты помнишь?
Опять глаза ответили: "Да".
Губы его все время подрагивали, словно он примеривался, чтобы заговорить,
взгляд становился все глубже. Она заметила, как он чуть-чуть сдвинул
брови, будто ему мешало, что лицо ее слишком близко; немножко отодвинулась,
и нахмуренное выражение исчезло.
- Милый, ты поправишься.
Глаза ответили: "Нет"; и губы шевелились, но звука она не могла уловить.
На мгновение она потеряла самообладание, всхлипнула, сказала:
- Папа, прости меня!
Взгляд смягчился, и на этот раз ей послышалось что-то вроде:
- Простить? Глупости!
- Я так тебя люблю.
Тогда он, казалось, бросил попытку заговорить, и вся его жизнь сосредоточилась
в глазах. Глубже и глубже становился их цвет и смысл, он
словно понуждал ее к нему-то. И вдруг, как маленькая девочка, она сказала:
- Да, папа; я больше не буду!
Она почувствовала ладонью, как дрогнули его пальцы; губы, казалось,
силились улыбнуться, голова шевельнулась, как будто он хотел кивнуть, а
взгляд становился все глубже.
- Здесь Грэдмен, милый, и мама, и тетя Уинифрид, и Кит, и Майкл. Хочешь
кого-нибудь видеть?
Губы зашевелились:
- Нет, тебя.
- Я все время с тобой. - Опять она почувствовала, как задрожали его
пальцы, увидела, как губы шепнули:
- Ну, все.
И вдруг глаза погасли. Ничего не осталось! Он еще некоторое время дышал,
но не дождался, пока приехал "этот тип", сдал - умер.
XVI
КОНЕЦ
Сообразуясь со вкусами Сомса, пышных похорон не устраивали. Вся
семья, за исключением его самого, давно уже утеряла интерес к этой церемонии.
Все прошло очень тихо, присутствовали только мужчины.
Приехал сэр Лоренс, такой серьезный, каким Майкл никогда его не видел.
- Я уважал "Старого Форсайта", - сказал он сыну, возвращаясь пешком с
кладбища, где Сомс теперь лежал в им самим выбранном углу, под дикой яблоней.
- У него были устарелые взгляды, и он не умел себя выразить; но
честный был человек - без глупостей. Как Флер держится?
Майкл покачал головой.
- Ей страшно тяжело сознание, что он...
- Мой милый, нет лучшей смерти, чем умереть, спасая самое свое дорогое.
Как только сможешь, привези Флер к нам в Липпингхолл - там ни ее
отец, ни родные не бывали. Я приглашу погостить Хилери с женой - их она
любит.
- Она меня очень беспокоит, папа, - что-то сломалось.
- Это с большинством из нас случается, пока мы не дожили до тридцати
лет. Сдает какая-то пружина, а потом приходит "второе дыхание", как говорят
спортсмены. То же самое случилось и с нашим веком - что-то сломано,
а "второе дыхание" еще не пришло. Но придет. И к ней тоже. Какой вы
думаете поставить памятник на могиле?
- Вероятно, крест.
- По-моему, он предпочел бы плоский камень; в головах эта дикая яблоня,
а кругом тисовые деревья, чтобы никто не подглядывал. Никаких "Любимому"
и "Незабвенному". Он купил этот участок в вечное пользование? Ему
приятно было бы принадлежать своим потомкам на веки вечные. Во всех нас
больше китайского, чем можно предположить, только у них на роли
собственников предки. Кто этот старик, который плакал в шляпу?
- Старый мистер Грэдмен - своего рода деловая нянька всего семейства.
- Верный старый пес! Да, вот не думал я, что "Старый Форсайт" отправится
на тот свет раньше меня. Он выглядел бессмертным, но мир наш зиждется
на иронии. Могу я что-нибудь сделать для тебя и Флер? Поговорить с
правительством относительно картин? Мы с маркизом могли бы это вам устроить.
Он питал слабость к "Старому Форсайту", и Морланд его уцелел.
Кстати, нешуточная, видно, была у него схватка с огнем - совсем один, во
всей галерее. Кто бы заподозрил, что он способен на такое!
- Да, - сказал Майкл. - Я расспрашивал Ригза. Он никак не опомнится.
- Разве он видел?
Майкл кивнул.
- Вот он идет!
Они замедлили шаг, и шофер, козырнув, поравнялся с ними.
- А, Ригз, - сказал сэр Лоренс, - вы, я слышу, были там во время пожара.
- Да, сэр Лоренс. Мистер Форсайт прямо чудеса творил - пылу, как у
двухлетка, мы его чуть не силой увели, Так всегда боялся попасть под
дождь или сесть на сквозняке, а тут - ив его возрасте... Дым валит, а он
мне одно: "Идемте" да "идемте" - прямо герой! В жизни я не был так удивлен,
сэр Лоренс! Такой беспокойный был джентльмен, а тут... И нужно же
было! Не вздумай, он непременно спасти эту последнюю картину, она бы не
упала и его бы не сшибла.
- Как же возник пожар?
- Никто не знает, сэр Лоренс, разве что мистер Форсайт знал, а он так
ничего и не сказал. Жаль, не поспел я туда раньше, да я убирал бензин. И
что он там один делал, да после какого дня! Вы подумайте! Мы в то утро
прикатили из Уинчестера в Лондон, оттуда в Доркинг, забрали миссис Монт
- и сюда! И теперь он уж никогда мне не скажет, что я поехал не той дорогой.
Гримаса исказила его худое лицо, темное и обветренное от постоянной
езды; и, притронувшись к шляпе, он отстал от них у калитки.
- "Прямо герой", - вполголоса повторил сэр Лоренс. - Почти что эпитафия.
Да, на иронии зиждется мир!
В холле они расстались - сэр Лоренс возвращался в город на машине. Он
взял с собой Грэдмена, так как завещание уже было вскрыто. Смизер плакала
и спускала шторы, а в библиотеке Уинифрид и Вэл, приехавший с Холли
на похороны, принимали немногочисленных посетителей. Аннет была в детской
у Кита. Майкл пошел наверх к Флер, в комнату, где она жила девочкой;
комната была на одного, и спал он отдельно.
Она лежала на постели изящная и словно неживая.
Взгляд, обращенный на Майкла, придавал ему, казалось, не больше и не
меньше значения, чем потолку. Не то чтобы в мыслях она была далеко -
вернее, ей некуда было идти. Он подошел к постели и прикрыл ее руку своей.
- Радость моя!
Опять Флер взглянула на него, но как понять этот взгляд, он не знал.
- Как только надумаешь, родная, повезем Кита домой.
- Когда хочешь, Майкл.
- Я так понимаю, что в тебе творится, - сказал Майкл, сознавая, что
ничего не понимает. - Ригз рассказывал нам, как изумительно держался
твой отец там, в огне.
- Не надо!
Выражение ее лица совсем сбило его с толку - в нем было что-то неестественное,
как бы ни горевала она об отце.
Вдруг она сказала:
- Не торопи меня, Майкл. В конце концов все, вероятно, пустяки. Да не
тревожься обо мне - я этого не стою.
Лучше чем когда-либо сознавая, что слова бесполезны, Майкл поцеловал
ее в лоб и вышел.
Он спустился к реке, стоял, смотрел, как она течет, тихая, красивая,
словно радуясь золотой осенней погоде, которая держалась так долго. На
другом берегу паслись коровы Сомса. Теперь они пойдут с молотка; вероятно,
все, что здесь принадлежало ему, пойдет с молотка. Аннет собиралась
к матери в Париж, а Флер не хотела оставаться хозяйкой. Он оглянулся на
дом, попорченный, растрепанный огнем и водой. И печаль наполнила его
сердце, словно рядом с ним встал сухой, серый призрак умершего и глядел,
как рассыпаются его владения, как уходит все, на что он не жалел ни трудов,
ни времени. "Перемена, - подумал Майкл, - ничего нет, кроме перемены.
Это единственная постоянная величина. Что же, кто не предпочтет реку
болоту!" Он зашагал к цветам, бордюром посаженным вдоль стены огорода.
Цвели мальвы и подсолнухи, и его потянуло к их теплу. Он увидел, что в
маленькой беседке кто-то сидит. Миссис Вэл Дарти! Холли, милая женщина!
И от великой растерянности, которую Майкл ощущал в присутствии Флер,
вдруг возникла потребность задать вопрос, возникла сначала робко, стыдливо,
потом смело, настойчиво. Он подошел к ней. Она держала книгу, но
не читала.
- Как Флер? - спросила она.
Майкл покачал головой и сел.
- Я хочу задать вам один вопрос. Если не хотите - не отвечайте; но я
чувствую, что должен спросить. Можете вы сказать: как обстоит у нее дело
с вашим братом? Я знаю, что было в прошлом. Есть ли что-нибудь теперь? Я
не ради себя спрашиваю, ради нее. Что бы вы ни сказали - она не пострадает.
Она смотрела прямо на него, и Майкл вглядывался в ее лицо; ему стало
ясно: что бы она ни сказала, если она вообще что-нибудь скажет, будет
правдой.
- Что бы между ними ни произошло, - сказала она наконец, - а что-то
было, с тех пор как он вернулся, - теперь кончено навсегда. Это я знаю
наверно. Это кончилось за день до пожара.
- Так, - тихо сказал Майкл. - Почему вы говорите, что это кончилось
навсегда?
- Потому что я знаю брата. Он дал своей жене слово больше не видеться
с Флер. Он, очевидно, запутался, я знаю, что был какой-то кризис; но раз
Джон дал слово - ничто, ничто не заставит его изменить ему. Все, что было,
кончено навсегда, и Флер это знает.
И опять Майкл сказал:
- Так. - А потом точно про себя: - Все, что было.
Она тихонько пожала ему руку.
- Ничего, - сказал он. - Сейчас придет "второе дыхание". И не бойтесь,
я тоже не изменю своему слову. Я знаю, что всегда играл вторую
скрипку. Флер не пострадает.
Она сильнее сжала его руку; и, подняв голову, он увидел у нее в глазах
слезы.
- Большое вам спасибо, - сказал он, - теперь я понимаю. Когда не понимаешь,
чувствуешь себя таким болваном. Спасибо.
Он мягко отнял руку и встал. Посмотрел на застывшие в ее глазах слезы,
улыбнулся.
- Порой трудновато помнить, что все комедия; но к этому, знаете ли,
приходишь.
- Желаю вам счастья, - сказала Холли.
И Майкл отозвался:
- Всем нам пожелайте счастья.
Поздно вечером, когда в доме закрыли ставни, он закурил трубку и
опять вышел в сад. "Второе дыхание" пришло. Как знать, может быть, этому
помогла смерть Сомса. Может быть, лежа в тенистом уголке под дикой яблоней,
"Старый Форсайт" все еще охранял свою любимицу. К ней у Майкла было
только сострадание. Птица подстрелена из обоих стволов и все-таки живет;
так неужели человек, в котором есть хоть капля благородства, причинит ей
еще боль? Ничего не оставалось, как поднять ее и по мере сил стараться
починить ей крылья. На помощь Майклу поднялось что-то сильное, такое
сильное, что он и не подозревал его в себе. Чувство спортсмена - рыцарство?
Нет! Этому не было имени; это был инстинкт, говоривший, что самое
важное - не ты сам, даже если ты разбит и унижен. Ему всегда претил
исступленный эгоизм таких понятий, как crime passionnel [39], оскорбленный
супруг, честь, отмщение, "вся эта чушь и дикость". Искать предлогов
не быть порядочным человеком! Для этого предлога не найти. Иначе выходит,
что жизнь ни на шаг не ушла от каменного века, от нехитрой трагедии
первобытных охотников, когда не было еще в мире ни цивилизации, ни комедии.
Что бы ни произошло между Джоном и Флер, - а он чувствовал, что произошло
все, - теперь это кончено, и она "сломалась". Нужно помочь ей и
молчать. Если он теперь не сможет этого сделать, значит нечего было и
жениться на ней, зная, как мало она его любила. И, глубоко затягиваясь
трубкой, он пошел по темному саду к реке.
Вызвездило, ночь была холодная, за легким туманом черная вода реки
казалась неподвижной. Изредка сквозь безмолвие доносился далекий гудок
автомобиля, где-то пищал полевой зверек. Звезды, и запах кустов и земли,
крик совы, летучие мыши и высокие очертания тополей чернее темноты - как
подходило все это к его настроению!
Мир зиждется на иронии, сказал его отец. Да, великая ирония и смена
форм, настроений, звуков, и ничего прочного, кроме разве звезд да инстинкта,
подгоняющего все живое: "Живи!"
С реки долетели тихие звуки музыки. Где-то веселятся. Верно, танцуют,
как нынче днем танцевали мошки на солнце! И власть этой ночи сдавила ему
горло. О черт! Как красиво, изумительно! Дышат в этом мраке столько же
миллионов существ, сколько звезд на небе, все живут, и все разные! Что
за мир! Какая работа Вечного Начала! А когда умрешь, как "старик", ляжешь
на покой под дикой яблоней - что же, это только минутный отдых Начала
в твоем затихшем теле. Нет, даже не отдых - это опять движение в
таинственном ритме, который зовется жизнью! Кто остановит это движение,
кто захотел бы его остановить? И если один слабый стяжатель, как этот
бедный старик, попробует и на мгновение это ему удастся, - только лишений
раз мигнут звезды, когда его не станет. Иметь и сохранить - да разве
это бывает!
И Майкл затаил дыхание. Звук песни донесся до него по воде, тягучий,
далекий, тонкий, нежный. Словно лебедь пропел свою песню!
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Восстание в индийской армии в 1857 году.
2. Остров при выходе из Ламанша в Атлантический океан.
3. Роман Оливни Шргйнер (псевдоним Ральф Айрон), 1883 год.
4. Хабанера "Любовь свободна" из оперы "Кармен".
5. Английская писательница, автор сатирико-бытовых романов (1775 -
1817),
6. Английский писатель, автор популярной в свое время "Философии в
поговорках" (1810 - 1889),
7. Английский мыслитель, прозаик и поэт (1593 - 1683).
8. Английский политический деятель (1749 - 1806).
9. Прозвище английской актрисы Мэри Робинзон, автора пьес, стихов,
повестей, исполнявшей, между прочим, роль Пердиты в "Зимней сказке"
Шекспира (1758 - 1800).
10. До свидания (итал.).
11. Самый большой конный двор в Лондоне.
12. Сильная сторона; специальность (итал.).
13. Неделя скачек в Аскоте, близ Уиндзора, - середина июня.
14. Гудвудские скачки - июль.
15. Серии гравюр знаменитого художника-сатирика XVIII века Хогарта.
16. Заезд на 2,5 мили (4 км).
17. Которая никак не желает отказаться от шляп без полей (франц.).
18. Совсем сбилась с толку (франц.).
19. А это будет невыполнимо; твоего отца хватил бы удар (франц.).
20. Ну, не знаю, милая (франц.).
21. Порода крупного рогатого скота.
22. Венецианские (франц.).
23. Все проходит (франц).
24. Объект ненависти (франц.).
25. Распространенный порошок от клопов.
26. Уильям Блэйк (1757 - 1827) - английский поэт-мистик.
27. Поговорим о чем-нибудь другом (франц.).
28. 9 июля.
29. Октябрьские, скачки.
30. Парламентские или правительственные отчеты.
31. Вильгельм Руфус II (Рыжий) - английский король (1087 - 1100).
32. Портрет папы Юлия Второго.
33. Нарастание (итал).
34. Лишняя (франц).
35. Английский карикатурист, сотрудник журнала "Панч" (1817-1864).
36. Пальмерстон (1784 - 1865).
37. Карта, по которой взимали десятину (церковную подать), составляющую
десятую часть дохода или урожая.
38. Чем больше все меняется, тем больше остается неизменным (франц.).
39. Преступление, оправдываемое страстью (франц.).
Джон Голсуори
Конец главы: В ожидании
Изд. "Знаменитая книга", 1992 г.
OCR Палек, 1998 г.
I
Епископ Портминстерский быстро угасал. Уже вызвали четырех его племянников
и двух племянниц, одну из них с мужем. Все были убеждены, что
он не переживет ночь.
Тот, кого в шестидесятых годах однокашники по Хэрроу, а затем Кембриджу
прозвали Щеголем Черрелом (так уж произносили свою фамилию Черруэлы),
кто в обоих своих лондонских приходах был известен как преподобный
Катберт Черрел, кто в те дни, когда был модным проповедником, именовался
каноником Черрелом, а за последние восемнадцать лет - Катбертом Портминстерским,
- никогда не состоял в браке. Он прожил восемьдесят два года
и пятьдесят пять из них (духовный сан он принял сравнительно поздно)
представлял господа в различных уголках земной юдоли. Такая жизнь, равно
как привычка подавлять свои естественные порывы, выработанная им с двадцати
шести лет, наложила на его лицо отпечаток достоинства и сдержанности,
который не могло стереть даже приближение смерти. Он ожидал ее спокойно,
пожалуй, чуть насмешливо, судя по тому, как приподнялись у него
брови, когда он еле слышным голосом сказал сиделке:
- Завтра выспитесь, сестра: я не задержусь. Облачать меня вам не придется.
Тот, кто умел носить облачение изящнее всех епископов Англии, отличался
несравненной изысканностью манер и внешности и до конца сохранял
ту элегантность, за которую его в свое время прозвали Щеголем, лежал не
в силах пошевелиться, с желтым как слоновая кость лицом, но тщательно
причесанный. Он был епископом долго, очень долго, и никто уже не знал,
что он думает о смерти и думает ли вообще о чем-нибудь, кроме обряда богослужения,
в котором он не допускал никаких новшеств. Он всегда умел
скрывать свои чувства, и жизнь - этот долгий обряд - была для его замкнутой
натуры тем же, чем золотое шитье и драгоценные камни для епископского
облачения, ткань которого с трудом различается под ними.
Он лежал в доме, построенном еще в шестнадцатом веке и примыкавшем к
собору. Комната напоминала келью аскета и была так пропитана запахом
старины, что его не мог заглушить даже сентябрьский ветерок, врывавшийся
сквозь стрельчатые окна. На подоконнике в старинной вазе стояло несколько
цинний - единственное красочное пятно в комнате. Сиделка заметила,
что умирающий, открывая глаза, всякий раз смотрел на цветы. Около
шести часов ему доложили, что вся семья его покойного старшего брата уже
прибыла.
- Вот как? Позаботьтесь, чтобы их устроили поудобнее. А Эдриена попросите
ко мне.
Когда, час спустя, он снова открыл глаза, перед ним, в ногах постели,
сидел его племянник Эдриен. Некоторое время епископ пристально и с несколько
неожиданным удивлением смотрел на его увенчанную седой шевелюрой
голову, словно племянник, чье худое, смуглое, с тонкими чертами лицо было
изборождено глубокими морщинами, оказался старше, чем он ожидал. Затем,
приподняв брови, с той же чуть иронической ноткой в слабеющем голосе
заговорил:
- Как мило с твоей стороны, дорогой Эдриен, что ты приехал. Сядь-ка
поближе. Вот так. Сил у меня мало, но те, что остались, я хотел бы употребить
тебе на пользу, хотя ты, может быть, и предположишь противное.
Придется сразу сказать тебе все или уж ничего не говорить. Ты - не духовное
лицо. Поэтому то, что я обязан сказать, скажу словами светского
человека - каким я и сам был когда-то, может быть - всегда. До меня дошли
слухи, что у тебя есть, как бы это выразиться, привязанность. Ты увлечен
женщиной, на которой не можешь жениться. Так ли это?
Доброе морщинистое лицо племянника стало трогательно озабоченным.
- Так, дядя Катберт. Сожалею, если это огорчает вас.
- Чувство взаимное?
Племянник пожал плечами.
- Дорогой Эдриен, теперь, конечно, не так смотрят на вещи, как в годы
моей юности, но брак все еще остается святыней. Впрочем, это дело твоей
совести. Речь идет о другом. Дай-ка мне воды.
Глотнув из поданного племянником стакана, епископ продолжал все более
слабеющим голосом:
- С тех пор как умер твой отец, я был всем вам в какой-то мере in
loco parentis [1] и, смею надеяться, главным хранителем традиций, священных
для тех, кто носит наше имя - древнее и славное имя, должен я
сказать. Известное наследственное чувство долга - это все, что осталось
теперь у старинных родов. То, что можно извинить в юноше, непростительно
в зрелом человеке, тем более когда он занимает такое положение, как ты.
Мне было бы горько расстаться с жизнью, зная, что пресса не сегодня-завтра
начнет трепать наше имя, что оно станет предметом пересудов.
Прости за вмешательство в твою личную жизнь. Мне пора попрощаться с вами.
Передай всем мое благословение. Боюсь, что оно немногого стоит.
Звать никого не надо, - так легче. Прощай, милый Эдриен, прощай!
Голос упал до шепота. Говоривший закрыл глаза. Эдриен постоял еще с
минуту, глядя на заострившееся восковое лицо; потом, высокий, чуть ссутуленный,
на цыпочках подошел к двери, открыл ее и вышел.
Вернулась сиделка. Губы епископа шевелились, брови вздрагивали, но
заговорил он только раз:
- Буду признателен, если вы присмотрите, чтобы голова не свалилась
набок и рот был закрыт... Простите, что вхожу в такие подробности. Не
хочется удручать близких моим видом...
Эдриен прошел в длинную комнату с панелями, где собралась вся семья:
- Отходит. Он посылает всем свое благословение.
Сэр Конуэй откашлялся. Хилери пожал Эдриену руку, Лайонел отошел к
окну. Эмили Монт вынула крохотный платочек и вложила свободную руку в
руку сэра Лоренса. Одна Уилмет спросила:
- Как он выглядит, Эдриен?
- Как мертвый воин на щите.
Сэр Конуэй снова откашлялся.
- Славный старик! - мягко заметил сэр Лоренс.
- О да! - сказал Эдриен.
Никто не двинулся с места. Всем было не по себе, как всегда бывает в
доме, который посетила смерть. Подали чай, но, словно по молчаливому
уговору, никто не притронулся к нему. Внезапно зазвонил колокольчик. Семеро
собравшихся в гостиной людей подняли головы. Взгляды их скрестились
в какой-то точке пространства, пытаясь увидеть нечто такое, что одновременно
и находилось там и не существовало.
С порога донеслись слова:
- Если вам угодно взглянуть, прошу войти.
Первым, как старший, за капелланом епископа двинулся сэр Конуэй; остальные
последовали за ним.
На узкой кровати, стоявшей у стены, как раз напротив стрельчатых
окон, вытянулась белая прямая фигура епископа. Смерть преисполнила весь
его облик новым достоинством. Он сумел скончаться еще изысканней и сдержанней,
чем жил. Никто из присутствующих, даже восьмой из них - капеллан
покойного, не знал, верил ли Катберт Портминстерский во чтонибудь, кроме
обязанности блюсти это внешнее, мирское достоинство служителя церкви -
обязанности, которой он так ревностно служил. Близкие смотрели на него,
испытывая все те противоречивые чувства, которые смерть пробуждает у людей
разного душевного склада. Общим было только одно чувство - эстетическое
восхищение зрелищем столь незабываемо достойной кончины.
Конуэй - генерал сэр Конуэй Черрел - не раз видел смерть. Он стоял,
сложив руки, как когда-то стоял в Сендхерсте по команде "вольно". Лицо у
него было слишком худое и аскетическое для солдата: темные впалые щеки,
обтягивающие широкие скулы и переходящие в твердый подбородок; решительный
взгляд темных глаз; тонкие губы и нос; подстриженные темные усики
с проседью. Оно было, пожалуй, самым спокойным из всех восьми; лицо
высокого Эдриена, который стоял рядом с генералом, - самым взволнованным.
Сэр Лоренс Монт держал под руку Эмили, свою жену. Его худое подергивающееся
лицо, казалось, говорило: "Не плачь, дорогая: зрелище на редкость
красивое".
Лица Хилери и Лайонела, стоявших бок о бок с Уилмет, - одно изборожденное,
другое гладкое, хотя оба в равной мере длинные, худощавые и волевые,
- выражали что-то вроде участливого недоверия, словно и тот и
другой ожидали, что покойник вот-вот откроет глаза. На щеках Уилмет, высокой
худой женщины, горел густой румянец, рот был сжат. Капеллан, потупившись,
шевелил губами, словно творя про себя молитву.
Так они простояли минут пять, затем со вздохом, вырвавшимся почти одновременно,
направились к дверям и разошлись по отведенным им комнатам.
За обедом они сошлись опять. Все - и мысли, и слова - снова стало
обычным, повседневным. Конечно, дядя Катберт возглавлял их род, но ником
...Поділитися у соцмережах
