Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...и. Мужчины довольствуются телом.
- Меня больше интересует ваша теория трюизмов, мистер Блэйд.
- Вторая теория не по зубам? А? Попал в точку? Плечо немножко поверните.
Нет, влево... Так ведь это тоже трюизм, что женщине вечно нужна
чья-то душа, - только люди об этом забыли. Вот хоть Сикстинская мадонна!
У младенца своя душа, а мадонна парит над душой младенца. Тем и хороша
картина, помимо линий и красок. Она утверждает великий трюизм; но его
уже никто не видит. Вернее, никто из профессионалов - у них ум "за разум
зашел.
- Какой же трюизм вы собираетесь утвердить в моем портрете?
- А вы не беспокойтесь, - сказал рафаэлит. - Какойнибудь да окажется,
когда будет готово, хотя, пока я работаю, я и сам не знаю, какой именно.
Темперамент не скроешь. Хотите отдохнуть?
- Ужасно. Какой трюизм вы воплотили в портрете жены моего кузена?
- Мама родная! - сказал рафаэлит. - Ну и допрос!
- Ведь вы не сделали для нее исключения? Какой-нибудь трюизм да есть?
- Во всяком случае, что нужно, я передал. Она не на - стоящая американка.
- То есть как?
- Какие-нибудь предки другие - может быть, ирландцы или бретонцы. И
на русалку похожа.
- Она, кажется, росла где-то в глуши, - сухо сказала Флер.
Рафаэлит поглядел на нее.
- Не нравится вам эта леди?
- Нравится, конечно, но вы разве не замечали, что живописные люди
обычно скучны? А мой кузен - какой будет его трюизм?
- Совесть, - сказал рафаэлит. - Этот молодой человек далеко пойдет по
пути праведному. Он не спокоен.
Резкое движение встряхнуло все бубенчики на костюме Флер.
- Какое страшное пророчество! Ну, будем продолжать?
IV
РАЗГОВОР В АВТОМОБИЛЕ
И еще один день Флер терпела; потом после утреннего сеанса забыла в
ателье сумочку. Она заехала за ней в тот же день, попозже. Джон еще не
ушел. Он только что кончил позировать и стоял, потягиваясь и зевая.
- Еще разок, Джон! Я каждое утро жалею, что у меня не твой рот. Мистер
Блэйд, я забыла здесь сумочку; в ней у меня чековая книжка, она мне
сегодня понадобится в Доркинге. Кстати, завтра я, вероятно, на полчаса
опоздаю. Ты знал, Джон, что мы с тобой товарищи по несчастью? Мы будто в
прятки играли. Как дела? Я слышала, Энн простужена. Передай, что я очень
ей сочувствую. Как подвигается портрет? Можно взглянуть одним глазком,
мистер Блэйд, мне интересно, выявляется ли трюизм? О! Будет замечательно!
Я уже вижу линию.
- Да ну? - сказал рафаэлит. - А я нет.
- Вот моя несчастная сумочка. Если ты кончил, Джон, могу подвезти тебя
до Доркинга; там попадешь на более ранний поезд. Поедем, повеселишь
меня дорогой. Я так давно тебя не видела!
На Хэммерсмитском мосту к Флер вернулось самообладание, которого
внешне она и не теряла. Ока легко болтала на легкие темы, давая Джону
время привыкнуть к ее близости.
- Я езжу туда каждый день к вечеру, делаю там, что нужно, а рано утром
возвращаюсь в город. Так что до Доркинга я всегда могу тебя довезти.
Почему бы нам не видеться изредка? Мы же друзья, Джон?
- Наши встречи не особенно-то способствуют счастью, Флер.
- Милый мой, что такое счастье? Если можно без вреда наполнить свою
жизнь, почему не делать этого?
- Без вреда?
- Рафаэлит считает, что у тебя жуткая совесть, Джон.
- Рафаэлит нахал.
- Да, но умный нахал. Ты и правда изменился, у тебя раньше не было
этой морщинки между глазами, и челюсть стала очень уж мощная. Послушай,
Джон, милый, будь мне другом, как говорится, и давай больше ни о чем не
думать... Всегда с удовольствием проезжаю Уимблдонский луг - за него еще
не взялись. Ты купил эту ферму?
- Почти.
- Хочешь, поедем через Робин-Хилл? Посмотрим на него сквозь деревья.
Может, вдохновишься, напишешь поэму.
- Никогда больше не буду писать стихов. С этим покончено.
- Глупости, Джон. Тебя только нужно расшевелить.
Правда, я хорошо веду машину? Ведь я только месяц как выучилась.
- Ты все хорошо делаешь, Флер.
- Говоришь, точно тебе это не нравится. Ты знаешь, что мы никогда с
тобой не танцевали до этого вечера в Нетлфолде? Доведется ли еще когда-нибудь
потанцевать?
- Вероятно, нет.
- Джон-оптимист! Ага, улыбнулся! Смотри-ка, церковь! Тебя тут крестили?
- Меня вообще не крестили.
- Ах да. Ведь это был период, когда к таким вещам относились серьезно.
Меня, кажется, два раза мучили - и в католическую веру, и в англиканскую.
Вот я и получилась не такая религиозная, как ты, Джон.
- Я? Я не религиозен.
- А по-моему, да. Во всяком случае, у тебя есть моральные устои.
- В самом деле?
- Джон, ты мне напоминаешь вывески на владениях американцев: "Стой. -
Гляди. - Берегись. - Не входи!" Ты, наверно, считаешь меня ужасно легкомысленной.
- Нет, Флер. Куда там! Ты имеешь понятие о прямой, соединяющей две
точки.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Ты знаешь, чего хочешь.
- Это тебе рафаэлит сообщил?
- Нет, он только подтвердил мою мысль.
- Ах, вот как? Не в меру болтлив этот молодой человек. Он развивал
тебе свою теорию, что женщине нужна чужая душа, а мужчина довольствуется
телом?
- Развивал.
- Он прав?
- Обидно с ним соглашаться, но, пожалуй, отчасти и прав.
- Ну, так я тебе скажу, что теперь есть сколько угодно женщин, которые
держат свою душу при себе и довольствуются чужими телами.
- Ты из их числа. Флер?
- Может быть, еще что спросишь? Вон Робин-Хилл! Источник песен и сказаний
о Форсайтах стоял среди деревьев, серый и важный; заходящее солнце
косо освещало фасад, зеленые шторы были еще спущены.
Джон вздохнул.
- Хорошо мне здесь жилось.
- Пока не явилась я и не испортила все.
- Нет, это кощунство.
Флер дотронулась до его плеча.
- Ужасно мило с твоей стороны, Джон, голубчик. Ты всегда был милый, и
я всегда буду любить тебя - совершенно невинно. Роща хороша. Гениальная
мысль, осенила бога - создать лиственницы.
- Да. Холли говорит, что дедушка больше всего любил здесь рощу.
- Старый Джолион - тот, который не женился на своей возлюбленной, потому
что у нее была чахотка?
- Этого я никогда не слышал. Но он - был чудесный старик, мои родители
его страшно любили.
- Я видела его карточки. Пожалуйста, не отрасти себе такого подбородка,
Джон. У всех Форсайтов они такие. Подбородка Джун я просто боюсь.
- Джун редкий человек.
- Ой, Джон, до чего ты благороден!
- Это плохо?
- Просто придает всему невероятную серьезность в мире, который того
не стоит. Нет, Лонгфелло можешь не цитировать. Ты, когда вернешься, скажешь
Энн, что ехал со мной?
- А почему бы нет?
- Я и так доставляю ей неприятности, правда? Можешь не отвечать,
Джон. Но, по-моему, это нехорошо с ее стороны. Мне так мало нужно, и
твоя позиция так надежна.
- Надежна? - Флер показалось, будто он прикусил это слово, и минуту
она была счастлива.
- Сейчас ты похож на львенка. У львят есть совесть?
Рафаэлиту будет над чем поработать. И все-таки мне думается, не такая
у тебя совесть, чтобы сказать Энн. Зачем ее расстраивать, если у нее
природная склонность ко всяким волнениям? - По молчанию, бывшему ей ответом,
она поняла, что сделала ошибку. На этот раз осечка, как говорят в
детективных романах.
И через Эпсом и Ледерхед они проехали молча.
- Ты все так же любишь Англию, Джон?
- Больше.
- Что и говорить - страна замечательная.
- Ни за что не применил бы к ней это слово - великая и прекрасная
страна.
- Майкл говорит, что ее душа - трава.
- Да, и если у меня будет ферма, я до этой души доберусь.
- Не могу вообразить тебя настоящим фермером.
- Ты, верно, вообще не можешь вообразить меня чемнибудь настоящим.
Дилетант!
- Не говори гадостей. Просто у тебя, по-моему, слишком тонкая организация
для фермера.
- Нет. Я хочу работать на земле - и буду.
- Это у тебя, наверно, атавизм, Джон. Первые Форсайты были фермерами.
Мой отец хочет свезти меня посмотреть, где они жили.
- Ты ухватилась за эту мысль?
- Я не сентиментальна; ты разве это не понял? Интересно, ты хоть
что-нибудь во мне понял? - И, склонившись над рулем, сказала тихо: - Ах,
почему мы должны разговаривать в таком тоне!
- Я говорил, что ничего не выйдет.
- Нет, Джон, изредка я должна тебя видеть. Это не страшно. Время от
времени я хочу и буду с тобой встречаться. Это мое право.
Слезы выступили у нее на глазах и медленно покатились по щекам. Джон
дотронулся до ее руки.
- Флер! Не надо!
- Теперь я тебя высажу в Норт-Доркинге, и ты как раз поспеешь на пять
сорок шесть. Вот мой дом. В следующий раз я тебе его непременно покажу.
Я стараюсь быть умницей, Джон; и ты должен мне помочь... Ну, вот и приехали!
До свидания, Джон, голубчик, и не расстраивай изза меня Энн, умоляю!
Жесткое рукопожатие, и он ушел. Флер повернула прочь от станции и
медленно поехала назад по дороге.
Она поставила машину в гараж и вошла в "Дом отдыха". Еще не кончилось
время летних отпусков, и там отдыхали семь молодых женщин, умучившихся
на службе у Петтера. Поплина и им подобных.
Они сидели за ужином, и до слуха Флер доносилось веселое жужжанье. У
этих девушек ничего нет, а у нее есть все, кроме того единственного, что
ей больше всего нужно. Прислушиваясь к их говору и смеху, она на минуту
устыдилась. Нет, она бы с ними не поменялась, а между тем ей казалось,
что без этой одной вещи и жить нельзя. И пока она обходила дом, расставляла
цветы, отдавала распоряжения на завтра, осматривала спальни, снизу
долетал смех, веселый и безудержный, и будто дразнил ее.
V
ОПЯТЬ РАЗГОВОР В АВТОМОБИЛЕ
Джон был не столь высокого мнения о себе, чтобы спокойно дать любить
себя одновременно двум хорошеньким и милым молодым женщинам. Из Пулборо,
где он теперь каждый день оставлял машину Вэлз, он поехал домой с печалью
в сердце и путаницей в мыслях. Его шесть свиданий с Флер, с тех
пор как он вернулся в Англию, шли по линии какого-то мучительного
crescendo [33]. Танцуя с ней, он понял ее состояние, но все еще не подозревал,
что она сознательно его преследует, а собственные его чувства
не становились ему яснее, сколько бы он ни копался у себя в сердце. Сказать
ли Энн о сегодняшней встрече? - Много раз тихо и мягко она давала
ему понять, что боится Флер. К чему множить ее страхи, когда на то нет
реальных оснований? Идея портрета принадлежит не ему, и только в течение
ближайших дней он может еще встретиться с Флер. После этого они будут
видаться два-три раза в год. "Не говори Энн, умоляю". Ну как после этого
сказать? Ведь должен же он в какой-то мере уважать желания Флер. Она не
по своей воле отказалась от него; не полюбила Майкла, как он полюбил
Энн. Он так ничего и не придумал, пока ехал в Уонсдон. Когда-то мать
сказала ему: "Никогда не лги, Джон, лицо тебя все равно выдаст". И теперь,
хоть он и не сказал Энн, ее глаза, всюду следовавшие за ним, заметили,
что он что-то от нее скрывает. Простуда ее вылилась в бронхит, так
что она еще не выходила из своей комнаты, и безделье плохо действовало
ей на нервы. Сейчас же после обеда Джон опять пошел наверх и стал ей читать
вслух. Он читал "Худшее в мире путешествие", а она лежала на боку,
подперев рукой лицо, и смотрела на него. Дым топящегося камина, запах
ароматических лекарств, монотонное гудение собственного голоса, повествующего
о похождениях яйца пингвина, - все усыпляло его, и наконец книга
выпала у него из рук.
- Поспи, Джон, ты устал.
Джон откинулся на стуле, но не уснул. Он твердо знал, что у этой девочки,
его жены, есть выдержка. Она умела молчать, когда ей было больно.
Наблюдая за ней, он видел: она поняла, что находится в опасности, и теперь
- так ему казалось - выжидала. Энн всегда знала, чего хочет. Ей
присуща была настойчивость, не усложненная, как у Флер, современными веяниями;
и решимость у нее была. Юные годы на родине, в Южной Каролине,
она прожила просто и самостоятельно; и, не в пример большинству американских
девушек, не слишком весело. Ее больно поразило, что не она была
его первой любовью и что его первая любовь до сих пор его любит: это он
знал. Она с самого начала не скрыла, что тревожится, но теперь, по-видимому,
заняла выжидательную позицию. И еще Джон не мог не знать, что,
несмотря на два года брака, она и теперь сильно в него влюблена. Он слышал,
что девушки-американки редко знают человека, за которого выходят
замуж, но порой ему казалось, что Энн знает его лучше, чем он сам. Если
так, что она знает? Что он такое? Он хочет с пользой прожить свою жизнь;
он хочет быть честным и добрым. Но, может, он все только хочет? Может,
он обманщик? Не то, чем она его считает? Мысли были душные и тяжелые,
как воздух в комнате. Что толку думать! Лучше и правда поспать! Он проснулся
со словами:
- Алло! Я храпел?
- Нет, но вздрагивал во сне, как собака.
Джон встал и подошел к окну.
- Мне что-то снилось. Хороший вечер. Лучшее время года - сентябрь,
если погода ясная.
- Да, я люблю осень. Твоя мама скоро приедет?
- Не раньше, чем мы устроимся. Она, по-моему, считает, что нам без
нее лучше.
- Маме всегда, наверно, кажется, что она de trop [34], когда на самом
деле этого нет.
- Лучше так, чем наоборот.
- Да. Не знаю, смогла бы я тоже так?
Джон обернулся. Она сидела в постели, смотрела прямо перед собой,
хмурилась. Он подошел и поцеловал ее.
- Не раскрывайся, родная! - и натянул одеяло.
Она откинулась на подушку, смотрела на него - и опять он спросил себя,
что она видит...
На следующий день Джун встретила его словами:
- Так Флер была здесь вчера и подвезла тебя? Я ей сегодня сказала
свое мнение на этот счет.
- Какое же мнение? - спросил Джон.
- Что нельзя начинать все снова-здорова. Она избалована, ей нельзя
доверять.
Он сердито повел глазами.
- Оставь, пожалуйста, Флер в покое.
- Я всегда всех оставляю в покое, - сказала Джун, - но я у себя дома
и должна была сказать, что думаю.
- Тогда мне лучше прекратить сеансы.
- Нет, Джон, не глупи. Сеансов прекращать нельзя ни тебе, ни ей. Харолд
вконец расстроится.
- А не его, Харолда!
Джун взяла его за отворот пиджака.
- Я совсем не то хотела сказать. Портреты получатся изумительные. Я
только хотела сказать, что вам не надо здесь встречаться.
- Ты сказала это Флер?
- Да.
Джон рассмеялся, и смех его прозвучал жестко.
- Мы не дети, Джун.
- Ты Энн сказал?
- Нет.
- Вот видишь!
- Что?
Лицо у него стало упрямое и злое.
- Ты очень похож на своего отца и деда, Джон, - они терпеть не могли,
когда им что-нибудь говорили.
- А ты?
- Если нужно, отчего же.
- Так вот, прошу тебя, не вмешивайся.
Щеки Джун залились румянцем, из глаз брызнули слезы; она смигнула их,
встряхнулась и холодно сказала:
- Я никогда не вмешиваюсь.
- Правда?
Она еще гуще порозовела и вдруг погладила его по рукаву. Это тронуло
Джона, он улыбнулся.
Весь сеанс он был не спокоен, а рафаэлит писал, и Джун входила и выходила,
и лицо ее то хмурилось, то тосковало. Он думал, как поступить,
если Флер опять за ним заедет. Но Флер не заехала, и он отправился домой
один. Следующий день был воскресенье, и он не приезжал в город; но в понедельник,
выходя от Джун после сеанса, он увидел, что автомобиль Флер
стоит у подъезда.
- Сегодня я уж тебе покажу мой дом. Вероятно, Джун с тобой говорила,
но я раскаявшаяся грешница, Джон. Полезай! - И Джон полез.
День был серый, ни освещение, ни обстановка не располагали к проявлению
чувств, и "раскаявшаяся грешница" играла свою роль превосходно. Ни
одно слово не выходило за пределы дружеской беседы. Она болтала об Америке,
ее языке, ее книгах. Джон утверждал, что Америка неумеренна в своих
ограничениях и в своем бунте против ограничений.
- Одним словом, - сказала Флер, - Америка молода.
- Да; но, насколько я понимаю, она с каждым днем молодеет.
- Мне Америка понравилась.
- О, мне так очень понравилась. А как выгодно я там продал мой фруктовый
сад!
- Странно, что ты вернулся, Джон. Ведь ты такой... старомодный.
- В чем?
- Ну хотя бы в вопросах пола - я, хоть убей, не смогла бы обсуждать
их с тобой.
- Ас другими можешь?
- О, почти со всеми. Ну, что ты хмуришься? Тебе нелегко пришлось бы в
Лондоне или, скажем, в Нью-Йорке.
- Ненавижу, когда без нужды болтают на эти темы, - сердито сказал
Джон. - Только французы понимают то, что связано с полом. Нельзя говорить
об этом так, как говорят здесь или в Америке; это слишком реальный
фактор.
Флер украдкой на него взглянула.
- Так оставим эту скользкую тему. Я даже не знаю, смогла ли бы я говорить
с тобой об искусстве.
- Ты видала статую Сент-Годенса в Вашингтоне?
- Да, но это для нас обеих.
- Ах так? - проворчал Джон. - Чего же нужно людям?
- Ты знаешь так же хорошо, как и я.
- То есть - чтобы было непонятно?
- Если хочешь! Главное, что искусство теперь только тема для разговора;
а о том, что каждому с первого взгляда понятно, не стоит и говорить
- значит, это не искусство.
- По-моему, это глупо.
- Возможно. Но так забавнее.
- Раз ты сама это сознаешь, что же тут для тебя забавного?
- Опять скользкая тема! Попробуем еще! Пари держу, что тебе не по
вкусу последние дамские моды.
- Почему? Вполне рациональная мода.
- Ого! Неужели на чем-то сошлись?
- Конечно, вы все были бы лучше без шляп. Голову мыть вам ведь теперь
несложно.
- О, не отнимай у нас шляпы. Джон! Что останется от нашего стоицизма?
Если бы нам не нужно было искать шляп, которые нам к лицу, жить стало бы
слишком легко.
- Но они вам не к лицу.
- Согласна, голубчик; но я лучше тебя знаю женскую натуру. Надо же
младенцу точить обо что-то зубки.
- Флер, ты слишком умна, чтобы жить в Лондоне.
- Мой милый мальчик, современная женщина нигде не живет. Она парит в
собственном эфире.
- Но иногда все же спускается на землю.
Флер ответила не сразу, потом взглянула на него.
- Да, Джон, иногда спускается на землю. - И взгляд ее словно опять
сказал: "Ах, почему мы должны разговаривать в таком тоне!"
Она показала ему дом так, чтобы у него создалось впечатление, будто
она считается с удобствами других. Даже ее мимолетные разговоры с отдыхающими
носили этот характер, Уходя, Джон чувствовал, как у него покалывает
ладонь, и думал: "Ей нравится представляться легкомысленной, но в
душе..." Всю дорогу домой он видел Сэссекс как в тумане, вспоминая, как
улыбались ему ее ясные глаза, как смешно дрогнули ее губы, когда она
сказала: "До свидания, мой хороший!" Как знать, может быть, она того и
добивалась?
Холли выехала встретить его в наемном автомобиле.
- Очень обидно, Джон, Вэл забрал машину. Он завтра не сможет отвезти
тебя в город и привезти, как обещал. Пришлось поехать сегодня. А если он
кончит свои дела в Лондоне, то в среду прямо проедет в Ньюмаркет. Случилась
очень неприятная вещь. Старый товарищ по университету подделал его
подпись на стофунтовом чеке, а Вэл ему оказал не одну услугу.
- Причина уважительная, - сказал Джон. - Что же он думает предпринять?
- Еще сам не знает, но он уже третий раз делает Вэлу гадость.
- А вы вполне уверены?
- В банке описали его наружность - точь-в-точь сходится, Он, очевидно,
думает, что Вал все стерпит. Но дальше так невозможно.
- Я думаю!
- Да, мой милый, но что делать? Подать в суд на старого товарища? У
Вэла странное чувство, что он сам только случайно не свихнулся.
Джон опешил. Если человек не свихнулся - это случайность?
- Был этот тип на войне? - спросил он.
- Вряд ли. По всему видно, человек он никудышный.
Я как-то видела его - вконец развинченный, самодовольный.
- Серьезная неприятность для Вэла, - сказал Джон.
- Он хочет посоветоваться со своим дядей, отцом Флер.
Кстати, ты за последнее время видел Флер?
- Да. Сегодня видел. Она довезла меня до Доркинга и показала мне свой
дом.
От взгляда его не ускользнуло выражение лица Холли: тень раздумья,
легшая между бровями.
- Мне что, нельзя с ней видеться? - сказал он резко.
- Только тебе об этом судить, милый.
Джон не ответил, но как только увидел Энн, рассказал ей. Ни лицо ее,
ни голос не дрогнули, она спросила только, как поживает Флер и как ему
понравился дом. В эту ночь, когда она, казалось, уснула, он лежал без
сна, снедаемый сомнениями. Так если человек не свихнулся - это случайность,
да?
VI
СОМСА ОСЕНЯЮТ ГЕНИАЛЬНЫЕ МЫСЛИ
Первое, что Сомс спросил племянника, встретившись с ним на
Грин-стрит, было:
- Как он мог вообще достать чек? У тебя чековые книжки где попало валяются?
- Боюсь, что так, дядя Сомс, особенно в деревне.
- Гм, - сказал Сомс, - тогда поделом тебе. А твоя подпись?
- Он написал мне из Брайтона, спрашивая, когда можно со мной повидаться.
- Нужно было, чтобы ответ подписала твоя жена.
Вэл застонал:
- Не думал же я, что он пойдет на подделку.
- Раз дошел до такого, на что угодно пойдет. Когда ты отказал ему,
он, вероятно, все-таки приехал из Брайтона?
- Да; только меня не было дома.
- Ну конечно; и он стянул бланк. Что ж, если хочешь задержать его,
подавай в суд. Получит три года.
- Это убьет его, - сказал Вэл, - на что он похож!
- Еще, может, наоборот - поправится. Он когда-нибудь сидел в тюрьме?
- Насколько мне известно - нет.
- Гм!
За этой глубокомысленной репликой последовало молчание.
- Не могу я подавать в суд, - заговорил вдруг Вэл, - старый товарищ!
Конечно, господь уберег и все такое, а ведь не так трудно скатиться по
этой дорожке.
Сомс уставился на него.
- Да, - сказал он, - тебе, полагаю, было бы нетрудно. Твой отец вечно
попадал во всякие истории.
Вэл нахмурился. Ему сразу вспомнился вечер в "Пандемониуме", когда
он, в компании с другим товарищем, видел своего отца пьяным.
- Но, так или иначе, - сказал он, - надо что-то сделать, чтобы это не
повторилось. Не выгляди он таким дохлым, можно бы просто вздуть его.
Сомс покачал головой.
- Оскорбление действием, к тому же его, вероятно, уже нет в Англии.
- Нет, я по пути сюда справился в его клубе - он в городе.
- Ты его видел?
- Нет, я хотел сначала повидать вас.
Невольно польщенный. Сомс иронически заметил:
- Может быть, у него есть, как говорится, другое, лучшее "я"?
- Честное слово, дядя Сомс, это гениальная мысль!
Сомс покачал головой.
- Впрочем, по лицу этого не скажешь.
- Не знаю, - сказал Вэл, - он как-никак из хорошей семьи,
- Это сейчас ничего не значит. А кстати, пока я не забыл: помнишь ты
этого молодого человека, Баттерфилда, в связи с элдерсоновским скандалом?
Нет, конечно, не помнишь. Так вот, я хочу взять его из издательства,
где он работает, и поставить под начало старого Грэдмена, чтобы
он ознакомился с делами по управлению имуществом твоей матери и других
членов нашей семьи. Старый Грэдмен тянет из последних, и этот человек
сможет со временем сменить его - работа постоянная, и получать будет
больше, чем теперь Я могу на него положиться, а это, по нашим временам,
важно. Я хотел, чтобы ты знал об этом.
- Тоже гениальная мысль, дядя Сомс. Но вернемся к первой: вы могли бы
повидать Стэйнфорда и выяснить это дело?
- Почему именно я должен этим заниматься?
- Ваш авторитет не сравнить с моим.
- Гм! Как посмотришь, всегда неприятные дела достаются мне. Но, пожалуй,
и правда лучше мне с ним поговорить, чем тебе.
Вэл широко улыбнулся.
- Я вздохну свободнее, если вы за это возьметесь.
- А я нет, - сказал Сомс. - Надо полагать, кассир в банке не напутал?
- Кто спутает Стэйнфорда с другим?
- Никто, - сказал Сомс. - Итак, если ты не хочешь подавать в суд,
предоставь это дело мне.
Вэл ушел, а он задумался. Вот он до сих пор держит в руках дела всей
семьи; интересно, что они будут делать, когда его не станет. Этот Баттерфилд,
может, и гениальная мысль, но как знать, - впрочем, он ему необычайно
предан, глаза у него, как у собаки! Надо заняться этим теперь
же, пока старый Грэдмен не свалился. И нужно подарить старому Грэдмену
какую-нибудь серебряную вещь, именную, пока он еще в состоянии оценить
ее; а то обычно такие подарки получают, когда умрут или успеют выжить из
ума. И еще: Баттерфилд знаком с Майклом - а значит, внимательно отнесется
к делам Флер. Но как же быть с этим проклятым Стэйнфордом? Как
взяться за это дело? Лучше попробовать пригласить его сюда, чем идти к
нему в клуб. Раз у него хватило наглости остаться в Англии после такого
бессовестного поступка, значит хватит наглости прийти и сюда - посмотреть,
нельзя ли еще что сорвать. И Сомс, кисло улыбаясь, пошел к телефону.
- Мистер Стэйнфорд в клубе? Попросите его зайти на Грин-стрит, к мистеру
Форсайту.
Убедившись, что в комнате нет ни одной ценной безделушки, он уселся в
столовой и вызвал Смизер.
- Я жду этого мистера Стэйнфорда, Смизер. Если я позвоню, пока он будет
здесь, бегите на улицу и зовите полисмена. - И добавил, заметив выражение
ее лица: - Может быть, ничего и не случится, но как знать.
- Опасности нет, мистер Сомс?
- Ну разумеется, Смизер. Просто я могу найти нужным, чтобы его арестовали.
- Вы думаете, он опять что-нибудь унесет, сэр?
Сомс улыбнулся и движением руки указал, что все прибрано.
- Скорее всего он и не придет, а если придет, проводите его сюда.
Когда Смизер вышла, он уселся против часов - голландской работы, и
такие тяжелые, что унести их невозможно; их "откопал" в свое время
Джемс, они звонили каждые четверть часа, а на циферблате были луна и
звезды. Теперь, перед третьей встречей. Сомс уже не так бодрился; два
раза этот тип сумел выпутаться и, поскольку Вэл не хочет обращаться в
суд, выпутается, очевидно, и в третий. И все же было что-то притягательное
в перспективе сразиться с этим "пропащим" и что-то в самом человеке,
заставлявшее воспринимать его чуть ли не в романтическом плане.
Словно в образе этого томного мошенника еще раз явились ему излюбленный
лозунг времен его молодости "скрывать всякое чувство" и вся светскость,
присущая дому на Парк-Лейн с легкой руки его матери Эмили. И, наверно,
этот тип не явится!
- Мистер Стэйнфорд, сэр.
Когда Смизер, вся кр
...Поділитися у соцмережах
