Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...менен! Кто его знает, может быть, в "состав" его входит что-нибудь
абсолютное, а не относительное, а абсолютное всегда смущало, почти пугало
Флер. Но недаром она шесть лет тянула лямку светской жизни - она умела
быстро приспособиться к новой роли. Она заговорила спокойнее, стала
даже растягивать слова. В глазах пропал огонь и появилась усмешка. Какого
мнения Джон о воспитании мальчиков - ведь не успеешь оглянуться, у
него и свой будет? Ей самой было больно от этих слов, и, произнося их,
она старалась прочесть что-нибудь на его лице. Но оно ничего ей не сказало.
- Кита мы записали в Уинчестер. Ты веришь в классическое образование,
Джон? Или считаешь, что эти школы устарели?
- Именно. И это не плохо.
- То есть?
- Туда бы я и отдал своего сына.
- Понимаю, - сказала Флер. - Знаешь, Джон, ты и правда изменился.
По-моему, шесть лет назад ты бы этого не сказал.
- Возможно. Живя вдали от Англии, начинаешь верить в искусственные
преграды. Нельзя давать идеям носиться в пустом пространстве. В Англии
их сдерживают, в этом и есть ее прелесть.
- До идей мне нет дела, - сказала Флер, - но глупость я не люблю.
Классические школы...
- Да нет же, уверяю тебя. Кой-какие свойства они, конечно, губят, но
это к лучшему.
Флер наклонилась вперед и сказала лукаво:
- Ты, кажется, стал моралистом, мой милый?
Джон сердито ответил:
- Да нет, ничего особенного!
- Помнишь нашу прогулку вдоль реки?
- Я уже говорил тебе - я все помню.
Флер едва не прижала руку к сердцу, которое вдруг подскочило.
- Мы чуть не поссорились тогда, потому что я сказала, что ненавижу
людей за их тупую жестокость и желаю им свариться в собственном соку.
- Да, а я сказал, что мне жаль их. Ну и что же?
- Сдерживать себя глупо, - сказала Флер и сейчас же добавила: - Потому
я и против классических школ. Там сдержанности учат.
- В светской жизни она может пригодиться, Флер, - и в глазах его
мелькнула веселая искорка.
Флер прикусила губу. Ну ничего! Но она заставит его пожалеть об этих
словах; и его раскаяние даст ей в руки хороший козырь.
- Я отлично знаю, что я выскочка, - сказала она, - меня во всеуслышание
так назвали.
- Что?
- Ну да; был даже процесс по этому поводу.
- Кто посмел?..
- О дорогой мой, это дела давно минувшие. Но ты же не мог не знать -
Фрэнсис Уилмот, наверно...
Джон в ужасе отшатнулся.
- Флер, не могла же ты подумать, что я...
- Ну конечно. Почему бы нет?
И правда, козырь! Джон схватил ее за руку.
- Флер, скажи, что ты не думаешь, что я нарочно...
Флер пожала плечами.
- Мой милый, ты слишком долго жил среди дикарей.
Мы тут каждый день колем друг друга насмерть, и хоть бы что.
Он выпустил ее руку, и она взглянула на него из-под опущенных век.
- Я пошутила, Джон. Дикарей иногда не вредно подразнить. Parlons
d'autre chore [27]. Присмотрел ты себе место, где хозяйничать?
- Почти.
- Где?
- Около четырех миль от Уонсдона, на южной стороне холмов, ферма
Грин-Хилл. Есть фрукты - несколько теплиц - и клочок пахотной земли.
- Так это, должно быть, недалеко оттуда, куда я повезу Кита, - на море,
и только в пяти милях от Уонсдона. Нет, Джон, не пугайся. Мы пробудем
там не больше трех недель.
- Пугаться? Напротив, я очень рад. Мы к тебе приедем. На Гудвудских
скачках мы все равно встретимся.
- Я все думала... - Флер замолчала и украдкой взглянула на него. -
Ведь можем мы быть просто друзьями, правда?
Не поднимая головы, Джон ответил:
- Надеюсь.
Прояснись его лицо, прозвучи его голос искренне - как по-иному, насколько
спокойнее билось бы ее сердце!
- Значит, все в порядке, - сказала она тихо. - Я с самого Аскота хотела
сказать тебе это. Так оно и есть, так и будет; что-либо другое было
бы глупо, правда? Век романтики миновал.
- Гм!
- Что ты хочешь выразить этим мало приятным звуком?
- Я считаю совершенно лишним рассуждать о том, что один век такой,
другой - этакий. Человеческие чувства все равно не меняются.
- Ты в этом уверен? Такая жизнь, какую ведем мы, влияет на них. Ничто
в мире не стоит дороже одной-двух пролитых слез, Джон. Это мне теперь
ясно. Но я и забыла - ты ненавидишь цинизм. Расскажи мне про Энн. Ей еще
не разонравилась Англия?
- Напротив. Она, видишь ли, чистая южанка, а Юг еще не стал современным,
то есть, во всяком случае, в какой-то своей части. Больше всего ей
нравится здесь трава, птицы и деревни. Она совсем не скучает по родине.
И, конечно, увлечена верховой ездой.
- И английский язык она, вероятно, быстро усваивает?
В ответ на его удивленный взгляд лицо ее приняло самое невинное выражение.
- Мне хотелось бы, чтобы ты полюбила ее, - сказал он серьезно.
- О, так, без сомнения, и будет, когда я узнаю ее поближе.
Но в сердце ее поднялась волна жгучего презрения. Что она такое, по
его мнению? Полюбить ее! Женщину, которую он обнимает, которая будет матерью
его детей. Полюбить! И она заговорила о красотах Бокс-Хилла. Весь
остаток пути до Пулборо, где Джон вышел, она была осторожна как кошка,
говорила легким дружеским тоном, глядела ясными, невинными глазами и
почти не дрогнула, прощаясь:
- Итак, au revoir в Гудвуде, если не раньше. Забавная все-таки получилась
встреча!
Но по пути в гостиницу, проезжая в станционном экипаже сквозь пропахший
устрицами туман, она крепко сжала губы, и глаза ее под нахмуренными
бровями были влажны.
IX
А ДЖОН!..
А Джон, которому предстояло пройти пешком пять с лишним миль, пустился
в путь, и в ушах его, отбивая такт, звучала старая английская песня:
Как счастлив мог бы я быть с любой,
Когда б не мешала другая!
Вот до чего он запутался, непреднамеренно, просто следуя порывам своей
честной натуры. Флер его первая любовь, Энн - вторая. Но Энн его жена,
а Флер - замужем за другим. Мужчина не может быть влюблен одновременно
в двух женщин; напрашивался вывод, что он не влюблен ни в ту, ни в
другую. Откуда же тогда эти странные ощущения в его крови? Или то, что
говорят, неверно? Французское или староанглийское разрешение вопроса не
пришло ему в голову. Он женат на Энн, он любит Энн, она прелесть! Вот и
все. Почему же тогда, шагая по траве вдоль дороги, он думал почти исключительно
о Флер? Какой бы ни представлялась она циничной, или непосредственной,
или просто милой, она ввела его в заблуждение не больше,
чем в душе того хотела. Он знал, что у нее сохранилось к нему прежнее
чувство, знал и то, что сохранилось и его чувств к ней или хотя бы какая-то
доля его. Но ведь он любит и другую женщину. Джон был не глупее
других мужчин и не больше их обманывал себя. Как и многие мужчины до него,
он решил не закрывать глаза на факты и делать то, что считает правильным,
- или, вернее, не делать того, что считает неправильным. Что
именно неправильно, в этом он тоже не сомневался. Его беда была проще:
он владел своими мыслями и чувствами ничуть не лучше, чем любой мужчина.
В конце концов не его вина, что когда-то он безраздельно любил Флер или
что она безраздельно любила его; и не его вина, что он любит свою родину
и устал жить вдали от нее.
Не его вина, что он полюбил снова и женился на той, которую полюбил.
И не его, казалось бы, вина, что вид, и голос, и аромат, и близость Флер
пробудили в нем что-то от прежнего чувства. И все же такая двойственность
претила ему, и он шел, то ускоряя, то замедляя шаг, а солнце двигалось
по небу и пригревало ему затылок, который после солнечного удара
в Гренаде навсегда остался чувствительным. Раз он постоял, прислонившись
к изгороди. Он еще не так давно вернулся в Англию, чтобы оставаться равнодушным
к ее красоте в такой дивный день. Он часто останавливался и
прислонялся к какой-нибудь изгороди и вообще, как говорил Вэл, спал наяву.
Подошел уже первый день матча между Итоном и Хэрроу [28], которого
никогда в свое время не пропускал его отец, но сенокос только что кончился,
и в воздухе еще стоял запах сена. К югу перед ним растянулись
холмы, освещенные по северным склонам. Под деревьями, у самой изгороди,
стояли, медленно помахивая хвостами, рыжие сэссекские коровы. Вдали на
склонах тоже пасся скот. Покой окутал землю. Под косыми лучами солнца
хлеб на ближнем поле отливал неземными оттенками - не то зеленью, не то
золотом. И среди мирной красоты вечера Джон остро почувствовал разрушительную
силу любви - чувства до того сладкого, тревожного и захватывающего,
что оно отнимает у природы и краски и покой, а жертвы его отравляют
жизнь окружающим и сами ни на что не годны. Работать - и созерцать
природу во всех ее образах! Почему он не может уйти от женщин? Почему,
как в анекдоте, который рассказывала Холли, где бедную девушку пришло
проводить на вокзал все ее семейство, - почему он не может уехать и сказать:
"Слава тебе господи, с этим добром я разделался!"
Кусали мошки, и он пошел дальше. Рассказать Энн, что он ехал с Флер?
Умолчать об этом - значило бы подчеркнуть значение этой встречи; но
рассказывать почему-то не хотелось. И тут он набрел на Энн; она сидела
на заборе, без шляпы, засунув руки в карманы джемпера, очень прямая и
гибкая.
- Помоги мне слезть, Джон!
Он помог и не сразу выпустил ее. И сейчас же сказал:
- Угадай, с кем я ехал в поезде? С Флер Монт. Мы встретились на вокзале.
Она на будущей неделе привезет сынишку в Лоринг, чтобы подправить
его.
- О, как жаль!
- Почему?
- Потому что я люблю тебя, Джон. - Она вздернула подбородок, и теперь
ее прямой точеный носик казался совсем тупым.
- Не понимаю... - начал Джон.
- Другая женщина, Джон. Я еще в Аскоте заметила...
Наверно, я старомодна, Джон.
- Это ничего, я тоже.
Глаза ее, не до конца укрощенные американской цивилизацией, обратились
на него, и она взяла его под руку.
- У Рондавеля пропал аппетит. Гринуотер очень расстроен. А я никак не
усвою английское произношение, а очень хочу. Я теперь англичанка и по
закону и по происхождению, французского только и есть, что одна прабабка.
Если у нас будут дети, они будут англичане, и жить мы будем в Англии.
Ты окончательно решил купить ферму Грин-Хилл?
- Да, и теперь уж возьмусь за дело серьезно. Два раза играл в игрушки,
довольно с меня.
- Разве в Северной Каролине ты играл?
- Не совсем. Но теперь другое дело; там это было не так важно. Что
такое в конце концов персики? А здесь вопрос серьезный. Я намерен наживать
деньги.
- Чудно! - сказала Энн. - Но я никак не ожидала, что ты это скажешь.
- Прибыль - единственный критерий. Буду разводить помидоры, лук,
спаржу и маслины; из пахотной земли выжму все, что можно, и, если смогу,
еще прикуплю.
- Джон! Сколько энергии! - И она схватила его за подбородок.
- Ладно, ладно, - свирепо сказал Джон. - Вот посмотришь, шучу я или
нет.
- А дом ты предоставишь мне? Я так чудесно все устрою!
- Идет.
- Так поцелуй меня.
Полуоткрыв губы, она смотрела ему в глаза чуть косящим взглядом, придававшим
ее глазам их особую манящую прелесть, и он подумал: "Все очень
просто. То, другое, - нелепость! Иначе и быть не может!" Он поцеловал ее
в лоб и в губы, но и тут, казалось, видел, как дрогнула Флер, прощаясь с
ним, слышал ее слова: "A! А забавная все-таки получилась встреча!"
- Зайдем посмотреть Рондавеля, - сказал он.
Когда они вошли в конюшню, серый жеребенок стоял у дальней стены
стойла и вяло разглядывал морковку, которую протягивал ему Гринуотер.
- Никуда не годится! - через плечо бросил им тренер. - Не быть ему в
Гудвуде. Заболел жеребенок.
Как это Флер сказала: "Аи геусиг в Гудвуае, если не раньше!"
- Может, у него просто голова болит, Гринуотер? - сказала Энн.
- Нет, мэм, у него жар. Ну, да ничего, еще успеет взять приз в
Ньюмаркете [29].
Джон погладил жеребенка по ляжке.
- Эх ты, бедняга! Вот чудеса! На ощупь чувствуешь, что он не в порядке.
- Это всегда так, - сказал Гринуотер. - Но с чего бы? Во всей округе,
насколько я знаю, нет ни одной больной лошади. Самое капризное существо
на свете - лошадь! К Аскотским скачкам его не тренировали - взял да и
пришел первым. Теперь готовили его к Гудвуду - а он расклеился. Мястер
Дарти хочет, чтобы я дал ему какого-то южноафриканского снадобья, а я о
нем и не слышал.
- У них там лошади очень много болеют, - сказал Джон.
- Вот видите, - продолжал тренер, протягивая руку к ушам жеребенка, -
совсем невеселый! Много бы я дал, чтобы знать, с чего он захворал.
Джон и Энн ушли, а он остался стоять около унылого жеребенка, вытянув
вперед темное ястребиное лицо, словно стараясь разгадать ощущения своего
любимца.
В тот вечер Джон поднялся к себе, совершенно одурелый от взглядов Вала
на коммунизм, лейбористскую партию и личные свойства сына Голубки да
еще целой диссертации на тему о болезнях лошадей в Южной Африке. Он вошел
в полутемную спальню. У окна стояла белая фигура; при его приближении
она обернулась и бросилась ему на шею.
- Джон, только не разлюби меня!
- С чего бы?
- Ведь ты мужчина. А потом - верность теперь не в моде.
- Брось! - мягко сказал Джон. - Настолько же в моде, как и во всякое
другое время.
- Я рада, что мы не едем в Гудвуд. Я боюсь ее. Она такая умная.
- Флер?
- Конечно, ты был в нее влюблен, Джон, я это чувствую; лучше бы ты
сказал мне.
Джон облокотился на окно рядом с ней.
- Почему? - сказал он устало.
Она не ответила. Они стояли рядом в теплой тишине ночи, мотыльки задевали
их крыльями, крик ночной птицы прорезал молчание, да изредка было
слышно, как в конюшне переступает с ноги на ногу лошадь. Вдруг Энн протянула
вперед руку.
- Вот там - где-то - она не спит и хочет тебя. Нехорошо мне, Джон!
- Не расстраивай себя, родная!
- Но мне, право же, нехорошо, Джон.
Прижалась к нему, как ребенок, щекой к щеке, темный завиток щекотал
ему шею. И вдруг обернулась, отчаянно ища губами его губы.
- Люби меня!
Но когда она уснула, Джон еще долго лежал с открытыми глазами. В окно
прокрался лунный свет, и в комнату вошел призрак - призрак в костюме с
картины Гойи, кружился, придерживая руками широкое платье, манил глазами,
а губы словно шептали: "И меня! И меня!"
И, приподнявшись на локте, он решительно посмотрел на темную головку
на подушке. Нет! Ничего, кроме нее, нет - не должно быть - в этой комнате.
Только не уходить от действительности!
X
НЕПРИЯТНОСТИ
На следующий день, в понедельник, за завтраком Вэл сказал Холли:
Вот послушай-ка!
"Дорогой Дарти,
Я, кажется, могу оказать тебе услугу. У меня имеются кой-какие сведения
относительно твоего жеребенка от Голубки и вообще о твоей конюшне, и
стоят они гораздо больше, чем те пятьдесят фунтов, которые ты, я надеюсь,
согласишься мне за них заплатить. Думаешь ли ты приехать в город на
этой неделе? Если да, нельзя ли нам встретиться у Брюмеля? Или, если хочешь,
я могу прийти на Грин-стрит. Дело важное.
Искренне тебе преданный Обри Стэйнфорд".
- Опять этот человек!
- Не обращай внимания, Вэл!
- Ну, не знаю, - мрачно протянул Вэл. - Какая-то шайка что-то слишком
заинтересовалась этим жеребенком. Гринуотер волнуется. Я уж лучше постараюсь
выяснить, в чем тут дело.
- Так посоветуйся сначала с дядей. Он еще не уехал от твоей мамы.
Вэл скорчил гримасу.
- Да, - сказала Холли, - но от него ты узнаешь, что можно делать и
чего нельзя. Против таких людей не стоит действовать в одиночку.
- Ну ладно. Пари держу, что тут дело нечисто. Кто-то еще в Аскоте
знал о Рондавеле.
Он поехал в Лондон утренним поездом и к завтраку был уже у матери.
Она и Аннет завтракали в гостях, но Сомс был дома и не слишком радушно
пожал ему руку.
- Этот молодой человек с женой все еще у вас?
- Да, - сказал Вэл.
- Что он, никогда не соберется чем-нибудь заняться? Узнав, что Джон
как раз собирается заняться делом, он проворчал:
- Сельское хозяйство? В Англии? Это еще зачем ему понадобилось?
Только швырять деньги на ветер. Лучше ехал бы обратно в Америку или еще
в какую новую страну. Почему бы ему не попробовать Южной Африки? Там его
сводный брат умер.
- Он больше не уедет из Англии, дядя Сомс, - по-видимому, проникся
нежной любовью к родине.
Сомс пожевал молча.
- Дилетанты все эти молодые Форсайты, - сказал он. - Сколько у него
годовых?
- Столько же, сколько у Холли и ее сводной сестры, - около двух тысяч,
пока жива его мать.
Сомс заглянул в рюмку и извлек из нее микроскопический кусочек пробки.
Его мать! Он слышал, что она опять в Париже. Она-то имеет теперь по
меньшей мере три тысячи годовых. Он помнил время, когда у нее не было
ничего, кроме несчастных пятидесяти фунтов в год, но оказалось, что и
этого было слишком много, - не они ли навели ее на мысль о самостоятельности?
Опять в Париже! Булонский лес, зеленая Ниобея, исходящая слезами,
- он хорошо ее помнил, - и сцена, которая произошла тогда между
ними...
- А ты зачем приехал в город?
- Вот, дядя Сомс.
Сомс укрепил на носу очки, которые совсем недавно начал надевать для
чтения, прочел письмо и вернул его племяннику.
- Видал я в свое время нахалов, но этот тип?
- Как вы мне советуете поступить?
- Брось письмо в корзину, забудь о нем.
Вэл покачал головой.
- Стэйнфорд как-то заезжал ко мне в Уонсдон. Я ничего ему не сказал;
но вы помните, что в Аскоте мы смогли получить только вчетверо, а ведь
это был первый дебют Рондавеля. А теперь, перед самым Гудвудом, жеребенок
заболел; что-то тут кроется.
- Так что же ты намерен делать?
- Я думал повидаться с ним, и может быть, вы бы не отказались присутствовать
при нашем разговоре, чтобы не дать мне свалять дурака.
- Это, пожалуй, не глупо. Такого беззастенчивого мерзавца, как этот,
мне еще не приходилось встречать.
- Чистокровный аристократ, дядя Сомс, порода сказывается.
- Гм, - буркнул Сомс. - Ну что же, пригласи его сюда, если уж непременно
хочешь с ним говорить, но сначала вынеси из комнаты все ценное и
скажи Смизер, пусть уберет зонты.
В то утро он проводил Флер и внука на взморье и скучал, особенно после
того, как, проводив их, посмотрел карту Сэссекса и обнаружил, что
Флер будет жить в двух шагах от Уонсдона и от этого молодого человека,
который теперь не выходил у него из головы, о чем бы он ни думал. Возможность
взять реванш с "этого мерзавца" Стэйнфорда сулила какое-то
развлечение. Как только посланный ушел, он пододвинул стул к окну, откуда
видна была улица. Про зонты он так и не сказал ничего - решил, что
это будет недостойно, - но сосчитал их. День был теплый, шел дождь, и в
открытое окно столовой с Грин-стрит струился влажный воздух, чуть отдающий
запахами кухни.
- Идет, - сказал он вдруг. - Экая томная фигура!
Вэл пересек комнату и стал за его стулом. Сомс заерзал на своем месте.
Этот тип и его племянник вместе учились - кто их знает, может быть,
у них есть и еще какие-нибудь общие пороки.
- Ого, - сказал Вэл вполголоса, - вид у него и правда больной.
На "томной фигуре" был тот же темный костюм и шляпа, в которых Сомс
видел его в первый раз; та же небрежная элегантность; поднятая бровь и
полузакрытые глаза по-прежнему излучали презрение на горькие складки в
углах рта. И ни с чем не сравнимое выражение обреченного, которому
только и осталось, что презирать всякое чувство, как и в тот раз, пробудили
в Сомсе крошечную искру жалости.
- Надо предложить ему выпить, - сказал он.
Вэл двинулся к буфету.
Раздался звонок, голоса в передней; потом появилась Смизер, красная,
запыхавшаяся, с виноватым лицом.
- Вы примете этого джентльмена, сэр, который унес сами знаете что,
сэр?
- Проведите его сюда, Смизер.
Вэл повернул к двери. Сомс остался сидеть.
"Томная фигура" появилась в дверях, кивнула Вэлу и подняла брови в
сторону Сомса. Тот сказал:
- Здравствуйте, мистер Стэйнфорд.
- Мистер Форсайт, если не ошибаюсь?
- Коньяку или виски, Стэйнфорд?
- Спасибо, коньяку.
- Давай покурим. Ты хотел меня видеть. Мистер Форсайт - мой дядя и
мой поверенный.
Сомс заметил, как Стэйнфорд улыбнулся, словно говоря: "Да ну? Вот
удивительные люди!" Он закурил предложенную сигару, и воцарилось молчание.
- Ну? - не выдержал Вэл.
- Очень сожалею, Дарти, что твой жеребенок от Голубки расклеился.
- А откуда это тебе известно?
- Вот именно. Но прежде чем я тебе это сообщу, будь добр дать мне
пятьдесят фунтов и обещание, что мое имя не будет упомянуто.
Сомс и Вэл остолбенели. Наконец Вэл сказал:
- А какая у меня гарантия, что твои сведения стоят пятьдесят фунтов
или хотя бы пять?
- О, что я знаю, что твой жеребенок болен.
Как ни мало был Сомс знаком с миром скачек, он все же понял силу этого
аргумента.
- Ты хочешь сказать, что знаешь, где моя конюшня протекает?
Стэйнфорд кивнул.
- В университете мы были друзьями, - сказал Вэл. - Чего ты ожидал бы
от меня, если бы я располагал такими же сведениями о твоей конюшне?
- Дорогой Дарти, величины несоизмеримые. Ты богат, я - нет.
Избитые фразы вертелись на языке у Сомса. Он проглотил их. Что толку
разговаривать с таким типом!
- Пятьдесят фунтов - большие деньги, - сказал Вэл. - Твои сведения
действительно ценны?
- Да, клянусь честью.
Сомс громко фыркнул.
- Если я куплю у тебя эту течь, - продолжал Вэл, - можешь ты гарантировать,
что она не обнаружится в Другом месте?
- Мало вероятия, чтобы у тебя в конюшне оказались две трубы с течью.
- Мне и в одну не верится.
- Одна-то есть.
Сомс увидел, как его племянник подошел к столу и стал отсчитывать
банковые билеты.
- Сначала скажи мне, что ты знаешь, и я заплачу тебе, если найду, что
твои сведения правдоподобны. Имя твое упомянуто не будет.
Сомс увидел, как томные брови поднялись.
- Я доверчивый человек, Дарти, не то что ты. Дай расчет конюху по фамилии
Синнет - вот где твоя конюшня протекает.
- Синнет? - сказал Вэл. - Мой лучший конюх! Чем ты можешь доказать?
Стэйнфорд извлек грязный листок почтовой бумаги и протянул его Вэлу.
Тот прочел вслух:
- "Серый жеребенок болен, все в порядке - в Гудвуде ему не быть". Все
в порядке? - повторил он. - Так, значит, он это подстроил?
Стэйнфорд пожал плечами.
- Можешь ты мне дать эту записку? - спросил Вэл.
- Если ты пообещаешь не показывать ему.
Вэл кивнул и взял записку.
- Ты знаешь его почерк? - спросил Сомс. - Очень это все подозрительно.
- Нет еще, - сказал Вэл и, к ужасу Сомса, положил в протянутую руку
пачку банкнот. Сомс ясно расслышал легкий вздох облегчения. Вэл вдруг
сказал:
- Ты с ним сговорился в тот день, когда заезжал ко мне?
Стэйнфорд чуть заметно улыбнулся, еще раз пожал плечами и повернул к
двери.
- До свидания, Дарти, - сказал он.
Сомс раскрыл рот. Так реванш окончен! Он ушел!
- Послушай, - сказал он. - Не выпускай же его! Это чудовищно!
- Ой, до чего смешно, - сказал вдруг Вал и захохотал. - Ой, до чего
смешно!
- Смешно, - проворчал Сомс. - Куда идет мир, не понимаю.
- Не горюйте, дядя Сомс. На пятьдесят фунтов он меня обчистил, но за
такое не жаль и заплатить. Синнет, мой лучший конюх!
Сомс все ворчал.
- Совратить твоего работника и тебя же заставить платить за это!
Дальше идти некуда!
- В том-то и прелесть, дядя Сомс. Ну, поеду домой я выгоню этого мошенника.
- Я бы, на твоем месте, не постеснялся сказать ему, откуда мне все
известно.
- Ну, не знаю. Ведь Стэйнфорд еле на ногах держится. Я не моралист,
но думается мне, что свое слово я сдержу.
Сомс помолчал, потом искоса взглянул на племянника.
- Делай как знаешь. Но не мешало бы его засадить.
С этими словами он прошел в переднюю и пересчитал зонты. Все были целы,
он взял один из них и вышел на улицу. Его тянуло на воздух. Если не
считать истории с Элдерсоном, он сталкивался с явной бесчестностью не
часто и только у представителей низших классов. Можно оправдать какого-нибудь
бродягу, или даже клерка, или домашнюю прислугу. У них много
соблазнов и никаких традиций. Но чего ждать от жизни, если даже на аристократа
нельзя положиться в таком простом вопросе, как честность! Каждый
день приходится читать о преступлениях, и можно с уверенностью сказать,
что на одно дело, которое доходит до суда, десятки остаются нераскрытыми.
А если прибавить все темные дела, что творятся в Сити, все сделки на
комиссиях, подкуп полиции, торговлю титулами - с этим, впрочем, как будто
покончено, - все мошенничества с подрядами... Прямо волосы дыбом
встают!
Можно издеваться над прежним временем, и, конечно, наше время таит
больше соблазнов, но что-то простое и честное ушло из жизни безвозвратно.
Люди добиваются своего всеми правдами и неправдами, не желают больше
ждать, когда удача сама придет к ним в руки. Все так спешат нажиться или
прожиться! Деньги - во что бы то ни стало! Каких только не продают теперь
шарлатанских средств, каких только книг не печатают, махнув рукой
на правду и на приличия. А рекламы! Боже милостивый!
Эти мрачные размышления завели его в Вестминстер. Можно, пожалуй,
зайти на Саут-сквер узнать, сообщила ли Флер по телефону, как доехала.
В холле на саркофаге лежало восемь шляп разных цветов и фасонов. Что
тут еще творится? Из столовой доносился шум голосов, потом загудело -
кто-то произносил речь. У Майкла какое-то собрание, а в доме только что
была корь!
- Что у вас тут творится? - спросил он Кокера.
- Кажется, что-то насчет трущоб, сэр; мистер Монт говорил, они собираются
их обновлять.
- Положите мою шляпу отдельно, - сказал Сомс. - От миссис Монт было
что-нибудь?
- Она звонила, сэр. Доехали хорошо. Собаку, кажется, тошнило дорогой.
Упрямый пес.
- Ну, - сказал Сомс, - я пока посижу в кабинете.
Войдя в кабинет, он заметил на письменном столе акварель: серебристый
фон, дерево с большими темно-зелеными листьями и шаровидными золотыми
плодами - сделано по-любительски, но что-то есть. В нижнем углу надпись
рукой его дочери:
"Золотое яблоко. Ф. М. 1926".
Он и понятия не имел, что она так хорошо владеет акварелью! Вот умница!
И он прислонил рисунок так, чтобы
...Поділитися у соцмережах
