Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...не увидел ничего, что
сравнилось бы с его дочерью, и только что собрался сделать какое-то пренебрежительное
замечание, как услышал позади себя голос:
- Посмотри-ка, Джон! Вон Флер Монт!
Сомс наступил на ногу Уинифрид и замер. В двух шагах от него, и тоже
в сером цилиндре, шел этот мальчик между своей женой и сестрой. На Сомса
нахлынули воспоминания: как двадцать семь лет назад он пил чай в Робин-Хилле
у своего кузена Джолиона, отца этого юноши, и как вошли Холли
и Вэл и сели и глядели на него, точно на странную, неведомую птицу. Вот
они прошли все трое в кольцо людей, непонятно что разглядывающих. А вот,
совсем близко от них, и другая тройка - Джек Кардиган, Имоджин и Флер.
- Дорогой мой, - сказала Уинифрид, - ты стоишь на моей ноге.
- Я нечаянно, - пробурчал Сомс. - Пойдем на другую сторону, там свободнее.
Публика смотрела, как проводят лошадей; но Сомс, выглядывая из-за
плеча. Уинифрид, интересовался только своей дочерью. Она еще не увидела
молодого человека, но явно высматривает его - взгляд ее почти не задерживается
на лошадях; это, впрочем, и не удивительно - все они, как одна,
лоснящиеся и гибкие, смирные, как ягнята; около каждой вертится по
мальчишке. А! Его точно ножом полоснуло - Флер внезапно ожила; и так же
внезапно затаила свое возвращение к жизни даже от самой себя. Как она
стоит - тихо-тихо, и не сводит глаз с этого молодого человека, поглощенного
разговором с женой.
- Это вот фаворит. Сомс. Мне Джек говорил. Как ты его находишь?
- Не вижу ничего особенного - голова и четыре ноги.
Уинифрид засмеялась. Сомс такой забавный!
- Джек уходит; знаешь, милый, если мы думаем ставить, пожалуй, пойдем
обратно. Я уже выбрала, на какую.
- Я ничего не выбрал, - сказал Сомс. - Просто слабоумные какие-то;
они и лошадей-то одну от другой не отличают!
- О, ты еще не знаешь, - сказала Уинифрид, - вот Джек тебе...
- Нет, благодарю.
Он видел, как Флер двинулась с места и подошла к той группе. Но, верный
своему решению не показывать вида, хмуро побрел назад, к главной
трибуне. Какой невероятный шум они подняли теперь там, у дорожки! И как
тесно стало на этой громадной трибуне! На самом верху ее он приметил
кучку отчаянно жестикулирующих сумасшедших - верно, какая-нибудь сигнализация.
Вдруг за оградой, внизу, стрелой пронеслось что-то яркое. Лошади
- одна, две, три... десять, а то и больше, на каждой номер; и на шеях
у них, как обезьяны, сидят яркие человечки. Пронеслись - и, наверно,
сейчас пронесутся обратно; и уйма денег перейдет из рук в руки. А потом
все начнется сначала, и деньги вернутся на свое место. И какая им от
этого радость - непонятно! Есть, кажется, люди - тысячи людей, - которые
проводят в этом всю жизнь; видно, много в стране свободных денег и времени.
Как это Тимоти говорил: "Консоли идут в гору". Так нет, не пошли;
напротив того, даже упали на один пункт, и еще упадут, если горняки не
прекратят забастовку. Над ухом у него раздался голос Джека Кардигана:
- Вы на какую будете ставить, дядя Сомс?
- Я почем знаю?
- Надо поставить, а то неинтересно.
- Поставьте что-нибудь за Флер и не приставайте ко мне. Мне поздно
начинать, - и он раскрыл складную трость и уселся на нее. - Будет дождь,
- прибавил он мрачно. Он остался один; Уинифрид с Имоджин следом за Флер
прошли вдоль ограды к Холли и ее компании... Флер и этот юноша стояли
рядом. И он вспомнил, что когда Босини не отходил от Ирэн, он, как и теперь,
не подавал вида, безнадежно надеясь, что сможет пройти по водам,
если не будет смотреть в глубину. А воды предательски разверзлись и поглотили
его; и неужели, неужели теперь опять? Губы его дрогнули, и он
протянул вперед руку. На нее упали мелкие капли дождя.
"Пошли!"
Слава богу, гам прекратился. Забавный переход от такого шума к полной
тишине. Вообще забавное зрелище - точно взрослые дети! Кто-то пронзительно
вскрикнул во весь голос, где-то засмеялись, потом на трибунах начал
нарастать шум; вокруг Сомса люди вытягивали шеи. "Фаворит возьмет!"
- "Ну нет!" Еще громче; топот - промелькнуло яркое пятно. И Сомс подумал:
"Ну, конец!" Может, и все в жизни так. Тишина - гам - что-то
мелькнуло - тишина. Вся жизнь - скачки, зрелище, только смотреть некому!
Риск и расплата! И он провел рукой сначала по одной плоской щеке, потом
по другой. Расплата! Все равно, кому расплачиваться, лишь бы не Флер. Но
в том-то и дело - есть долги, которые не поручишь платить другому! О чем
только думала природа, когда создавала человеческое сердце!
Время тянулось, а он так и не видел Флер. Словно она заподозрила его
намерение следить за ней. В "Золотом кубке" [16] скакала "лучшая лошадь
века", и говорили, что этот заезд никак нельзя пропустить. Сомса опять
потащили к лужайке, где проводили лошадей.
- Вот эта? - спросил он, указывая на высокую кобылу, которую он по
двум белым бабкам сумел отличить от других. Никто ему не ответил, и он
обнаружил, что три человека оттеснили его от Уинифрид и Кардшанов и с
некоторым любопытством на него посматривают.
- Вот она! - сказал один из них.
Сомс повернул голову. А, так вот она какая, лучшая лошадь века! Вон
та гнедая; той же масти, как те, что ходили парой у них в запряжке, когда
он еще жил на ПаркЛейн. У его отца всегда были гнедые, потому что у
старого Джолиона были караковые, у Николаев - вороные, у Суизина - серые,
а у Роджера... он уже забыл, какие были у Роджера, - что-то слегка
эксцентричное - верно, пегие! Иногда они говорили о лошадях, или, вернее,
о том, сколько заплатили за них. Суизин был когда-то судьей на
скачках - так он по крайней мере утверждал. Сомс никогда этому не верил,
он вообще никогда не верил Суизину. Но он прекрасно помнил, как на Роу
лошадь однажды понесла Джорджа и сбросила его на клумбу - каким образом,
никто так и не смог объяснить. Совсем в духе Джорджа, с его страстью ко
всяким нелепым выходкам! Сам он никогда не интересовался лошадьми. Ирэн,
та очень любила ездить верхом - похоже на нее! После того как она вышла
за него замуж, ей больше не пришлось покататься... Послышался голос:
- Ну, что вы о ней скажете, дядя Сомс? Вал со своей дурацкой улыбкой,
и Джек Кардиган, и еще какой-то тощий темнолицый мужчина с длинным носом
и подбородком. Сомс осторожно сказал:
- Лошадь не плоха.
Пусть не воображают, что им удастся поймать его!
- Как думаешь, Вэл, выдержит он? Заезд нелегкий.
- Не беспокойся, выдержит.
- Тягаться-то не с кем, - сказал тощий.
- А француз, Гринуотер?
- Не классная лошадь, капитан Кардиган. И эта не так уж хороша, как о
ней кричат, но сегодня она не может проиграть.
- Ну, будем надеяться, что она побьет француза; не все же кубки им
увозить из Англии.
В душе Сомса что-то откликнулось. Раз это будет против француза, надо
помочь по мере сил.
- Поставьте-ка мне на него пять фунтов, - неожиданно обратился он к
Джеку Кардигану.
- Вот это дело, дядя Сомс! Шансы у них примерно равны. Посмотрите,
какая у нее голова и перед, грудь какая широкая. Круп, пожалуй, хуже, но
все-таки лошадь замечательная.
- Который из них француз? - спросил Сомс. - Этот? О! А! Нет, не нравится.
Этот заезд я посмотрю.
Джек Кардиган ухватил его повыше локтя - пальцы у него были как железные.
- Марш со мной, - сказал он.
Сомса повели, затащили выше, чем прежде, дали бинокль Имоджин - его
же подарок - и оставили одного. Он изумился, обнаружив, как ясно и далеко
видит. Какая уйма автомобилей и какая уйма народа! "Национальное времяпрепровождение"
- так, кажется, это называют. Вот проходят лошади,
каждую ведет в поводу человек. Что и говорить, красивые создания! Английская
лошадь против французской лошади - в этом есть какой-то смысл.
Он порадовался, что Аннет еще не вернулась из Франции, иначе она была бы
здесь с ним. Теперь они идут легким галопом. Сомс добросовестно постарался
отличить одну от другой, но если не считать номеров, они все были
до черта похожи. "Нет - решил он, - буду смотреть только на этих двух и
еще на ту вот - высокую", - он выбрал ее за кличку - Понс Асинорум. Он
не без труда заучил цвета камзолов трех нужных жокеев и навел бинокль на
группу лошадей у старта. Однако, как только они пошли, все спуталось, он
видел только, что одна лошадь идет впереди других. Стоило ли стараться
заучивать цвета! Он смотрел, как они скачут - все вперед, и вперед, и
вперед - и волновался, потому что ничего не мог разобрать, а окружающие,
по-видимому, прекрасно во всем разбирались. Вот они выходят на прямую.
"Фаворит ведет!" - "Смотрите на француза!" Теперь Сомс мог различить
знакомые цвета. Впереди те две! Рука его дрогнула, и он уронил бинокль.
Вот они идут - почти голова в голову! О черт, неужели не он - не Англия?
Нет! Да! Да нет же! Без всякого поощрения с его стороны сердце его колотилось
до боли. "Глупо, - подумал он. - Француз! Нет, фаворит выигрывает!
Выигрывает!" Почти напротив него лошадь вырвалась вперед. Вот молодчина!
Ура! Да здравствует Англия! Сомс едва успел прикрыть рот рукой,
слова так и просились наружу. Ктото заговорил с ним. Он не обратил внимания.
И бережно уложив в футляр бинокль Имоджин, он снял свой серый цилиндр
и заглянул в него. Там ничего не оказалось, кроме темного пятна на
рыжеватой полоске кожи в том месте, где она промокла от пота.
III
ДВУХЛЕТКИ
Тем временем в паддоке, в той его части, где было меньше народу, готовили
к скачкам двухлеток.
- Джон, пойдем посмотрим, как седлают Рондавеля, - сказала Флер.
И рассмеялась, когда он оглянулся.
- Нет, Энн при тебе весь день и всю ночь. Разок можно пойти и со
мной.
В дальнем углу паддока, высоко подняв благородную голову, стоял сын
Голубки; ему осторожно вкладывали мундштук, а Гринуотер собственноручно
прилаживал на нем седло.
- Никому на свете не живется лучше, чем скаковой лошади, - говорил
Джон. - Посмотри, какие у нее глаза - умные, ясные, живые. У ломовых лошадей
такой разочарованный, многострадальный вид, у этих - никогда. Они
любят свое дело, это поддерживает их настроение.
- Не читай проповедей, Джон! Ты так и думал, что мы здесь встретимся?
- Да.
- И все-таки приехал. Какая храбрость!
- Тебе непременно хочется говорить в таком тоне?
- А в каком же? Ты заметил, Джон, скаковые лошади, когда стоят, никогда
не сгибают колен; оно и понятно, они молодые. Между прочим, есть
одно обстоятельство, которое должно бы умерить твои восторги. Они всегда
подчиняются чужой воле.
- А кто от этого свободен?
Какое у него жесткое, упрямое лицо!
- Посмотрим, как его поведут.
Они подошли к Валу, тот хмуро сказал:
- Ставить будете?
- Ты как, Джон?
- Да; десять фунтов.
- Ну и я так. Двадцать фунтов за нас двоих, Вэл.
Вэл вздохнул.
- Посмотрите вы на него! Видали вы когда-нибудь более независимого
двухлетка? Помяните мое слово, он далеко пойдет. А мне не разрешают ставить
больше двадцати пяти фунтов! Черт!
Он отошел от них и заговорил с Гринуотером.
- Более независимого, - сказала Флер. - Несовременная черта - правда,
Джон?
- Не знаю; если посмотреть поглубже...
- О, ты слишком долго прожил в глуши. Вот и Фрэнсис был на редкость
цельный; Энн, вероятно, такая же. Напрасно ты не отведал Нью-Йорка -
стоило бы, судя по их литературе.
- Я не сужу по книгам; по-моему, между литературой и жизнью нет ничего
общего.
- Будем надеяться, что ты прав. Откуда бы посмотреть этот заезд?
- Встанем вон там, у ограды. Меня интересует финиш. Я что-то не вижу
Энн.
Флер крепко сжала губы, чтобы не сказать: "А ну ее к черту!"
- Ждать некогда, у ограды не останется места.
Они протиснулись к ограде, почти против, самого выигрышного столба, и
стояли молча - как враги, думалось Флер.
- Вот они!
Мимо них пронеслись двухлетки, так быстро и так близко, что разглядеть
их толком не было возможности.
- Рондавель хорошо идет, - сказал Джон, - и этот вот, гнедой, мне
нравится.
Флер лениво проводила их глазами, она слишком остро чувствовала, что
она одна с ним - совсем одна, отгороженная чужими людьми от взглядов
знакомых. Она напрягла все силы, чтобы успеть насладиться этим мимолетным
уединением. Она просунула руку ему под локоть и заставила себя проговорить:
- Я даже нервничаю, Джон. Он просто обязан прийти первым.
Понял он, что, когда он стал наводить бинокль, ее рука осталась висеть
в воздухе?
- Отсюда ничего не разберешь. - Потом он опять прижал к себе локтем
ее руку. Понял он? Что он понял?
- Пошли!!
Флер прижалась теснее.
Тишина - гам - выкрикивают одно имя, другое! Но для Флер ничего не
существовало - она прижималась к Джону. Лошади пронеслись обратно,
мелькнуло яркое пятно. Но она ничего не видела, глаза ее были закрыты.
- Шут его дери, - услышала она его голос, - выиграл!
- О Джон!
- Интересно, что мы получим.
Флер посмотрела на него, на ее бледных щеках выступило по красному
пятну, глаза глядели очень ясно.
- Получим! Ты правда хотел это сказать, Джон?
И хотя он двинулся следом за ней к паддоку, по его недоумевающему
взгляду она поняла, что он не хотел это сказать.
Вся компания, кроме Сомса, была в сборе. Джек Кардиган объяснял, что
выдача была несообразно низкая, так как на Рондавеля почти никто не ставил,
- кто-то что-то пронюхал; он, по-видимому, находил, что это заслуживает
всяческого порицания.
- Надеюсь, дядя Сомс не увлекся свыше меры, - сказал он. - Его с "Золотого
кубка" никто не видел. Вот здорово будет, если окажется, что он
взял да ахнул пятьсот фунтов!
Флер недовольно сказала:
- Папа, вероятно, устал и ждет в машине. Нам, тетя, тоже пора бы двигаться,
чтобы не попасть в самый разъезд.
Она повернулась к Энн.
- Когда увидимся?
Энн взглянула на Джона, он буркнул:
- О, как-нибудь увидимся.
- Да, мы тогда сговоримся. До свидания, милая! До свидания, Джон!
Поздравь от меня Вэла, - и, кивнув им на прощание. Флер первая двинулась
к выходу. Ярость, кипевшая в ее сердце, никак не проявилась, нельзя было
дать заметить отцу, что с ней происходит чтото необычное.
Сомс действительно ждал в автомобиле. Столь противное его принципам
волнение от "Золотого кубка" заставило его присесть на трибуне. Там он и
просидел два следующих заезда, лениво наблюдая, как волнуется внизу толпа
и как лошади быстро скачут в один конец и еще быстрее возвращаются.
Отсюда, в милом его сердцу уединении, он мог если не с восторгом, то хотя
бы с интересом спокойно разглядывать поразительно новую для него картину.
Национальное времяпрепровождение - он знал, что сейчас каждый норовит
на что-нибудь ставить. На одного человека, хоть изредка посещающего
скачки, очевидно, приходится двадцать, которые на них ни разу не были,
но все же как-то научились проигрывать деньги. Нельзя купить газету
или зайти в парикмахерскую, без того чтобы не услышать о скачках. В Лондоне
и на Юге, в Центральных графствах и на Севере все этим увлекаются,
просаживают на лошадей шиллинги, доллары и соверены. Большинство этих
людей, наверно, в жизни не видали скаковой лошади, а может, и вообще никакой
лошади; скачки - это, видно, своего рода религия, а теперь, когда
их не сегодня-завтра обложат налогом, - даже государственная религия.
Какойто врожденный дух противоречия заставил Сомса слегка содрогнуться.
Конечно, эти надрывающиеся обыватели, там, внизу, под смешными шляпами и
зонтиками, были ему глубоко безразличны, но мысль, что теперь им обеспечена
санкция царствия небесного или хотя бы его суррогата - современного
государства, - сильно его встревожила. Точно Англия и в самом деле повернулась
лицом к фактам. Опасный симптом! Теперь, чего доброго, закон
распространится и на проституцию! Обложить налогом так называемые пороки
- все равно что признать их частью человеческой природы. И хотя Сомс,
как истый Форсайт, давно знал, что так оно и есть, но признать это открыто
было бы чересчур по-французски. Допустить, что человеческая природа
несовершенна - это какое-то пораженчество; стоит только пойти по этой
дорожке - неизвестно, где остановишься. Однако, по всему видно, налог
даст порядочный доход - а доходы ох как нужны; и он не знал, на чем остановиться.
Сам бы он этого не сделал, но не ополчаться же за это на
правительство! К тому же правительство, как и он сам, по-видимому, поняло,
что всякий азарт - самое мощное противоядие от резолюции; пока человек
может заключать пари, у него остается шанс приобрести что-то задаром,
а стремление к этому и есть та движущая сила, которая скрывается за
всякой попыткой перевернуть мир вверх ногами. Кроме того, надо идти в
ногу с веком, будь то вперед или назад - что, впрочем, почти одно и то
же. Главное - не вдаваться в крайности.
В эти размеренные мысли внезапно вторглись совершенно неразмеренные
чувства. Там, внизу, к ограде направлялись Флер и этот молодой человек.
Из-под полей своего серого цилиндра он с болью глядел на них, вынужденный
признать, что это самая красивая пара на всем ипподроме. У ограды
они остановились - молча; и Сомс, который в минуты волнения сам становился
молчаливее, чем когдалибо, воспринял это как дурной знак. Неужели
и вправду дело неладно и страсть притаилась в своем неподвижном коконе,
чтобы вылететь из него на краткий час легкокрылой бабочкой? Что кроется
за их молчанием? Вот пошли лошади. Этот серый, говорят, принадлежит его
племяннику? И к чему только он держит лошадей! Когда Флер сказала, что
едет на скачки, он знал, что из этого получится. Теперь он жалел, что
поехал. Впрочем, нет! Лучше узнать все, что можно. В плотной толпе у ограды
он мог различить только серый цилиндр молодого человека и черную с
белым шляпу дочери. На минуту его внимание отвлекли лошади: почему и не
посмотреть, как обгонят лошадь Вэла? Говорят, он многого ждет от нее -
лишняя причина для Сомса не ждать от нее ничего хорошего. Вот они скачут,
все сбились в кучу. Сколько их, черт возьми! И этот серый - удобный
цвет, не спутаешь! Э, да он выигрывает! Выиграл!
- Гм, - сказал он вслух, - это лошадь моего племянника.
Ответа не последовало, и он стал надеяться, что никто не слышал. И
опять взгляд его обратился на тех двоих у ограды. Да, вот они уходят
молча, Флер впереди. Может быть... может быть, они уже не ладят, как
прежде? Надо надеяться на лучшее. Но боже, как он устал! Пойти подождать
их в автомобиле.
Там он и сидел в полумраке, когда они явились, громко болтая о всяких
пустяках, - глупый вид у людей, когда они выигрывают деньги. А они, оказывается,
все выиграли!
- А вы не ставили на него, дядя Сомс?
- Я думал о другом, - сказал Сомс, глядя на дочь.
- Мы уж подозревали, не вы ли нам подстроили такую безобразно маленькую
выдачу.
- Как? - угрюмо сказал Сомс. - Вы что же, решили, что я ставил против
него?
Джек Кардиган откинул назад голову и расхохотался.
- Ничего не вижу смешного, - буркнул Сомс.
- Я тоже, Джек, - сказала Флер. - Откуда папе знать что-нибудь о
скачках?
- Простите меня, сэр, я сейчас вам все объясню.
- Боже упаси, - сказал Сомс.
- Нет, но тут что-то неладно. Помните вы этого Стэйнфорда, который
стибрил у мамы табакерку?
- Помню.
- Так он, оказывается, был у Вэла в Уонсдоне, и Вэл думает, не пришло
ли ему в голову, что Рондавель незаурядный конь? В прошлый понедельник
какой-то тип околачивался там, когда его пробовали на галопе. Поэтому
они и выпустили жеребенка сегодня, а не стали ждать до Гудвудских скачек.
И все-таки опоздали, кто-то нас перехитрил. Мы получили только
вчетверо.
Для Сомса все это было китайской грамотой, он понял только, что этот
томный негодяй Стэйнфорд каким-то образом опять явился причиной встречи
Флер с Джоном; ведь он знал от Уинифрид, что во время стачки Вэл и его
компания остановились на Грин-стрит специально, чтобы повидаться со
Стэйнфордом. Он горько раскаивался, что не подозвал тогда полисмена и не
отправил этого типа в тюрьму.
Из-за коварства "этого Ригза" им не скоро удалось выбраться из гущи
машин, и на Саут-сквер они попали только в семь часов. Их встретили новостью,
что у Кита жар. С ним сейчас мистер Монт. Флер бросилась в детскую.
Смыв с себя грязь за целый день. Сомс уселся в гостиной и стал тревожно
ждать их доклада. У Флер в детстве бывал жар, и нередко он приводил
к чему-нибудь. Если жар Кита не приведет ни к чему серьезному, он
может пойти ей на пользу - привяжет ее мысли к дому. Сомс откинулся на
спинку кресла перед картиной Фрагонара - изящная вещица, но бездушная,
как все произведения этой эпохи! Зачем Флер изменила стиль этой комнаты
с китайского на французский? Очевидно, разнообразия ради. Нынешняя молодежь
ни к чему не привязывается надолго: какой-то микроб в крови "безработных
богачей" и "безработных бедняков" и вообще, по-видимому, у всех
на свете. Никто не желает оставаться на месте, даже после смерти, судя
по всем этим спиритическим сеансам. Почему люди не могут спокойно заниматься
своим делом, хотя бы лежать в могиле! Они так жадно хотят жить,
что жизни и не получается. Солнечный луч, дымный от пыли, косо упал на
стену перед ним; красиво это - солнечный луч, но какая масса пыли, даже
в такой вылизанной комнате! И подумать, что от какого-то микроба, который
меньше, чем одна из этих пылинок, у ребенка может подняться температура!
Сомс всей душой надеялся, что у Кита нет ничего заразного. И он
стал мысленно перебирать все детские болезни - свинка, корь, ветряная
оспа, коклюш. Флер их все перенесла, но скарлатины избежала. И Сомс стал
беспокоиться. Не мог ведь Кит подхватить скарлатину, он слишком мал. Но
няньки такие небрежные - как знать? И он вдруг затосковал по Аннет. Что
она делает во Франции столько времени? Она незаменима, когда кто-нибудь
болеет, у нее есть отличные рецепты. Надо отдать справедливость французам
- доктора у них толковые, когда дадут себе труд вникнуть в дело.
Снадобье, которое они прописали ему в Довиле от прострела, замечательно
помогло. А после визита этот маленький доктор сказал: "Завтра зайду пообедать!"
- так по крайней мере ему послышалось. Потом выяснилось, что он
хотел сказать: "Завтра зайду проведать". Не говорят ни на одном языке,
кроме своего дурацкого французского, и еще делаю обиженное лицо, когда
вы сами не можете на нем объясняться.
Сомса долго продержали без известий; наконец пришел Майкл.
- Ну?
- Что ж, сэр, очень смахивает на корь.
- Гм! И где только он мог ее подцепить?
- Няня просто ума не приложит; но Кит страшно общительный. Стоит ему
завидеть другого ребенка, как он бежит к нему.
- Это плохо, - сказал Сомс. - У вас тут рядом трущобы.
- Да, - сказал Майкл: - справа трущобы, слева трущобы, прямо трущобы
- куда пойдешь?
Сомс сделал большие глаза.
- Хорошо еще, что не подлежит регистрации, - сказал он.
- Что, трущобы?
- Нет, корь. - Если он чего боялся, так это болезни, подлежащей регистрации:
явятся представители власти, будут всюду совать свой нос,
еще, чего доброго, заставят сделать дезинфекцию.
- Как себя чувствует мальчуган?
- Преисполнен жалости к самому себе.
- По-моему, - сказал Сомс, - блохи не так у; к безвредны, как о них
говорят. Эта его собака могла подцепить коревую блоху. Как это доктора
до сих пор не обратили внимания на блох?
- Как это они еще не обратили внимания на трущобы, - сказал Майкл, -
от них и блохи.
Сомс опять сделал большие глаза. Теперь его зять, как видно, помешался
на трущобах! Очень беспокойно, когда в нем начинает проявляться общественный
дух. Может быть, он сам бывает в этих местах и принес на себе
блоху или еще какую-нибудь заразу.
- За доктором послали?
- Да, ждем с минуты на минуту.
- Толковый, или шарлатан, как все?
- Тот же, которого мы приглашали к Флер.
- О! А! Помню - слишком много мнит о себе, но не глуп. Уж эти доктора!
В изящной комнате воцарилось молчание: они ждали звонка; и Сомс размышлял.
Рассказать Майклу о том, что сегодня случилось? Он открыл было
рот, но из него не вылетело ни звука. Уж сколько раз Майкл поражал его
своими взглядами. И он все смотрел на зятя, а тот глядел в окно. Занятное
у него лицо, некрасивое, но приятное, эти острые уши, и брови, разбегающиеся
вверх, - не думает вечно о себе, как все красивые молодые люди.
Красивые мужчины всегда эгоисты - верно, избалованы. Хотел бы он
знать, о чем задумался этот молодой человек!
- Вот он! - сказал Майкл, вскакивая с места.
Сомс опять остался один. На сколько времени, он не знал, - он был
утомлен и вздремнул, несмотря на тревогу. Звук открывающейся двери разбудил
его, и он успел принять озабоченный вид прежде, чем Флер заговорила.
- Почти наверно корь.
- О, - протянул Сомс. - Как насчет ухода?
- Няня и я, конечно.
- Значит, тебе нельзя будет выходить? "А ты разве не рад этому?" -
словно сказало ее лицо. Как она читает у него в мыслях! Видит бог, он не
рад ничему, что огорчает ее, а между тем...
- Бедный малыш, - сказал он уклончиво. - Нужно вызвать твою мать.
Постараюсь найти что-нибудь, чтобы развлечь его.
- Не стоит, папа, у него слишком сильный жар, у бедняжки. Обед подан,
я буду обедать наверху. Сомс встал и подошел к ней.
- Ты не тревожься, - сказал он. - У всех детей... Флер подняла руку.
- Не подходи близко, папа. Нет, я не тревожусь.
- Поцелуй его от меня, - сказал Сомс. - Впрочем, ему все равно. Флер
взглянула на него. Губы ее чуть-чуть улыбнулись. Веки мигнули два раза.
Потом она повернулась и вышла, и Сомс подумал: "Она - вот бедняжка! Я
ничем не могу помочь!" О ней, а не о внуке были все его мысли.
IV
В "ЛУГАХ"
В "Лугах" св. Августина когда-то, без сомнения, росли цветы, и по
воскресеньям туда приезжали горожане погулять и нарвать душистый букет.
Теперь же, если там еще и можно было увидеть цветы, то разве только в
алтаре церкви преподобного Хилери или у миссис Хилери на обеденно
...Поділитися у соцмережах
