Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...одину, Он подыщет
участок и будет разводить фрукты, на Западе - в Вустершире или Сомсрсете,
а может быть, и здесь где-нибудь, - в Уординге, помнится, разводят
много маслин и еще чего-то - Он распаковал чемодан и стал одеваться. Вот
тут, где он сидит сейчас, натягивая американские носки, сидел он в тот
вечер, когда Флер показывала ему платье с картины Гойи. Кто бы поверил
тогда, что через шесть лет ему будет нужна Энн, а не Флер, с ним рядом,
на этой постели! Гонг к обеду! Он наскоро пригладил волосы, светлые и
непокорные, поправил галстук и побежал вниз.
Взгляды Вэла на стачку, взгляды Вэла на все на свете - скептические и
узкие, как его лицо лошадника! Теперь-то этим бездельникам-лейбористам
достанется; придется им удирать, пока целы. Как понравились Джону янки?
Видел он "Броненосец"? Нет? Боже правый! Самый интересный спектакль в
Америке! Правда, что в Кентукки трава синяя? Только издали? А! Что они
еще собираются там отменить? Правда, что где-то в южных штатах есть город,
где сожительство разрешается только на глазах городской охраны? В
Англии парламент хочет провести налог на игру на скачках; почему бы не
ввести тотализатор и не покончить с этим вопросом? Ему-то, впрочем, все
равно, он больше не играет. И он взглянул на Холли. Джон тоже взглянул
на ее поднятые брови и полуоткрытые губы - прелестное лицо, такая в нем
ирония и терпимость. Она ведет Вэла на шелковом поводу.
Вэл не унимался. Хорошо, что Джон разделался с Америкой; если ему
обязательно нужно заниматься сельским хозяйством вне Англии, почему не
поселиться в Южной Африке, под бедным старым английским флагом; хотя с
голландцами еще не покончено! Ух, и народ! Конечно, они живут там так
давно, что стали настоящими поселенцами, не какие-нибудь авантюристы,
неудачники, эмигранты на субсидии. Он их, негодяев, не любит, но народ
крепкий, ничего не скажешь! Совсем остаться в Англии? И того лучше! Может,
вместе будем разводить чистокровных скакунов?
Наступило неловкое молчание, потом Холли сказала лукаво:
- Джон находит, что это не очень-то почтенное занятие, Вэл.
- А почему?
- Излишняя роскошь.
- Чистокровные-то? А что без них станет с лошадьми?
- Очень соблазнительно, - сказал Джон, - я бы с удовольствием вошел в
долю. Но в основном мне хочется заняться фруктами.
- Одобряю, сын мой. Можешь разводить яблоки, а мы будем лакомиться
ими по воскресеньям.
- Видишь ли, Джон, - сказала Холли, - в Англии никто не верит в
сельское хозяйство. Мы говорим о нем все больше, а делаем все меньше.
Как по-твоему, Вэл, Джон изменился?
Кузены оглядели друг друга.
- Немножко возмужал; но ничего американского.
Холли проговорила задумчиво:
- Почему всегда сразу узнаешь американца?
- Почему всегда сразу узнаешь англичанина? - сказал Джон.
- В нем есть какая-то настороженность. А впрочем, нет ничего труднее,
как определить национальный тип. Но американца ни с кем не спутаешь.
- Вряд ли ты приняла бы Энн за американку.
- Расскажи, какая она, Джон.
- Нет, подожди, сама увидишь.
После обеда, когда Вэл отправился в последний обход конюшен, Джон
спросил:
- Ты видала Флер, Холли?
- Не видела года полтора, кажется. Мне очень нравится ее муж - золотой
человек. Ты счастливо отделался, Джон: она не для тебя, хоть и очаровательна;
уж очень всегда хочет быть в центре внимания. Да ты это, вероятно,
знал.
Джон посмотрел на нее и не ответил.
- Впрочем, - тихо добавила Холли, - когда влюблен, мало что знаешь.
Вечером он сидел у себя в комнате; по дому бродили призраки. Точно
собрались в нем все воспоминания: о Флер, о Робин-Хилле - любимые в
детстве деревья, сигары отца, цветы и игра матери; детская с игрушками,
где до него росла Холли, где позднее он мучился над рифмами; вид из окна
на конюшни и башенку с часами.
В открытое окно его комнаты тянуло сладкими запахами - такими родными
- с холмов, мерцающих в лунном полусвете. Первая ночь на родине за две с
лишним тысячи ночей. С продажей Робин-Хилла у него не осталось в Англии
дома, кроме этого. Но они с Энн устроят себе собственное гнездо. Родина!
На английском пароходе он готов был расцеловать стюардов и горничных
только за то, что они говорили с английским акцентом. Он слушал его, как
музыку. Для Энн теперь легче будет усвоить этот акцент, она очень восприимчива.
Сам он американцев полюбил, но был рад, что Вэл не нашел в нем
ничего американского. Прокричала сова. Какая тень падает от сарая, как
знакомы ее мягкие очертания! Он лег в постель. Надо спать, если он намерен
встать вовремя, чтобы посмотреть, как объезжают лошадей. Однажды ему
уже случилось встать здесь очень рано - но с другой целью! Он скоро уснул;
и чей-то образ - не то Энн, не то Флер - проносился в его сновидениях.
IV
СОМС ЕДЕТ В ЛОНДОН
В среду, посадив жену на пароход в Дувре, Сомс Форсайт поехал на автомобиле
в Лондон. По дороге он решил сделать порядочный крюк и въехать
в город по Хэммерсмитскому мосту, самому западному из всех более или менее
подходящих. Он всегда чувствовал, что в периоды рабочих волнений
есть тесная связь между Ист-Эндом и всякими неприятностями. И зная заранее,
что, встреться ему грозная толпа пролетариев, никакие силы не заставят
его отступить, он послушался другой стороны форсайтской натуры -
решил предотвратить эту возможность. Такимто образом случилось, что его
автомобиль застрял на переезде у Хэммерсмитского вокзала - единственном
месте, где в тот день произошли сколько-нибудь серьезные беспорядки.
Собралось много людей, и они остановили движение, которого, по-видимому,
не одобряли. Сомс наклонился вперед, чтобы сказать шоферу: "Лучше
объехать, Ригз", потом откинулся на сиденье и стал ждать. День был погожий,
машина ландолет открыта, он не мог не видеть, что "объехать" совершенно
невозможно. И всегда этот Ригз где-нибудь застрянет! Сотни машин,
набитых людьми, пытающимися выбраться из города; несколько почти пустых
машин с людьми, пытающимися, как и он сам, пробраться мимо них в город;
автобус, не то чтобы опрокинутый, но с выбитыми стеклами, загородивший
половину дороги; и толпа людей с ничего не выражающими лицами, снующих
взад и вперед перед горстью полисменов! Таковы были явления, с которыми,
по мнению Сомса, власти могли бы справиться и получше.
До слуха его донеслись слова: "Вот буржуй проклятый!" И, оглянувшись,
чтобы увидеть буржуя, о котором шла речь, он убедился, что это он сам.
Несправедливые эпитеты! На нем скромное коричневое пальто и мягкая фетровая
шляпа. У этого Ригза внешность как нельзя более пролетарская, а
машина - самого обыкновенного синего цвета. Правда, он занимает ее один,
а все другие полны народу; но как выйти из такого положения - неизвестно;
разве что повезти с собой в Лондон людей, стремящихся уехать в обратном
направлении. Поднять верх автомобиля было бы, конечно, слишком
демонстративно, так что ничего не остается, как сидеть смирно и не обращать
внимания. Сомс, от рождения усвоивший гримасу легкого презрения ко
всей вселенной, был как нельзя более приспособлен для такого занятия. Он
сидел, глядя на кончик собственного носа, а солнце светило ему в затылок,
и толпа колыхалась взад-вперед вокруг полисменов. Насильственные
действия, результатом которых явились выбитые окна автобуса, уже прекратились,
и теперь люди вели себя вполне мирно, словно вышли поглазеть на
принца Уэльского.
Всеми силами стараясь не раздражать толпу слишком явным вниманием,
Сомс наблюдал. И пришел к заключению, что вид у людей равнодушный; ни в
глазах, ни в жестах он не видел той напряженной деловитости, которая одна
только и придает революционным выступлениям грозный характер. Почти
все молодежь, чуть не у каждого к нижней губе приклеилась папироса, -
так смотрит толпа на упавшую лошадь.
Люди теперь так и родятся, зеваками, И это неплохо. Кино, дешевые папиросы
и футбольные матчи - пока они существуют, настоящей революции не
будет. А всего этого, по-видимому, с каждым годом прибавляется. И он
только было решил, что будущее не так уж мрачно, когда к нему в автомобиль
просунулась голова какой-то молодой женщины.
- Не могли бы вы подвезти меня в город?
Сомс, по привычке, посмотрел на часы. Стрелки, показывавшие семь часов,
мало чем помогли ему. Довольно нарядно одетая женщина, с чуть
вульгарной манерой говорить и напудренным носом. И долго этот Ригз будет
скалить зубы? А между тем, в "Бритиш Газет" он читал, что все так делают.
Он ответил грубовато:
- Могу. Куда вам нужно попасть?
- О, хотя бы до Лестер-сквер добраться.
Этого еще недоставало!
Молодая женщина, казалось, почуяла его опасения.
- Видите ли, - сказала она, - мне надо еще поесть до спектакля.
Да она уже лезет в машину! Сомс чуть не вылез вон. Он сдержался, искоса
оглядел ее; наверно, какая-нибудь актриса - молодая, лицо круглое,
и, конечно, накрашено, - чуть курносая, глаза серые, слегка навыкате;
рот... гм, красивый рот, немножко вульгарный. И, разумеется, стриженая.
- Вот спасибо вам!
- Не стоит, - сказал Сомс; и машина тронулась.
- Вы думаете, это надолго - забастовка?
Сомс наклонился вперед.
- Поезжайте, Ригз, - сказал он, - этой даме нужно на, у э-э... Ковентри-стрит,
там остановитесь.
- Такая глупость вся эта история, - сказала дама. - Я бы ни за что не
поспела вовремя. Вы видели наше обозрение "Такая милашка"?
- Нет.
- Очень, знаете ли, неплохо.
- Да?
- Впрочем, если это не кончится, придется закрывать лавочку.
- А.
Молодая женщина замолчала, сообразив, что поклонник не отличается
разговорчивостью.
Сомс переменил позу. Он так давно не разговаривал с посторонней молодой
женщиной, что почти совсем забыл, как это делается. Поддерживать
разговор ему не хотелось, а между тем, он понимал, что она его гостья.
- Вам удобно? - неожиданно спросил он.
Она улыбнулась.
- Неужели нет? Машина чудесная!
- Мне она не нравится, - сказал Соке.
Она раскрыла рот.
- Почему?
Сомс пожал плечами; он говорил, только чтобы сказать что-нибудь.
- По-моему, это даже интересно, правда? - сказала она. - "Держаться"
вот так, как мы все сейчас.
Машина теперь шла полным ходом, и Сомс начал вы - считывать, через
сколько минут можно будет покончить с такими сопоставлениями.
Памятник Альберту, уже! Он почувствовал к, нему своего рода нежность
- такое счастливое неведение всего происходящего!
- Обязательно приходите посмотреть наше обозрение, - сказала дамочка.
Сомс собрался с духом и взглянул ей в лицо.
- Что вы там делаете? - спросил он.
- Пою и танцую.
- Вот как.
- У меня хорошая сцена в третьем акте, где мы все в ночных рубашонках.
Сомс чуть заметно улыбнулся.
- Таких, как Кэт Воген, теперь не увидишь, - сказал он.
- Кэт Воген? Кто она была?
- Кто была Кэт Воген? - повторил Сомс. - Самая блестящая балерина
легкого жанра. В то время в танцах было изящество; это теперь вы только
и знаете, что ногами дрыгать. Вы думаете, чем быстрее вы можете передвигать
ноги, тем лучше танцуете. - И, сам смутившись своего выпада, который
неминуемо должен был к чему-то привести, он отвел глаза.
- Вы не любите джаз? - осведомилась дамочка.
- Не люблю, - сказал Сомс.
- А знаете, я, пожалуй, тоже; кроме того, он выходит из моды.
Угол Хайд-парка, уже! И скорость добрых двадцать миль!
- Ой-ой-ой! Посмотрите на грузовики; замечательно, правда?
Сомс проворчал что-то утвердительное. Дамочка стала без всякого стеснения
пудрить нос и подмазывать губы. "Что, если меня кто-нибудь увидит?"
- подумал Сомс. А может, кто и видит, он этого никогда не узнает.
Поднимая высокий воротник пальто, он сказал:
- Сквозит в этих автомобилях! Подвезти вас к ресторану Скотта?
- Ой, нет, если можно - к Лайонсу; я еле-еле успею перекусить. В восемь
надо быть на сцене. Большое вам спасибо. Теперь если бы кто еще отвез
меня домой! - Она вдруг повела глазами и добавила: - Не поймите превратно!
- Ну, что вы, - сказал Сомс не без тонкости, вы и приехали. Стойте,
Ригз!
Машина остановилась, и дамочка протянула Сомсу руку.
- Прощайте, и большое спасибо!
- Прощайте, - сказал Сомс.
Улыбаясь и кивая, она сошла на тротуар.
- Поезжайте, Ригз, да поживее. Саут-сквер.
Машина тронулась. Сомс не оглядывался; в сознании его, как пузырь на
поверхности воды, возникла мысль: "В прежнее время всякая женщина, которая
выглядит и говорит, как эта, дала бы мне свой адрес". А она не дала!
Он не мог решить, знаменует это прогресс или нет.
Не застав дома ни Флер, ни Майкла, он не стал переодеваться к обеду,
а прошел в детскую. Его внук, которому шел теперь третий год, еще не
спал и сказал:
- Алло!
- Алло!
Сомс извлек игрушечную трещотку. Последовало пять минут сосредоточенного
и упоенного молчания, по временам нарушаемого гортанным звуком трещотки.
Потом внук улегся поудобнее, уставился синими глазами на Сомса и
сказал:
- Алло!
- Алло! - ответил Сомс.
- Спать! - сказал внук.
- Спать! - сказал Сомс, пятясь к двери, и чуть ну споткнулся о серебристую
собачку.
На том разговор закончился, и Сомс пошел вниз. Флер предупредила по
телефону, чтобы он не ждал их к обеду.
Он сел перед картиной Гойи. Трудно было бы утверждать, что Сомс помнил
чартистское движение 1848 года, потому что он родился в 5-м; но он
знал, что в то время его дядя Суизин состоял в добровольческой полиции.
С тех пор не было более серьезных внутренних беспорядков, чем эта генеральная
стачка; и за супом Сомс все глубже и глубже вдумывался в ее возможные
последствия. Большевизм на пороге, вот в чем беда! И еще - недостаток
гибкости английского мышления. Если уголь был когда-то прибыльной
статьей - воображают, что он навсегда останется прибыльным. Политические
лидеры, руководство тред-юнионов, печать не видят на два дюйма дальше
своего носа! Им еще в августе надо было начать что-то делать, а что они
сделал? Составили доклад, на который никто и смотреть не хочет.
- Белого вина, сэр, или бордо?
- Все равно, что есть начатого.
В восьмидесятых, даже в девяностых годах с его отцом от таких слов
случился бы удар: пить бордо из начатой бутылки в его глазах почти равнялось
безбожию. Очередной симптом вырождения идеалов!
- А вы. Кокер, что скажете о забастовке?
Лысый слуга наклонил бутылку сотерна.
- Неосновательно задумано, сэр, если уж вы меня спрашиваете.
- Почему вы так думаете?
- А было бы основательно, сэр, Хайд-парк был бы закрыт для публики.
Вилка Сомса с куском камбалы повисла в воздухе.
- Очень возможно, что вы правы, - сказал он одобрительно.
- Суетятся они много, но так - все впустую. Пособие - вот это умно
придумали, сэр. Хлеба и цирков, как говорит мистер Монт.
- Ха! Вы видели эту столовую, которую они устроили?
- Нет, сэр. Кажется, нынче вечером туда придет морильщик. Говорят,
тараканов там видимо-невидимо.
- Брр!
- Да, сэр, насекомое отвратительное.
Пообедав, Сомс закурил вторую из двух полагавшихся ему в день сигар и
надел наушники радио. Он, пока мог, противился этому изобретению - в такое
время! "Говорит Лондон!" Да, а слушает вся Великобритания. Беспорядки
в Глазго? Иначе и быть не может - там столько ирландцев! Требуются
еще добровольцы в чрезвычайную полицию? Ну, их-то скоро будет достаточно.
Нужно сказать этому Ригзу, чтобы записался. Вот и здесь без лакея
вполне можно обойтись. Поезда! Поездов, по-видимому, пустили уже порядочно.
Прослушав довольно внимательно речь министра внутренних дел. Сомс
снял наушники и взял "Бритиш Газет". Впервые за всю жизнь он уделил некоторое
время чтению этого малопочтенного листка и надеялся, что первый
раз будет и последним. Бумага и печать из рук вон плохи. Все же надо
считать достижением, что ее вообще удалось выпустить. Подбираются к свободе
печати! Не так-то это легко, как казалось этим людишкам. Попробовали
- и вот результат: печать, куда более решительно направленная против
них, чем та, которую они прикрыли. Обожглись на этом деле! И без всякого
толку, ведь влияние печати - устарелое понятие. Его убила война. Без доверия
нет влияния. Что политические вожди, что печать - если им нельзя
верить, они вообще не идут в счет! Может быть, эту истину когда-нибудь
откроют заново. А пока что газеты - те же коктейли, только возбуждают
аппетит и нервы. Как хочется спать. Хоть бы Флер не слишком поздно вернулась
домой. Безумная затея - эта стачка! Из-за нее все взялись за совершенно
непривычные дела, да еще в такой момент, когда промышленность
только-только начинает - или делает вид, что начинает, - оживать. Но что
поделаешь! В наше время становится год от года труднее придерживаться
плана. Всегда что-нибудь помешает. Весь мир как будто живет со дня на
день, и притом такими темпами! Сомс откинулся на спинку испанского стула,
заслонил глаза от света, и сон волной подступил к его сознанию.
Стачка стачкой, а волны перекатывались через него мягко, неотвратимо.
Защекотало, и над его рукой, сухощавой и темной, закачалась бахрома
шали. Что такое? Он с усилием выбрался из чащи снов. Около него стояла
Флер. Красивая, яркая, глаза сияют, говорит быстро, как будто возбужденно.
- Так ты приехал, папа!
Губы ее горячо и мягко коснулись его лба, а глаза - что с ней? Она
точно помолодела, точно... как бы это выразить?
- Ты дома? - сказал он. - Кит становится разговорчив. Поела чего-нибудь?
- Да, да!
- Эта столовая...
Флер сбросила шаль.
- Мне там ужасно нравится.
Сомс с удивлением заметил, как часто дышит ее грудь, словно она
только что бежала. И щеки у нее были очень розовые.
- Ты, надеюсь, ничего там не подцепила? Флер засмеялась - очаровательный
звук, и совершенно необоснованный.
- Какой ты смешной, папа! Я молю бога, чтобы забастовка тянулась подольше.
- Не говори глупостей, - сказал Сомс. - Где Майкл?
- Пошел спать. Он заезжал за мной из палаты. Говорит, ничего у них
там не выходит.
- Который час?
- Первый час, милый. Ты, наверное, хорошо соснул.
- Просто дремал.
- Мы видели танк на набережной - шел на восток, Ужасно чудно они выглядят.
Ты не слышал?
- Нет, - сказал Сомс.
- Ну, если услышишь - не тревожься. Майкл говорит, их направляют в
порт.
- Очень рад. Значит, правительство серьезно взялось за дело. Но тебе
пора спать. Ты переутомилась.
Она задумчиво смотрела на него, накинув на руку испанскую шаль, насвистывая
какую-то мелодию.
- Спокойной ночи, - сказал он, - я тоже скоро пойду спать.
Она послала ему воздушный поцелуй, повернулась на каблучках и исчезла.
- Не нравится мне это, - пробормотал Сомс. - Сам не знаю почему,
только не нравится.
Слишком молодо она выглядела. Или это стачка ударила ей в голову? Он
встал, чтобы нацедить в стакан содовой, - после сна остался неприятный
вкус во рту.
Ум-дум-бом-ум-дум-бом-ум-дум-бом! И скрежет! Еще танк? Хотел бы он
взглянуть на эту махину. При мысли, что они идут в порт, он чуть ли не
возликовал. Раз они налицо, страна вне опасности. Он надел дорожное
пальто и шляпу, вышел из дому, пересек пустую площадь и остановился на
улице, с которой видна была набережная. Вот он идет! Как огромное допотопное
чудище, в освещенной фонарями темноте рычит и хрюкает большущая
сказочная черепаха, воплощение неотвратимой мощи. "Хороший им готовится
сюрприз!" - подумал Сомс, когда танк прополз, скрежеща, и скрылся из виду;
Он уже слышал, что идет следующий, но, вдруг решив, что хорошенького
понемножку, повернул к дому. Роскошь, может быть, и излишняя, если
вспомнить равнодушную толпу, окружавшую утром его автомобиль, - ни оружия,
ни даже революционного задора в глазах!
"Неосновательно задумано!" А эти ползучие чудища! Может быть, правительству
хочется сделать вид, что это не верно? Демонстрация мощи!
Что-то возмутилось в душе Сомса. Это же Англия, черт возьми! Может, они
и правы, но что-то не похоже. Чересчур... чересчур по-военному! Он отпер
входную дверь. Ум-дум-дум-ум-дум-дум! Что же, мало кто их увидит или услышит
в такое позднее время. Вероятно, они попали сюда откуда-нибудь из
деревни - не хотел бы он повстречаться с ними в лесу или на полях. Танки
- папа, мама и деточка, как... как семья мастодонтов, а? Никакого
чувства пропорции в таких вещах. И никакого чувства юмора. Он постоял на
лестнице, послушал. Хоть бы они только не разбудили малыша!
V
ОПАСНОСТЬ
Когда Флер, оглядывая лица сидящих за ужином, увидела Джона Форсайта,
в ее сердце что-то произошло, славно она зимой набрела на цветущий куст
жимолости. Оправившись от легкого опьянения, она отошла, подальше и
вгляделась в Джона. Он сидел, словно не обращая внимания на еду, и на
его потном лице, измазанном угольной пылью, была улыбка, свойственная
человеку, поднявшемуся на гору или пробежавшему большое расстояние, -
усталая, милая и такая, будто он много и с толком поработал. Ресницам
его - длинные и темные, какими она их помнила, - скрывали глаза и спорили
с более светлыми волосами, взлохмаченными, несмотря на короткую
стрижку.
Продолжая давать распоряжения Рут Аафонтэн, Флер лихорадочно думала.
Джон! Как с кеба свалился в ее столовую - окрепший, более подобранный;
подбородок решительнее, глаза сидят глубже, но страшно похож на Джиша!
Что же теперь делать? Если б только можно было выключить свет, подкрасться
к нему сзади, наклониться и поцеловать в пятно над левым глазом!
Ну, а дальше что? Глупо! А что, если он сейчас, очнется от своей мечтательной
улыбки и увидит ее? Скорей всего, он никогда больше не придет к
ней в столовую. Она помнила, какая у него совесть. И она приняла мгновенное
решение. Не сегодня! Холли будет знать, где он остановился. Время
и место по ее выбору, если она, по зрелом размышлении, захочет играть с
огнем. И, снабдив Рут Лафонтвн инструкцией относительно булочек, она оглянулась
через плечо на лицо Джона, рассеянно чему-то улыбающееся, и
пошла в свою маленькую контору.
И начались зрелые размышления. Майкл, Кит, отец; устоявшийся порядок
добродетельной и богатой жизни; душевное равновесие, которого она в последнее
время достигла! Все в опасности из-за одной улыбки и запаха жимолости!
Нет! Этот счет закрыт. Открыть его - значило бы снова искушать
судьбу. И если искушать судьбу вполне современное занятие - она, может
быть, и не современная женщина. Впрочем, неизвестно еще, в ее ли силах
открыть этот счет? И ею овладело любопытство - захотелось увидеть его
жену, которая заменила ее. Флер. В Англии она? Брюнетка, как ее брат
Франсис? Флер взяла список покупок, намеченных на завтра. Такая гибель
дел! Идиот думать о таких вещах! Телефон! Он звонил целый день; с девяти
часов утра она плясала под его дудку.
- Да?.. Говорит миссис Монт. Что? Но я ведь их заказала... О! Но
должна же я давать им утром яичницу с ветчиной! Не могут он перед работой
получать одно какао... Что? У Компакта нет средств?.. Ну, затея! Хотите
вы, чтобы дороги работали прилично, или нет? Зайти поговорить? Мне,
- права же, некогда". Да, да, пожалуйста, сделайте мне одолжение, скажите
директору, что их просто необходимо кормить посытнее. У них такой усталый
вид. Он поймет... Да... Спасибо большое! - она повесила трубку. -
Черт!
Кто-то засмеялся.
- Ой, это вы, Холли! Как всегда, экономят и тянут! Сегодня это уже
четвертый раз. Ну, мне все равно - я держу свою линию. Вот взгляните:
это - завтрашний список для Хэррнджа. Колоссальны, во что поделаешь. Купите
все; риск беру на себя" хоть бы мне пришлось ехать туда и рыдать у
его ног.
И за сочувственной иронией на лице Холли ей виделась улыбка Джона.
Надо кормить его посытнее - да ив его одного! Не глядя на кузину, он"
сказала:
- Я видела здесь Джона. Откуда о" взялся?
- Из Парижа, Пока живет с нам" на Грин-стрит.
Флер с легким смешком выставила вперед подбородок.
- Забавно опять увидеть его, да еще такого чумазого! Его жена тоже
здесь?
- Нет еще, - сказала Холли, - она осталась в Париже с его матерью.
- О, хорошо бы с ним как-нибудь повидаться!
- Он работает кочегаром на пригородных поездах - уходит в шесть, приходит
после одиннадцати.
- Понятие! Я и думала - потом, если стачка когданибудь кончится.
Холли кивнула.
- Его жена хочет приехать помогать; что вы скажете, не взять ли ее в
столовую?
- Если она подойдет.
- Джон говорит, что очень.
- Не вижу, собственно, к чему американке утруждать себя. Они хотят
совсем поселиться в Англии?
- Да.
- О! Впрочем, мы оба переболели корью.
- Если заболеть вторично, взрослой. Флер, - корь опасна.
Флер засмеялась.
- Никакого риска! - и глаза ее, карие, ясные, веселые, встретились с
глазами кузины, глубокими, серьезными, серыми.
- Майкл ждет вас в машине, - сказала Холли.
- Отлично. Вы можете побыть здесь, пока они кончат есть? Завтра с пяти
утра дежурит Нора Кэрфью. Я буду здесь в девять, до того, как вы уедете
к Хэрриджу. Если надумаете еще что-нибудь, прибавьте к списку, я уж
какнибудь заставлю их натянуть. Спокойной ночи, Холли!
- Спокойной ночи, родная.
Не жалость ли мелькнула в этих серых глазах? Жалость, скажите на милость!
- Привет Джону. Интересно, как ему нравится быть кочегаром. Нужно
достать еще тазов для умывания.
Сидя рядом с Майклом, который вел машину, она снова будто видела в
стекле улыбку Джона, и в темноте ее губы тянулись вперед, словно хотели
достать эту улыбку. Корь - от нее бывает сыпь и поднимается температура...
Как пусты улицы, ведь шоферы такси тоже бастуют. Майкл оглянулся
на нее.
- Ну, как дела?
- Какое страшилище этот морильщик, Майкл. У него рябое лицо клином, и
волнистые черные волосы, и глаза падшего ангела; но дело свое он знает.
- Посмотри-ка, вон танк; мне о них говорили. Они идут в порт. Похоже
на провокацию. Хорошо еще, что нет газет, негде о них писать.
Флер рассмеялась.
- Папа, наверное, уже дома. Он приехал в го
...Поділитися у соцмережах
