Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...шины и газеты - вот Америка!
И внезапная мысль встревожила его. Они здесь все печатают, Что, если
в списке прибывших есть его имя?
Вернувшись в отель, он сейчас же прошел к киоску, где продавались газеты,
зубная паста, конфеты, о которые ломаются зубы, вероятно, и новые
зубы взамен сломанных. Список прибывших? Вот он: "Отель "Потомак": м-р и
м-с Мак-Гунн; две мисс Эрик; м-р X. Йелам Рут; м-р Семмз Форсит; м-р и
м-с Мунт". Ну конечно, тут как тут! Только, к счастью, совсем не похоже:
Форсит! Мунт! Никогда не напишут верно. "Семмз"! Неузнаваемо, надо надеяться.
И, подойдя к окошечку конторы, он взял книгу приезжающих. Да! Он
написал имена совершенно четко. И слава богу, иначе они по ошибке напечатали
бы их правильно. А потом, перевернув страницу, он прочел: "М-р и
м-с Джолион Форсайт". Здесь! В этом отеле! За день до них; да, и на самом
верху страницы, с пометкой на несколько дней раньше: "М-с Ирэн Форсайт".
Мысль его заработала с неимоверной быстротой. Надо взяться за дело
сейчас же. Где Флер и Майкл? Галерею Фриэра они осмотрели вместе вчера
- прелестная, между прочим, галерея, лучшей в жизни не видел. И были
у памятника Линкольну, и у какой-то башни, на которую он отказался
лезть. Сегодня утром они собирались в галерею Коркоран, на юбилейную
выставку. Он знает, что это такое. Видел он в свое время юбилейные выставки
в Англии! Модные художники всех эпох, а в результате - грусть и
печаль. И он сказал клерку:
- Есть тут где-нибудь ресторан, где бы можно хорошо позавтракать?
- Конечно. У Филлера отлично готовят.
- Так вот, если придут моя дочь с мужем, будьте любезны передать им,
что я буду ждать их у Филлера в час.
И, подойдя опять к киоску, он купил билеты в оперу, чтобы было куда
уйти вечером, а через десять минут уже направлялся к галерее Коркоран.
От Филлера они проедут прямо в Маунт-Вернон; пообедают перед спектаклем
в каком-нибудь другом отеле и завтра первым поездом прочь отсюда - он не
желает рисковать. Только бы поймать их в галерее!
Придя туда, он по привычке купил каталог и прошел наверх. Комнаты выходили
в широкий коридор, и он начал с последней, где помешалась современная
живопись, А вот и они перед картиной, изображающей заходящее
солнце. Уверенный в них, но еще не уверенный в себе - Флер так проницательна,
- Сомс взглянул на картины. Все современщина, подражание французским
выдумкам, которые Думетриус еще полгода тому назад показывал ему
в Лондоне. Как он и думал - все одно и то же; свободно могли бы все сойти
за работу одного художника, Он увидел, как Флер дотронулась до руки
Майкла и засмеялась. Какая она хорошенькая! Было бы слишком жаль опять
ее расстроить. Он подошел к ним. Что? Это, оказывается, не заходящее
солнце, а лицо мужчины? Да, в наше время никак не угадаешь.
И он сказал:
- Я решил зайти за вами. Мы завтракаем у Филлера - говорят, там лучше,
чем у нас в отеле, а оттуда можем прямо поехать в Маунт-Вернон. А на
вечер я взял билеты в оперу.
И, чувствуя на себе пристальный взгляд Флер, он стал разглядывать
картину Ему было очень не по себе.
- Что, более старые картины - лучше? - спросил он.
- Знаете, сэр, Флер как раз только что говорила: как можно еще заниматься
живописью в наши дни?
- То есть почему это?
- Если пройдете всю выставку, скажете то же самое. Здесь ведь собраны
картины за сто лет.
- Лучшие произведения никогда не попадают на такие выставки, - сказал
Сомс, - берут, что могут достать. Райдер, Инис, Уистлер, Сарджент - у
американцев есть великие мастера.
- Разумеется, - сказала Флер. - Но ты правда хочешь все осмотреть,
папа? Я страшно проголодалась.
- Нет, - сказал Сомс. - После той статуи что-то не хочется. Пойдемте
завтракать.
II
Маунт-Вернон! Расположен он был замечательно! Яркая раскраска листвы
и поросший травою обрыв, а под ним широкий синий Потомак, даже но признанию
Сомса более внушительный, чем Темза, А наверху низкий белый дом,
спокойный и действительно уединенный, если не считать экскурсантов, почти
английский и внушающий чувство, не испытанное им с самого отъезда из
Англии, Понятно, почему этот Георг Вашингтон любил его. Сомс и сам мог
бы привязаться к такому месту, Старый дом лорда Джона Рассела на холме в
Ричмонде немножко напоминал его, если бы, конечно, не ширина реки и не
это чувство, которое у него по крайней мере всегда являлось в Америке и
Канаде, будто стараются заполнить страну и не могут - такое огромное
пространство и, по-видимому, полный недостаток времени. Флер была в восторге,
а Майкл заметил, что все это, "честное слово, знаменито! ". Солнце
пригревало Сомсу щеку, когда он в последний раз огляделся с широкого
крыльца, прежде чем войти в самый дом, Это он запомнит - не вся Америка
создалась в один день! Он вошел в дом и стал тихо пробираться по комнатам
нижнего этажа. Правда, устроено все было на редкость хорошо. Одни
только подлинные вещи полуторавековой давности, напомнившие Сомсу минуты,
проведенные в антикварных лавках старых английских городков. Слишком
много, конечно, "Георга Вашингтона": кружка Георга Вашингтона, ножная
ванна Георга Вашингтона, и его письмо к такому-то, и кружево с его воротника,
и его шпага, и его карабин, и все, что принадлежало ему. Но
это, положим, было неизбежно. Отделившись от толпы, отделившись даже от
своей дочери. Сомс двигался, укрывшись, как плащом, своей коллекционерской
привычкой молчаливой оценки; он так не любил смешивать свои суждения
с глупостями ничего не понимающих людей. Он добрался до спальни на втором
этаже, где Георг Вашингтон умер, и стал разглядывать ее через решетку,
как вдруг уловил звуки, от которых кровь застыла у него в жилах. Те
самые голоса, которые он слышал утром перед статуей Сент-Годенса, и вперемежку
с ними голос Майкла! И Флер здесь? Беглый взгляд через плечо успокоил
его. Нет! Они стояли втроем у парадной лестницы и обменивались
замечаниями, обычными между чужими людьми, случайно интересующимися одним
и тем же. Он слышал, как Майкл сказал: "Хороший вкус у них был в то
время", а Джон Форсайт ответил: "Ведь все ручная работа".
Сомс бросился к задней лестнице, толкнул какую-то толстую даму, отпрянул,
споткнулся и ринулся вниз. Если Флер не с Майклом, значит она
завладела хранителем музея. Увести ее, пока те трое не сошли вниз! Два
молодых англичанина вряд ли представятся друг другу, а если и так, надо
поскорее отвлечь Майкла. Но как увести Флер? Да, вот она - беседует с
хранителем перед флейтой Георга Вашингтона, лежащей на клавикордах Георга
Вашингтона в гостиной, И Сомсу стало тяжко. Возмутительно болеть, еще
более возмутительно притворяться больным! А между тем - как же иначе? Не
может он подойти к ней и сказать: "С меня довольно, едем домой". Судорожно
глотая слюну, он приложил ко лбу руку и пошел к клавикордам.
- Флер, - начал он и сейчас же, чтобы не дать ей сбить себя, продолжал:
- Мне что-то нездоровится. Придется пойти сесть в автомобиль.
Слова поразительные в устах такого сдержанного человека.
- Папа, что с тобой?
- Не знаю, - сказал Сомс, - голова кружится. Дай пне руку.
Право же, ужасно для него - вся эта история. Пока они шли к автомобилю,
оставленному у ворот, ее заботливость так смущала его, что он готов
был бросить свои уловки. Но он ухитрился проговорить:
- Слишком много двигался, должно быть; а может, еда виновата. Я посижу
спокойно в автомобиле.
К его великой радости, она села рядом с ним, достала пузырек с нюхательными
солями и послала шофера за Майклом. Сомс был тронут, хотя ему
совсем не нравилось нюхать соли, которые оказались очень крепкими.
- Вот суматоха из-за пустяков, - проговорил он.
- Лучше поедем сейчас домой, милый, и ты ляжешь.
Через несколько минут прибежал Майкл. Он тоже, как показалось Сомсу,
выразил непритворную тревогу, и машина тронулась, Сомс откинулся на
спинку. Флер держала его руку; он плотно сжал губы, закрыл глаза и
чувствовал себя, пожалуй, лучше чем когда-либо. Не доезжая Александрии,
он раскрыл рот, чтобы сказать, что испортил им поездку; нужно ехать домой
через Арлингтон, и он подождет в автомобиле, а они осмотрят музей.
Флер не хотела сначала, но он настоял. Зато когда они остановились перед
этим вторым белым домом, тоже удачно расположенным над рекой, с ним чуть
не случился припадок, пока он ждал их. Что если та же мысль придет в голову
Джону Форсайту и он вдруг подкатит сюда? Он испытал острое чувство
облегчения, когда они вышли из дома, говоря, что тут очень хорошо, но не
сравнить с Маунт-Вернон: слишком массивные колонны у входа. Когда машина
снова покатилась по багряному лесу. Сомс окончательно открыл глаза.
- Все прошло. Скорей всего, печень шалила.
- Тебе бы выпить рюмку коньяку, папа. Можно достать по рецепту врача.
- Врача? Глупости. Пообедаем у себя в номере, и я достану у официанта.
У них, наверно, найдется.
Обедать в номере! Это была счастливая мысль.
Добравшись к себе, он лег на диван, растроганный и довольный, потому
что Флер поправляла ему подушки, затемнила лампу и поглядывала на него
поверх книги, чтобы удостовериться, лучше ли ему. Он не помнил, чтобы
когда-нибудь чувствовал так определенно, что она его любит. Он даже думал:
"Не мешало бы болеть вот так изредка!" А дома, чуть только он жаловался,
что ему плохо, Аннет сейчас же жаловалась, что ей еще хуже.
Совсем близко, в маленькой гостиной через площадку, играли на рояле.
- Тебе не мешает музыка, милый?
У Сомса мелькнула мысль: "Ирэн!" А если так и Флер пойдет просить,
чтобы перестали играть, - вот тогда действительно заварится каша.
- Нет, не надо, даже приятно, - поспешил он сказать.
- Очень хорошее туше.
Туше Ирэн! Он помнил, как Джун когда-то восторгалась ее туше; помнил,
как застал однажды Боснии, слушавшего ее в маленькой гостиной на Монпелье-сквер,
и его лицо, вечно выражавшее какую-то тревогу; помнил, как
она всегда бросала играть, когда появлялся он сам, - из боязни ли помешать,
или считая, что он все равно не оценит? Он никогда не понимал. Никогда
ничего не понимал! Он закрыл глаза и сейчас же увидел Ирэн в изумрудно-зеленом
вечернем платье в передней дома на Парк-Лейн, в день первого
приема после их, свадебного путешествия, Почему такие картины возникают,
чуть закроешь глаза, - картины без всякого смысла? Ирэн расчесывает
волосы - теперь, наверное, седые! Ему семьдесят лет, ей, значит,
около шестидесяти двух. Как бежит время! Волосы цвета вишни - так называла
их старая тетя Джули с некоторой гордостью, что нашла верное выражение,
- и глаза такие бархатисто-темные! Ах, да разве во внешности дело?
А впрочем, кто знает? Может быть, если бы он умел выражать свои
чувства! Если б понимал музыку! Если б она не возбуждала его так! Может
быть... о, к черту "может быть"! Разве угадаешь? И здесь, именно здесь.
Путаная история. Неужели никогда не забыть?
Флер ушла укладывать вещи и одеваться. Принесли обед. Майкл рассказал,
что встретил в Маунт-Вернон премилую молодую пару. "Англичанин.
Сказал, что МаунтВернон вызывает у него тоску по родине".
- Как его фамилия, Майкл?
- Фамилия? Не спросил. А что?
- Так, не знаю. Думала, может, спросил.
У Сомса отлегло от сердца. Он видел, как она насторожилась, Малейший
предлог, и ее чувство к сыну Ирэн вспыхнет снова. Это в крови!
- Брайт Марклэнд все болтает о будущем Америки, - сказал Майкл, -
очень радужно настроен, потому что осталось так много фермеров и людей,
работающих на земле. Впрочем, он болтает и о будущем Англии и тоже настроен
очень радужно, хотя у нас на земле почти никто не работает.
- Кто это Брайт Марклэнд? - буркнул Сомс.
- Редактор одного нашего журнала, сэр. Непревзойденный пример оптимизма
или умения поворачиваться, куда ветер дует.
- Я надеялся, - сказал Сомс вяло, - что, посмотрев новые страны, вы
почувствуете, что старая еще на что-то годится.
Майкл рассмеялся.
- В этом нет надобности меня убеждать, сэр. Но я, видите ли, принадлежу
к так называемому привилегированному классу, и вы, сколько я знаю,
тоже.
Сомс поднял глаза. Этот молодой человек иронизирует!
- Ну-с, - сказал он, - а я буду рад вернуться. Вещи уложены?
Да, вещи были уложены. И скоро он вызвал им по телефону такси. Чтобы
они не замешкались в вестибюле, он сам сошел вниз усадить их в машину.
Совершилось это гладко и без помехи. И с глубоким вздохом облегчения он
вошел в лифт и был доставлен назад в свой номер.
III
Он стоял у окна и смотрел на высокие дома, огни, автомобили, пробегающие
далеко внизу, и чистое звездное небо. Теперь он и вправду устал;
еще один такой день - и не нужно будет симулировать недомогание. Ведь на
волоске висело, и не один раз, а несколько! Он жаждал дома и покоя. Быть
под одной крышей с этой женщиной - как странно! Он не проводил ночи под
одной крышей с нею с того страшного дня в ноябре 87-го года, когда он
все бродил и бродил по Монпелье-сквер и вернулся к своей двери, чтобы
столкнуться там с молодым Джо пионом. Один любовник мертв, а другой уже
на его пороге! В ту ночь она скрылась из его дома; и никогда с тех пор
до самого этого дня они не ночевали под одной крышей, Опять эта музыка -
тихая и дразнящая! Неужели играет она? Чтобы не слышать, он прошел в
спальню и стал складывать вещи. Это заняло не много времени, так как у
него был всего один чемодан. Что же, ложиться? Лечь и не спать? Он был
выбит из колеи. Если это она сидит у рояля так близко от него... как-то
она выглядит теперь? Семь раз - нет, восемь - видел он ее с того давно
ушедшего ноябрьского вечера. Два раза в ее квартирке в Челси; потом у
фонтана в Булонском лесу; в Робин-Хилле, когда явился с ультиматумом ей
и молодому Джолиону; на похоронах королевы Виктории; на стадионе; снова
в Робин-Хилле, когда ездил просить за Флер, и в галерее Гаупенор перед
самым ее отъездом сюда. Каждую встречу он помнил во всех подробностях -
вплоть до прощального движения затянутой в перчатку руки тогда, в последний
раз, до чуть заметной улыбки губ.
И Сомс почувствовал озноб. Слишком жарко в этих американских комнатах!
Он опять перешел в гостиную; со стола было убрано, ему принесли вечернюю
газету; ни к чему это. Здешние газеты не интересовали его, На таком
расстоянии от прошлого - так далеко и так давно - что чувствовал он
теперь по отношению к ней? Ненависть? Слишком сильно! Нельзя ненавидеть
тех, кто так далеко. Да ненависти, собственно, и не было! Даже когда он
впервые узнал об ее измене. Презрение? Нет. Она сделала ему слишком
больно. Он сам не знал, что чувствовал. И он стал ходить взад и вперед и
раза два остановился у двери и прислушался, как узник в темнице Недостойно!
И, подойдя к дивану, он растянулся на нем. Надо подумать о путешествии.
Доволен ли он им? Сплошной вихрь предметов, и лиц, и воды, А
между тем все шло по программе, кроме Китая, куда они и не заглянули,
такое там сейчас положение. Сфинкс и Тадж-Махал, порт Ванкувер и Скалистые
горы - они точно в чехарду играли у него в памяти; а теперь эти звуки;
неужели она? Странно! В жизни человека бывает, видно, только одно
по-настоящему знойное лето. Все, что случается после, - чуть греет; и
лучше, может быть, а то котел бы взорвался. Чувства первых лет, когда он
знал ее, - хотел бы он пережить их снова? Ни за что на свете! А впрочем...
Сомс встал Музыка все продолжалась; но когда она кончится, того,
кто играет - будь то она или не она - уже не увидишь. Почему не пройти
мимо маленькой гостиной, просто пройти мимо и... заглянуть? Если она...
ну что ж, красота ее, наверно, увяла - та красота, что так опустошила
его. Он заметил, как стоял рояль: да, он сможет увидеть играющего в профиль.
Он отворил дверь, музыка зазвучала громче; и он двинулся вперед.
Только комната Флер отделяла его теперь от маленькой открытой гостиной
по ту сторону лестницы. В коридоре не было никого, даже мальчиков-посыльных.
В конце концов, наверное, какая-нибудь американка; возможно,
эта девочка, жена Джона. Но нет - было что-то... что-то в самом
звуке! И, держа перед собой развернутую вечернюю газету, он пошел
дальше, Три колонны отделяли гостиную от коридора, заменяя собою то, чего
так недоставало Сомсу в Америке, - четвертую стену. У первой колонны
он остановился. Около рояля стояла высокая лампа под оранжевым абажуром,
и свет ее падал на ноты, на клавиши, на щеку и волосы игравшей. Она.
Хоть он и предполагал, что она поседела, но вид этих волос, в которых не
осталось ни одной нити прежнего золота, странно подействовал на него.
Волнистые, мягкие, блестящие, они покрывали ее голову, как серебряный
шлем. На ней был вечерний туалет, и он увидел, что ее шея, плечи и руки
все еще округлы и прекрасны. Все ее тело слегка покачивалось в такт музыке.
Платье ее было зеленовато-серое. Сомс стоял за колонной и смотрел,
прикрыв лицо рукой - на случай, если она обернется. Он, собственно, ничего
не чувствовал - лента памяти развернулась слишком быстро. От первой
встречи с ней в борнмутской гостиной до последней встречи в галерее Гаупенор
промелькнула вся жизнь со своим жаром, и холодом, и болью; долгая
борьба чувств, долгое унижение духа, долгая, трудная страсть и долгие
усилия приучить себя к отупению и равнодушию. Ему сейчас меньше всего
хотелось заговорить с ней, но взгляд оторвать он не мог. Вдруг она кончила
играть; наклонилась вперед, закрыла йоты и потянулась к лампе, чтобы
потушить ее. Лицо ее осветилось, и, отступив назад, Сомс увидел его -
все еще прекрасное, может быть, более прекрасное, слегка похудевшее, так
что глаза казались даже темнее, чем прежде, больше, мягче под все еще
темными бровями. И опять явилась мысль: "Вот сидит женщина, которую я
никогда не знал!" И с какой-то досадой он отклонился назад, - чтобы не
видеть. Да, у нее было много недостатков, но самым большим всегда была и
осталась ее проклятая таинственность. И, ступая бесшумно, как кошка, он
вернулся к себе в номер.
Теперь он устал смертельно; он прошел в спальню и, поспешно раздевшись,
лег в постель. Он всем сердцем желал быть на пароходе под английским
флагом. "Я стар, - подумал он вдруг, - стар". Слишком молода для него
эта Америка, полная энергии, спешащая к непонятным ему целям. Вот
восточные страны - другое дело. А ведь ему в конце концов только семьдесят
лет. Отец его дожил до девяноста, старый Джолион до восьмидесяти пяти,
Тимоти до ста - и так все старые Форсайты. Они-то в семьдесят лет не
играли в гольф; а между тем были моложе, уж конечно моложе, чем он
чувствовал себя сегодня. Вид этой женщины... Стар!
"Не стареть же я еду домой, - подумал, он. - Если опять почувствую
себя так, посоветуюсь с кем-нибудь", Существует какая-то обезьянья штука,
которую впрыскивают. Это не для него. Обезьяны, скажите пожалуйста!
Почему не свиньи, не тигры? Как-нибудь продержаться еще лет десять, пятнадцать,
К тому времени выяснится, куда идет Англия, Провалится пресловутая
система подоходного налога. Он будет знать, сколько сможет оставить
Флер; увидит, как ее малыш подрастет и поступит в школу... только в
какую? Итон? Нет, там учился молодой Джолион. Уинчестер, школа Монтов?
Туда тоже нет, если только его послушаются. Можно в Хэрроу. Или в Молборо,
где он сам учился. Может, он еще увидит Кита участником состязания в
крикет. Еще пятнадцать лет, пока Кит сможет играть в крикет. Что же,
есть чего ждать, есть для чего держаться. Если нет этого, чувствуешь себя
стариком, а уж если почувствуешь себя стариком, то и будешь стариком,
и скоро настанет конец. Как сохранилась эта женщина! Она!.. У него еще
есть картины; приняться за них посерьезнее. Ах, эта галерея Фриэра! Завещать
их государству, и имя твое будет жить - подумаешь, утешение! Она!
Она не умрет никогда!
Полоска света на стене у самой двери.
- Спишь, папа?
Значит, Флер не забыла зайти к нему!
- Ну, как ты, дорогой?
- Ничего, устал. Как опера?
- Так себе.
- Я просил разбудить нас в семь. Позавтракаем в поезде.
Она коснулась губами его лба. Если бы... если бы эта женщина... но
никогда - ни разу, - никогда по собственной воле...
- Спокойной ночи, - сказал он. - Спи спокойно.
Полоска света на стене сузилась и исчезла. Ну, теперь ему захотелось
спать. Но в этом доме - лица, лица! Прошлое - настоящее - у рояля - у
его постели - проходит мимо, мимо - а там, за ними, большая женщина в
одежде из бронзы, с закрытыми глазами, погруженная в вечное, глубокое,
глу... И с постели раздался легкий храп.
Джон Голсуори
Сага о Форсайтах: Лебединая песня
Изд. "Известия", Москва, 1958
Перевод М. Лорие
OCR Палек, 1998 г.
Из вещества того же, как и сон,
Мы сотканы, И жизнь на сон похожа.
И наша жизнь лишь сном окружена.
Шекспир, "Буря".
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
ЗАРОЖДЕНИЕ СТОЛОВОЙ
В современном обществе быстрая смена лиц и сенсаций создает своего
рода провалы в памяти, и к весне 1926 года стычка между Флер Мон и Марджори
Феррар была почти забыта. Флер, впрочем, и не поощряла мнемонических
способностей общества, так как после своего кругосветного путешествия
она заинтересовалась империей, а это так устарело, что таило в себе
аромат и волнение новизны и в какой-то мере гарантировало от подозрений
в личной заинтересованности.
В биметаллической гостиной сталкивались теперь жители колоний, американцы,
студенты из Индии - люди, в которых никто не усмотрел бы "львов"
и которых Флер находила "очень интересными", особенно индийских студентов,
таких гибких и загадочных, что она никак не могла разобрать, она ли
"использует" их, или они ее.
Поняв, что фоггартиэму уготовлен весьма тернистый путь, она уже давно
подыскивала Майклу новую тему для выступления в парламенте, и теперь,
вооруженная своим знанием Индии, где провела шесть недель, она полагала,
что нашла ее. Пусть Майкл ратует за свободный въезд индийцев в Кению. Из
разговоров с индийскими студентами она усвоила, что невозможно следовать
по какому-либо пути, не зная, куда он ведет. Эти молодые люди были,
правда, непонятны и непрактичны, скрытны и склонны к созерцанию, но, во
всяком случае, они, очевидно, считали, что отдельные молекулы организма
значат меньше, чем весь организм, что они сами значат меньше, чем Индия.
Флер, казалось, натолкнулась на истинную веру - переживание для нее новое
и увлекательное. Она сообщила об этом Майклу.
- Все это очень хорошо, - ответил он, - но наши индийские друзья во
имя своей веры не провели четырех лет в окопах или в постоянном страхе,
как бы не попасть туда. Иначе у них не было бы чувства, что все это так
уж важно. И захотели бы, может быть, почувствовать, да нервы бы притупились,
В этом-то и есть смысл войны для всех нас, европейцев, кто побывал
на фронте.
- Вера от этого не менее интересна, - сухо сказала Флер.
- Знаешь ли, дорогая, проповедники громят нас за отсутствие убеждений,
но можно ли сохранить веру в высшую силу, если она до того, черт
возьми, взбалмошна, что миллионами гонит людей в мясорубку? Поверь мне,
времена Виктории породили у огромного количества людей очень дешевую и
легкую веру, и сейчас в точно таком же положении находятся наши
друзья-индийцы - их Индия с места не сдвинулась со времени восстания
[1], да и тогда возмущение было только на поверхности. Так что не стоит,
пожалуй, принимать их всерьез.
- Я и не принимаю. Но мне нравится, как они верят в свое служение Индии.
И на его улыбку Флер нахмурилась, прочтя его мысль, что она только
обогащает свою коллекцию.
Ее свекор, в свое время серьезно занимавшийся Востоком, удивленно
вскинул брови, узнав об этих новых знакомствах.
- Мой самый старый друг - судья в Индии, - сказал он ей первого мая.
- Он провел там сорок лет. Через два года после отъезда он писал мне,
что начинает разбираться в характере индийцев. Через десять лет он писал,
что совсем в нем разобрался. Вчера я получил от него письмо - пишет,
что после сорока лет он ничего о них не знает. А они столько же
знают о нас. Восток и Запад - разное кровообращение.
- И за сорок лет кровообращение вашего друга не изменилось?
- Ни на йоту, - ответил сэр Лоренс, - для этого нужно сорок поколений.
Налейте мне, дорогая, еще чашечку вашего восхитительного турецкого
кофе. Что говорит Майкл о генеральной стачке?
- Что правительство шагу не ступит, пока Совет тредюнионов не возьмет
назад свои требования.
- Вот видите ли! Если б не английское кровообращение, заварилась бы
хорошая каша, как сказал бы "Старый Форсайт".
- Майкл держит сторону горняков.
- Я тоже, моя милая. Горняки милейший народ, но, к сожалению, над ними
проклятием тяготеют их вожди. То же можно сказать и о шахтовладельцах.
Уж эти мне вожди! Чего они только не натворят, пока не сорвутся.
С этим углем не оберешься забот: и грязь от него, и копоть, и до пожара
недолго. Веселого мало. Ну, до свидания! Поцелуйте Кита да передайте
Майклу - пусть глядит в оба.
Именно это Майкл и старался делать. Когда вспыхнула "Великая война",
он, хотя по возрасту и мог уже пойти в армию, все же был слишком молод,
чтобы уяснить себе, какой фатализм овладевает людьми с приближением критического
момента. Теперь, перед "Великой стачкой", он осознал это совершенно
ясно, так же как и то огромное значение, которое человек придает
"спасению лица". Он подметил, что обе стороны выразили готовность
всячески пойти друг другу навстречу, но, разумеется, без взаимных уступок;
что лозунги: "Удлинить рабочий день, снизить заработную плату" и
"Ни минутой дольше, ни на шиллинг меньше" любезно раскланивались и по
мере приближения все больше отдалялись друг от друга. И теперь, едва
скрывая нетерпение, свойственное его непоседливому характеру, Майкл следил,
как осторожно нащупывали почву типичные трезвые британцы, ко
...Поділитися у соцмережах
