Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...торые
одни только и могли уладить надвигающийся конфликт. Когда в тот памятный
понедельник вдруг выяснилось, что спасать лицо приходится, не только
господам с лозунгами, но и самим типичным британцам, он понял, что все
кончено; и, возвратившись в полночь из палаты общин, он взглянул на спящую
жену. Разбудить Флер и сказать ей, что правительство "доигрались",
или не стоит? К чему тревожить ее сон? И так скоро узнает. Да она и не
примет этого всерьез. Он прошел в ванную" постоял у окна, глядя вниз на
темную площадь. Генеральная стачка чуть не экспромтом. Неплохое испытание
для британского характера. Британский характер? Майкл уже давно подозревал,
что внешние проявления его обманчивы; что члены парламента,
театральные завсегдатаи, вертлявые дамочки в платьицах, туго обтягивающих
вертлявые фигурки, апоплексические генералы, восседающие в креслах,
капризные, избалованные поэты, пасторы-проповедники, плакаты и превыше
всего печать - не такие уж типичные выразители настроения нации. Если не
будут выходить газеты, представится, наконец, возможность увидеть и почувствовать
британский характер; в течение всей войны газеты мешали этому,
по крайней мере в Англии. В окопах, конечно, было не то: там сентименты
и ненависть, реклама и лунный свет были "табу"; и с мрачным юмором
британец "держался" - великолепный и без прикрас, в грязи и крови, вони
и грохоте и нескончаемом кошмаре бессмысленной бойни. "Теперь, - думалось
ему, - вызывающий юмор британца, которому тем веселее, чем печальней
окружающая картина, снова найдет себе богатую пищу". И, отвернувшись
от окна, он разделся и пошел опять в спальню.
Флер не спала.
- Ну что, Майкл?
- Стачка объявлена.
- Какая тоска!
- Да, придется нам потрудиться.
- К чему же тогда было назначать комиссию и давать такую субсидию,
если все равно не смогли этого избежать?
- Да ясно же, девочка, совершенно ни к чему.
- Почему они не могут прийти к соглашению?
- Потому что им нужно спасти лицо. Нет в мире побуждения сильнее.
- То есть как?
- Ну как же - из-за этого началась война; из-за этого теперь начинается
стачка. Без этого уж наверно вся жизнь на земле прекратилась бы.
- Не говори глупостей.
Майкл поцеловал ее.
- Придется тебе чем-нибудь заняться, - сказала она сонно. - В палате
не о чем будет говорить, пока это не кончится.
- Да, будем сидеть и глядеть друг на друга и время от времени изрекать
слово "формула".
- Хорошо бы нам Муссолини.
- Ну нет, За таких потом расплачиваются. Вспомни Диаса и Мексику; или
Наполеона и Францию; и даже Кромвеля и Англию.
- А Карл Второй, по-моему, был славный, - пролепетала Флер в подушку.
Майкл не сразу уснул, растревоженный поцелуем, поспал немного, опять
проснулся. Спасать лицо! Никто и шагу не ступит ради этого. Почти час он
лежал, силясь найти путь всеобщего спасения, потом заснул. Он проснулся
в семь часов с таким ощущением, точно потерял массу времени. Под маской
тревоги за родину и шумных поисков "формулы" действовало столько личных
чувств, мотивов и предрассудков! Как и перед войной, было налицо страстное
желание унизить и опозорить противника; каждому хотелось спасти свое
лицо за счет чужого.
Сейчас же после завтрака он вышел из дому.
По Вестминстерскому мосту двигался поток машин и пешеходов: ни автобусов,
ни трамваев не было, но катили грузовики, пустые и полные. Уже
появились полисменыдобровольцы, и у всех был такой вид, точно они едут
на пикник, все прятали свои чувства за каким-то вызывающим весельем.
Майкл направился к Хайд-парку. За одну ночь успела возникнуть эта поразительная
упорядоченная сутолока грузовиков, бидонов, палаток. Среди
полной летаргии ума и воображения, которая и привела к национальному
бедствию, какое яркое проявление административной энергии! "Говорят, мы
плохие организаторы, - подумал Майкл. - Как бы не так! Только вот задним
умом крепки".
Он пошел дальше, к одному из больших вокзалов, На площади были выставлены
пикеты, но поезда уже ходили обслуживаемые добровольцами. Он потолкался
на вокзале, поговорил с ними. "Черт возьми, ведь их нужно будет
кормить, - пришло ему в голову, - Столовую что ли устроить?" И он на
всех парах пустился к дому. Флер еще не ушла.
- Хочешь помочь мне организовать на вокзале столовую для добровольцев?
- Он прочел на ее лице вопрос: "А это выигрышный номер?" - и
заторопился:
- Работать придется во-всю, и всех, кого можно, привлечь на помощь.
Думаю, для начала можно бы мобилизовать Нору Кэрфью и ее "банду" из Бетнел-Грин.
Но главное - твоя сметка и умение обращаться с мужчинами.
Флер улыбнулась.
- Хорошо, - сказала она.
Они сели в автомобиль - подарок Сомса к возвращению из кругосветного
путешествия - и пустились в путь; заезжали по дороге за всякими людьми,
снова завозили их куда-то. В Бетнел-Грин они завербовали Нору Кэрфью и
ее "банду"; и когда Флер впервые встретилась с тоя, в ком она когда-то
готова была заподозрить чуть не соперницу, Майкл заметил, как через пять
минут она пришла к заключению, что Нора Кэрфью слишком "хорошая", а потому
не опасна. Он оставил их на Саут-сквер за обсуждением кулинарных
вопросов, а сам отправился подавлять неизбежное противодействие бюрократов-чиновников.
Это было то же, что перерезать проволочные заграждения в
темную ночь перед атакой. Он перерезал их немало и поехал в палату. Она
гудела несформулированными "формулами" и являла собой самое невеселое
место из всех, где он в тот день побывал. Все толковали о том, что
"конституция в опасности", Унылое лицо правительства совсем вытянулось,
и говорили, что ничего нельзя предпринять, пока оно не будет спасено,
Фразы "свобода печати" и "перед дулом револьвера" повторялись назойливо
до тошноты, В кулуарах он налетел на мистера Блайта, погруженного в
мрачное раздумье по поводу временной кончины его нежно любимого еженедельника,
и потащил его к себе перекусить. Флер оказалась дома, она тоже
зашла поесть. По мнению мистера Блайта, чтобы выйти из положения нужно
было составить группу правильно мыслящих людей.
- Совершенно верно, Блайт, но кто мыслит правильно "на сегодняшний
день"?
- Все упирается в фоггартизм, - сказал мистер Блайт.
- Ах, - сказала Флер, - когда только вы оба о нем забудете! Никому
это не интересно. Все равно что навязывать нашим современникам образ
жизни Франциска Ассизского!
- ...Дорогая миссис Монт, поверьте, что если бы Франциск Ассизский
так относился к своему учению, никто теперь и не знал бы о его существовании.
- Ну, а что, собственно, после него осталось? Все эти проповедники
духовного усовершенствования сохранили только музейную ценность. Возьмите
Толстого или даже Христа.
- А Флер, пожалуй, права, Блайт.
- Богохульство, - сказал мистер Блайт.
- Я не уверен. Блайт, Я последнее время все смотрю на мостовые и пришел
к заключению, что они-то и препятствуют успеху фоггартизма. Понаблюдайте
за уличными ребятами, и вы поймете всю привлекательность мостовой.
Пока у ребенка есть мостовая, он с нее никуда не уйдет. И не забудьте,
мостовая - это великое культурное влияние. У нас больше мостовых, и на
них воспитывается больше детей, чем в любой другой стране, и мы самая
культурная нация в мире; Стачка докажет это. Будет так мало кровопролития
и так много добродушия, как нигде в мире еще не было и не может
быть, А все мостовые.
- Ренегат! - сказал мистер Блайт.
- Знаете, - сказал Майкл, - ведь фоггартизм, как и всякая религия, -
это горькая истина, выраженная с предельной четкостью. Мы были слишком
прямолинейны, Блайт. Кого мы обратили в свою веру?
- Никого, - сказал мистер Блайт. - Но если мы не можем убрать детей с
мостовой - значит фоггартизму конец.
Майкла передернуло, а Флер поспешно сказала:
- Не может быть конца тому, у чего не было начала. Майкл, поедем со
мной посмотреть кухню - она в отчаянном состоянии Как поступают с черными
тараканами, когда их много?
- Зовут морильщика - это такой волшебник, он играет на дудочке, а они
дохнут.
В дверях помещения, отведенного под столовую, они встретили Рут Лафонтэн
из "банды" Норы Кэрфью и вместе спустились с темную, с застоявшимися
запахами кухню. Майкл чиркнул спичкой и нашел выключатель. О черт!
Застигнутый ярким светом, черно-коричневый копошащийся рой покрывал пол,
стены, столы. Охваченный отвращением, Майкл все же успел заметить три
лица: гадливую гримаску Флер, раскрытый рот мистера Блайта, нервную
улыбку черненькой Рут Ла фонтан. Флер вцепилась ему в рукав.
- Какая гадость!
Потревоженные тараканы скрылись в щелях и затихли; там и сям какой-нибудь
таракан, большой, отставший от других, казалось, наблюдал за
ними.
- Подумать только! - воскликнула Флер. - Все эти годы тут готовили
пищу! Брр!
- А в общем, - сказала Рут Лафонтэн, дрожа и заикаясь, - к-клопы еще
х-хуже.
Мистер Блайт усиленно сосал сигару. Флер прошептала:
- Что же делать, Майкл?
Она побледнела, вздрагивала, дышала часто и неровно; и Майкл уже думал:
"Не годится, надо избавить ее от этого! ", а она вдруг схватила
швабру и ринулась к стене, где сидел большущий таракан. Через минуту работа
кипела, они орудовали щетками и тряпками, распахивали настежь окна
и двери.
II
У ТЕЛЕФОНА
Уинифрид Дарти не подали "Морнинг Пост". Ей шел шестьдесят восьмой
год, и она не слишком внимательно следила за ходом событий, которые привели
к генеральной стачке: в газетах столько пишут, никогда не знаешь,
чему верить; а теперь еще эти чиновники из тред-юнионов всюду суют свой
нос - просто никакого терпения с ними нет. И в конце концов правительство
всегда что-нибудь предпринимает. Тем не менее, следуя советам
своего брата Сомса, она набила погреб углем, а шкафы - сухими продуктами,
и часов в десять утра, на второй день забастовки, спокойно сидела у
телефона.
- Это ты, Имоджин? Вы с Джеком заедете за мной вечером?
- Нет, мама, Джек ведь записался в добровольцы. Ему с пяти часов дежурить.
Да и театры, говорят, будут закрыты... Пойдем в другой раз. "Такую
милашку" еще не скоро снимут.
- Ну хорошо, милая. Но какая канитель - эта стачка! Как мальчики?
- Совсем молодцом. Оба хотят быть полисменами. Я им сделала нашивки,
Как ты думаешь, в детском отделе у Хэрриджа есть игрушечные дубинки?
- Будут, конечно, если так пойдет дальше. Я сегодня туда собираюсь,
подам им эту мысль. Вот будет забавно, правда? Тебе хватает угля?
- О да! Джек говорит, не нужно делать запасов. Он так патриотично
настроен.
- Ну, до свидания, милая. Поцелуй от меня мальчиков.
Она только что начала обдумывать, с кем бы еще поговорить, как телефон
зазвонил.
- Здесь живет мистер Вал Дарти?
- Нет. А кто говорит?
- Моя фамилия Стэйнфорд. Я его старый приятель по университету. Не
будете ли настолько любезны дать мне его адрес?
Стэйжрорд? Никаких ассоциаций.
- Говорит его мать. Моего сына нет в городе, но, вероятно, он скоро
приедет. Передать ему что-нибудь?
- Да нет, благодарю вас. Мне нужно с ним повидаться. Я еще позвоню
или попробую зайти, Благодарю вас.
Уинифрид положила трубку.
Стэйнфорд! Голос аристократический. Надо надеяться, что дело идет не
о деньгах. Странно, как часто аристократизм связан с деньгами! Или, вернее,
с отсутствием их. В прежние дни, еще на Парк-Лейн, она видела
столько прелестных молодых людей, которые потом либо обанкротились, либо
развелись. Эмили - ее мать - никогда не могла устоять перед аристократизмом.
Так вошел в их дом Монти, у него были такие изумительные жилеты
и всегда гардения в петлице, и он столько мог рассказать о светских
скандалах, - как же было не поддаться его обаянию? Ну да что там, теперь
она об этом не жалеет. Без Монти не было бы у нее Вэла, и сыновей Имоджин,
и Бенедикта (без пяти минут полковник!), хоть его она теперь никогда
не видит, с тех пор как он поселился на Гернси [2] и разводит огурцы,
подальше от подоходного налога, Пусть говорят что угодно, но неверно,
что наше время более передовое, чем девяностые годы и начало века, когда
подоходный налог не превышал шиллинга, да и это считалось много! А теперь
люди только и знают, что бегают и разговаривают, чтобы никто не заметил,
что они не такие светские и передовые, как раньше.
Опять зазвонил телефон. "Не отходите, вызывает Уонсдон".
- Алло! Это ты, мама?
- Ах, Вэл, вот приятно! Правда, нелепая забастовка?
- А, идиоты! Слушай, мы едем в Лондон.
- Да что ты, милый! А зачем? По-моему, вам будет гораздо спокойнее в
деревне.
- Холли говорит, надо что-то делать. Знаешь, кто объявился вчера вечером?
Ее братишка, Джон Форсайт. Жену и мать оставил в Париже; говорит,
что пропустил войну, а это уж никак не может пропустить, Всю зиму путешествовал
- Египет, Италия и все такое; по-видимому, с Америкой покончено.
Говорит, что хочет на какую-нибудь грязную работу - будет кочегаром
на паровозе. Сегодня к вечеру приедем в "Бристоль".
- О, но почему же не ко мне, милый, у меня всего много.
- Да видишь ли, тут Джон - думаю, что...
- Но он, кажется, симпатичный молодой человек?
- Дядя Сомс не у тебя сейчас?
- Нет, милый, он в Мейплдерхеме. Да, кстати, Вэл, тебе только что
звонили, какой-то мистер Стэйнфорд.
- Стэйнфорд? Как, Обри Стэйнфорд? Я его с университета не видел.
- Сказал, что еще позвонит или зайдет, попробует застать тебя.
- А я с удовольствием повидаю Стэйнфорда, Так что же, мама, если ты
можешь приютить нас... Только тогда уж и Джона. Они с Холли в большой
дружбе после шести лет разлуки; я думаю, его почти никогда не будет дома.
- Хорошо, милый, пожалуйста. Как Холли?
- Отлично.
- А лошади?
- Ничего. У меня есть шикарный двухлеток, только мало объезженный; не
хочу его пускать до голидвудских скачек, тогда уж он должен взять.
- Вот чудесно-то будет! Ну, так я вас жду, мой мальчик, Но ты не будешь
рисковать, с твоей-то ногой?
- Нет, может быть, возьмусь править автобусом. Да это не надолго.
Правительство во всеоружии. Дело, конечно, серьезное. Но теперь-то они
попались!
- Как я рада! Хорошо будет, когда это кончится. Весь сезон испорчен.
И дяде Сомсу новая забота.
Неясный звук, потом опять голое Вэла:
- Это Холли - говорит, что она тоже хочет что-нибудь делать. Ты, может,
спросишь Монта? Он знает столько народу. Ну, до свидания, скоро
увидимся!
Не успела Уинифрид положить трубку и встать с высокого стула красного
дерева, как снова раздался звонок.
- Миссис Дарти? Уинифрид, ты? Это Сомс. Что я тебе говорил?
- Да, очень неприятно, милый. Но Вэл говорит, что это скоро кончится.
- А он откуда знает?
- Он всегда все знает.
- Все? Гм! Я еду к Флер.
- Но зачем. Сомс? Я бы думала...
- Я должен быть на месте, на случай осложнений.
Да и автомобилю нечего стоять здесь без дела, пусть лучше послужит. И
Ригзу не мешает поработать Добровольцем. Еще неизвестно, во что это
выльется.
- О, ты думаешь...
- Думаю? Это не шутка. Вот что получается, когда начинают швыряться
субсидиями.
- Но прошлым летом ты говорил мне...
- Ничего не могут предусмотреть. Ума, как у кошки! Аннет хочет поехать
к матери во Францию. Я ее не удерживаю. Нечего ей здесь делать в
такое время. Сегодня отвезу ее в Дувр на автомобиле, а завтра приеду в
город.
- Как думаешь. Сомс, стоит продавать что-нибудь?
- Ни в коем случае.
- У всех появилось столько дела. Вэл хочет править автобусом. Ах да.
Сомс, знаешь, приехал Джон Форсайт. Мать и жену оставил в Париже, а сам
будет кочегаром.
Глухое ворчанье, потом:
- Зачем это ему нужно? Лучше бы не ездил в Англию.
- Д-да. Я думаю. Флер...
- Ты смотри, еще ей чего-нибудь не наговори.
- Да нет же. Сомс. Так я тебя увижу? До свидания.
Милый Сомс так всегда дрожит за Флер! Этот Джон Форсайт и она... да,
конечно, но ведь когда это было! Детская любовь! И Уинифрид, улыбаясь,
сидела неподвижно А выходит, что стачка эта очень интересна, если только
они не начнут бить стекла, С молоком, конечно, перебоев не будет, об
этом правительство всегда заботится; а газеты - ну да ведь это роскошь!
Хорошо, что приедет Вэл с Холли, Стачка - есть о чем поговорить. С самой
войны не было ничего такого захватывающего. И, повинуясь смутной потребности
тоже что-нибудь сделать. Уинифрид опять взялась за трубку.
- Дайте Вестминстер 0000... Это миссис Майкл Монт? Флер? Говорит тетя
Уинифрид, Как поживаешь, милая?
Голос, раздавшийся в ответ, выговаривал слова быстро и четко, и это
очень забавляло Уннифрид, которая сама в молодости особенно старалась
растягивать слова, что помогало ей справляться и с ускоряющимся темпом
жизни и с чувствами, Все молодые светские женщины говорили теперь, как
Флер, словно считали прежний способ пользоваться английским языком слишком
медлительным и скучным и пощипывали его, чтобы оживить.
- Очень хорошо, спасибо. Вы хотели меня о чем-нибудь попросить, тетя
Уинифрид?
- Да, милая, Ко мне сегодня приедет Вэл с Холли, в связи с этой забастовкой,
И Холли... я-то считаю, что это совершенно лишнее, - но она
хочет что-нибудь делать. Она думала, может быть, Майкл знает...
- О, работы, конечно, масса! Мы наладили столовую для железнодорожников;
может, она захочет принять участие?
- Ах, милая, вот было бы славно!
- Ну, не слишком, тетя Уинифрид, это дело нелегкое.
- Но ведь это не надолго. Парламент обязательно чтонибудь предпримет.
Как тебе должно быть удобно - ты все новости узнаешь из первых рук. Так
Холли можно направить к тебе?
- Ну разумеется! Она нам очень пригодится. Ей по возрасту, я думаю,
больше подойдет делать закупки, чем бегать и подавать. Мы с ней прекрасно
поладим. Главное - подобрать людей, которые могут сработаться и не
будут зря суетиться. Вы что-нибудь знаете о папе?
- Да, он завтра приедет к тебе.
- Ой, зачем?
- Говорит, что должен быть на месте на случай...
- Как глупо. Ну, ничего. Будет вторая машина.
- И еще третья - у Холли. Вэл хочет править автобусом и, знаешь, молодой...
ну вот и все, милая. Поцелуй Кита. Смизер говорит, в парке молока
можно купить сколько угодно. Она сегодня утром была на Парк-Лейн,
посмотрела, что делается. А правда ведь все это увлекательно?
- В палате говорят, что подоходный налог повысят еще на шиллинг.
- Да что ты!
В эту минуту какой-то голос сказал: "Вам ответили?" И Уинифрид, положив
трубку, опять осталась сидеть неподвижно. Парк-Лейн! Там из окон
старого дома - дома ее молодости - все было бы прекрасно видно, прямо
штабквартира! Но как это огорчило бы милого старого папу! Джемс! Она так
ясно помнила его в, накинутом на плечи пледе, прилипшего носом к стеклу
окна в надежде, что его старые серые глаза помогут ему в борьбе с несчастной
привычкой окружающих ничего ему не рассказывать. У нее еще сохранилось
его вино. А Уормсон, их старый дворецкий, и теперь еще содержит
на Темзе у Маулсбриджа гостиницу "Зобастый голубь". К рождеству он неизменно
присылал ей головку сыра с напоминанием о точном количестве старого
парклейнского портвейна, которое в него следует влить. Его последнее
письмо кончалось так:
"Я часто вспоминаю хозяина и как он любил, бывало, сам спускаться в
погреб. Что касается вин, мэм, то, боюсь, времена уже не те, что были.
Передайте почтение мистеру Сомсу и всем. Эх, и много воды утекло с тех
пор, как я поступил к Вам на Парк-Лейн.
Ваш покорный слуга Джордж Уормсон.
Р.S. Я выиграл несколько фунтов на том жеребенке, что вырастил мистер
Вал. Вы, будьте добры, передайте ему - они мне очень пригодились". Вот
они, старые слуги! А теперь у нее Смизер от Тимоти, а кухарка умерла -
так загадочно, или, по выражению Смизер, "от меланхолии, мэм, не иначе:
уж очень мы скучали по мистеру Тимоти". Смизер в роли балласта - так,
кажется, это называется на пароходах? Правда, она еще очень подвижная,
если принять во внимание, что ей уже стукнуло шестьдесят, и корсет у нее
скрипит просто невыносимо. В конце концов бедной старушке такая радость
- опять быть в семье, думала Уинифрид, которая хоть и была на восемь лет
ее старше, но, как истая представительница рода Форсайтов, смотрела на
возраст других людей с пьедестала вечной молодости. А приятно, что есть
в доме человек, который помнит Монти, каким он был в свои лучшие дни, -
Монтегью Дарти, умершего так давно, что теперь его окружает сияние, желтое,
как его лицо после бессонной ночи. Бедный, милый Монти! Неужто сорок
семь лет, как она вышла за него замуж и переехала на Гринстрит? Как
хорошо служат эти стулья красного дерева с зеленой, затканной цветами
обивкой. Вот делали мебель, когда и в помине еще не было семичасового
рабочего дня и прочей ерунды! В то время люди думали о работе, а не о
кино! И Уинифрид, которая никогда в жизни не думала о работе, потому что
никогда не работала, вздохнула. Все очень хорошо, и если только удастся
поскорее покончить с этой канителью, от предстоящего сезона можно ждать
много интересного, У нее уже есть билеты почти на все спектакли. Рука ее
соскользнула на сиденье стула. Да, за сорок семь лет жизни на Грин-стрит
эти стулья перебивали только два раза, и сейчас у них еще вполне приличный
вид. Правда, теперь на них никто никогда не садится, потому что у
них прямые спинки и нет ручек; а в наше время все сидят развалившись и
так неспокойно, что никакой стул не выдержит. Она встала, чтобы убедиться,
насколько прилично то, на чем она сидела, и наклонила стул вперед.
Последний раз их обивали в год смерти Монти, 1913-й, перед самой
войной. Право же, этот серо-зеленый шелк оказался на редкость прочным!
III
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Ощущения Джона Форсайта, когда он после пяти с половиной лет отсутствия
высадился в Ньюхэвене, куда прибыл с последним пароходом, были
совсем особого порядка. Всю дорогу до Уонсдона, по холмам Сэссекса, он
проехал на автомобиле в каком-то восторженном сне. Англия! Какие чудесные
меловые холмы, какая чудесная зелень! Как будто и не уезжал отсюда.
Деревни, неожиданно возникающие на поворотах, старые мосты, овцы, буковые
рощи! И кукушка - в первый раз за шесть лет. В молодом человеке
проснулся поэт, который последнее время что-то не подавал признаков жизни.
Какая прелесть - родина! Энн влюбится в этот пейзаж! Во всем такая
полная законченность. Когда прекратится генеральная стачка, она сможет
приехать, и он ей все покажет. А пока пусть поживет в Париже с его матерью
- и ей лучше, и он свободен взять любую работу, какая подвернется.
Это место он помнит, и Чанктонбери-Ринг - там, на холме, - и свой путь
пешком из Уординга. Очень хорошо помнит. Флер! Его зять, Фрэясис Уилмот,
когда вернулся из Англии, много рассказывал о Флер; она стала очень современна,
и очаровательна, и у нее сын. Как глубоко можно любить - и как
бесследно это проходит! Если вспомнить, что он пережил в этих краях, даже
странно, хоть, и приятно, что ему всего-навсего хочется увидеть Холли
и Вэла.
Он сообщил им о своем приезде только телеграммой из Джеппа; но они,
наверно, здесь из-за лошадей. Он с удовольствием посмотрит скаковые конюшни
Вэла и, может быть, покатается верхом по холмам, прежде чем
взяться за работу. Вот если бы с ним была Энн, они могли бы покататься
вместе. И Джон вспомнил первую поездку верхом с Энн в лесах Южной Каролины,
ту поездку, которая ни ей, ни ему не прошла даром. Вот и приехали.
Милый старый дом! А вот в дверях и сама Холли. И при виде сестры, тоненькой
и темноволосой, в лиловом платье, Джона как ножом резнуло воспоминание
об отце, о том страшном дне, когда он мертвый лежал в старом
кресле в Робин-Хилле. Папа - такой хороший, такой неизменно добрый!
- Джон! Как я рада тебя видеть!
Ее поцелуй и раньше всегда приходился ему в бровь, она ничуть не изменилась.
В конце концов сводная сестра лучше, чем настоящая, С настоящими
сестрами нельзя не воевать, хоть немножко.
- Как жаль, что ты не смог привезти Энн и маму! Впрочем, может быть,
оно и лучше, пока здесь все не обойдется, Ты все такой же, Джон, выглядишь
совсем как англичанин, и рот у тебя как был - хороший и большой.
Почему у американцев и у моряков такие маленькие рты?
- Наверно, из чувства долга. Как Вэл?
- О, Вэл молодцом! И улыбка у тебя не изменилась. Помнишь свою старую
комнату?
- Еще бы. А ты как, Холли?
- Да ничего. Я стала писательницей, Джон.
- Это замечательно!
- Совсем нет. Тяжелая работа и никакого удовлетворения.
- Ну!
- Первая книга вообще была мертворожденная. Вроде "Африканской фермы"
[3] - помнишь? - но без психологических финтифлюшек.
- Помню! Только я их всегда пропускал.
- Да, Джон, нелюбовь к финтифлюшкам у нас от папы. Он как-то сказал
мне: "Мы скоро начнем называть всякую материю духом, или всякий дух -
материей, - одно из двух".
- Ну, это вряд ли, - сказал Джон, - человек любит все разбивать на
категории. О, да я помню всякую мелочь в этой комнате. Как лошади? Можно
взглянуть на них сегодня, а завтра покататься?
- Завтра встанем пораньше, посмотрим, как их объезжают. У нас сейчас
только три двухлетки, но одна подает большие надежды.
- Отлично! А потом я поеду в город и постараюсь получить какую-нибудь
работку погрязнее. Хорошо бы кочегаром на паровоз. Меня всегда интересовало,
какие мысли и чувства бывают у кочегаров.
- Поедем все вместе. Мы можем остановиться у матери Вэла. Как же я
рада, что вижу тебя, Джон. Обед через полчаса.
Минут пять Джон постоял у окна, Фруктовый сад в полном цвету, насаженный
не с такой математической точностью, как его только что проданные
персиковые деревья в Северной Каролине, был так же прекрасен, как в тот
давно минувший вечер, когда он гонялся по нему за Флер, Вот в чем прелесть
Англии - здесь все естественно. Как они тосковали по родине, он и
его мать! Теперь он больше не уедет. Какое дивное море яблоневого цвета!
Опять кукушка! Из-за одного этого стоило вернуться на р
...Поділитися у соцмережах
