Жанр: Драма
Свободное падение
...цели. Он подставлял левую щеку,
и мы отваливались от него, чтобы найти забаву поинтереснее.
Я очень боюсь, как бы вы не приняли Филипа за этакого простодушного,
симпатичного недотепу. Пожалуй, он выглядит вроде героя из тех книг, которые
появились в двадцатых годах. Эти герои, неловкие в играх и спорте, ходили в
несчастных и непонятых, пока где-нибудь лет в восемнадцать-девятнадцать не
издавали томик стихов или не принимались за оформление интерьеров. Нет, с
Филипом было не так. Мы, бесспорно, были истязатели, но Филип не был героем. Он
любил драки, когда били не его. Если между Джонни и мной начиналась драка, Филип
мчался бегом и, хлопая в ладоши, плясал вокруг нас. Когда на спортивной площадке
сплетался клубок - "куча мала", - бледный, робкий Филип припрыгивал с краю,
пиная в самые уязвимые места, какие мог достать. Он любил причинять боль, а
видеть несчастный случай было для него оргазмом. На пути к Главной улице
находился опасный перекресток, и в гололед Филип проводил там все свободное
время в надежде насладиться какой-нибудь аварией. Если на уличном или дорожном
перекрестке слоняется тройка юных бездельников, несомненно, по крайней мере один
из них мечтает насладиться подобным зрелищем. Мы - азартная нация.
Филип не являлся - не является - типичной фигурой. Но в высшей степени
любопытной и сложной. Мы называли его нюней и относились к нему с
пренебрежением, а он был куда опаснее любого из нас. Я был главарь, и Джонни был
главарь. Оба стояли во главе соперничающих ватаг, и кто кого - всегда было под
вопросом. Мне доставляет грустное удовольствие вызывать в памяти этих двух
неистовых заводил, наивных и простодушных, гнавших от себя Филипа, потому что он
- нюня. Филип - наглядный пример естественного отбора. Он был приспособлен к
выживанию в нашем современном мире, как ленточный червь в кишечнике. Я был
и выбрал меня. Я думал, что приобрел оруженосца, на самом деле он был моим
Макиавелли. С бесконечным вниманием и истерическими предосторожностями в
отношении к собственной персоне Филип тенью следовал за мной. Рядом с самыми
выносливыми из всей кодлы он чувствовал себя вне опасности. А так как он стал
мне своим, я уже не мог погнаться за ним, и мой охотничий инстинкт не находил
должного выхода. Робкий, жестокий, нуждающийся в обществе, но и боявшийся его,
слабый телом, но быстрый на ноги, он стал моим бременем, моим пересмешником,
моим льстецом. Пожалуй, он занимал при мне то же место, что я при Иви. Слушал и
делал вид, что верит. Фантазировать, как Иви, я не умел, мои рассказы исходили
из жизни, несколько ее преувеличивая, но не компенсируя. Тайные общества,
географические открытия, розыски преступника, Секстон Блейк - "огромный лимузин
с ревом сорвался с места". Филип делал вид, что всему верит, и вился вокруг меня
ужом. Кулаки и слава принадлежали мне, но при этом я был его шутом, его глиной.
Пусть он не умел драться, зато знал то, чего никто из нас не знал. Он знал, что
такое люди.
У нас в ходу были этикетки от сигарет. Мы все - что и говорить! - собирали эти
рекламные картинки как нанятые. У меня не было отца, который отдавал бы мне
пустые коробки, а маманя курила ужасную дешевку, и расчет здесь был не на
рекламу, а на нищету потребителя. Тот, кто мог позволить себе что-то получше, их
ни в жизнь покупать бы не стал. И это единственный случай, когда я, оглядываясь
назад, обнаруживаю в себе чувство неполноценности, связанное с моими
переживаниями в Поганом проулке, да и то оно было сугубо ограничено данным
обстоятельством: не тем, что я был безотцовщиной, а отсутствием этикеток. Я
испытывал бы такое же чувство, будь у меня полноценные, но некурящие родители. А
так мне приходилось прибегать к прохожим:
- У вас не будет пустой коробки, дяденька?
Мне нравились этикетки, и почему-то больше всего я отличал серию с египетскими
фараонами. Их строгие, гордые лица воплощали в моих глазах то, какими должны
быть люди. Или, может, я теперь усложняю, окидывая то время взрослым взглядом?
Но в одном я уверен: мне нравились фараоны, они доставляли мне удовольствие. Все
остальное - толкование взрослого ума. Но, так или иначе, я очень дорожил
рекламными этикетками. И выпрашивал их, выменивал, дрался за них - сочетая,
таким образом, приятное с полезным. Правда, вскоре мальчишки поумнее драться со
мной за рекламки перестали, потому что я всегда выходил победителем.
Филип выражал мне сочувствие, понимание моей бедности; он же указал на
мучительную трудность лежащего передо мной выбора: или ограничиться теми
фараонами, какие у меня были, или обменять их на новые, но при этом расстаться с
моими первыми навсегда. Я механически дал Филипу тычка - за нахальство, - но не
мог не признать, что он прав. Фараоны были мне недоступны.
Тогда Филип осмелился на следующий шаг. Кое у кого из малышей куча рекламных
этикеток, которые у них зазря пропадают. Смотреть стыдно, как они мнут их, не
зная им цены.
Помню, какую паузу сделал Филип, а меня вдруг пронзило чувство тайны, которая
сейчас откроется мне в плодоносной тишине. И я сам помог ему сделать следующий
шаг:
- Как же нам их заполучить?
Филип пошел мне навстречу. Я готов был преодолеть все трудности, а он без
дальних объяснений вошел в мое положение. В таких делах он был необычайно гибок.
Все, что нам - он сказал "нам", я отчетливо помню, - все, что нам нужно, - это
перехватить мелюзгу в каком-нибудь глухом местечке. И забрать у них этикетки
поценнее - они им все равно ни к чему. Надо, чтобы было глухое местечко. Уборная
до и после занятий - только не на переменке, объяснил Филип. На переменке она
битком набита. Сам он останется снаружи - на школьной площадке - и даст знак,
если дежурный учитель или училка подойдет слишком близко. А что касается
сокровищ - потому что этикетки становились теперь сокровищами, а мы -
пиратами, - сокровища подлежат дележке. Мне пойдут фараоны, а он возьмет
остальное.
В результате этого предприятия мне достался один фараон, а Филипу - штук
двадцать самых разных этикеток. Долго мне этим делом заниматься не пришлось, да
и радости оно мне не доставило. Я поджидал малышню в вонючей будке, разглядывал
надписи, нацарапанные нашими более начитанными учениками, надписи особенно
заметные, потому что их тщательно выскребали. Я поджидал в пропахшей креозотом
тишине, слушая, как механически наполняются и опорожняются бачки - наполняются и
опорожняются день и ночь, независимо от наличия посетителей. Стоило появиться
маленькой жертве, как я без зазрения совести заламывал ей руки, а вот отбирать
рекламки было мне неприятно. Филип тоже просчитался, хотя, уверен, извлек из
этого урока пользу. Положение с самого начала оказалось не столь простым, как мы
предполагали. Старшеклассники, быстро разнюхав, что к чему, потребовали свою
долю, и мне пришлось драться чаще, но без всякой выгоды, а некоторые вообще
возражали против этого дела. К тому же поток малышни сразу иссяк, и не прошло и
двух дней, как меня вызвали для объяснений к директору. Кого-то из первоклашек,
отпросившегося с урока, застали справлявшим свою нужду за кирпичной стеной у
котельни. Другой, не отпрашиваясь, обмочился прямо в классе, разревелся и,
глотая слезы, объяснил, что боится идти в уборную из-за большого мальчика.
Немедленно прервали уроки. И минуту спустя у дверей директорского кабинета
выстроилась длинная очередь козявок в ожидании, когда их вызовут дать показания.
Все тыкали пальцем в Сэмми Маунтджоя.
Это была школа, отличавшаяся гуманностью и просвещенностью. Не надо наказывать
мальчика - пусть лучше осознает свою вину. Директор старательно объяснил мне,
как жестоко и бесчестно я поступал. Он не спросил меня, так ли все было: не
хотел дать мне возможность солгать. Он проследил все ступени, ведущие от моей
страсти к фараонам до необоримо овладевшего мною искушения. О Филипе он не знал
и не узнал ничего.
- Тебе нравятся эти картинки, Сэмми? Только таким способом добывать их никуда не
годится. Нарисуй сам. И вообще, лучше бы ты их вернул - все, что можешь. На вот
- возьми. Возьми все.
И он дал мне трех фараонов. Думается, ему пришлось повертеться, чтобы их
раздобыть. Добрый, прилежный, совестливый человек, он и на милю не приближался к
пониманию доверенных ему детей. Он оставил палку в углу, а мою вину - при мне.
Здесь? Вот точка отсчета, которую я ищу?
Нет.
Не отсюда.
Но это было еще не главное, чем Филип мне удружил. Следующее, на что он меня
подбил, предвещало его будущие шедевры. Скорее всего это была неумелая проба
сил, корявая поделка ученической руки. В ней Филип раскрывается как фигура в
трех измерениях, а не какой-нибудь плоский силуэт. Подобно льдине, кончик
которой поднялся над водой, эта история свидетельствует о том, какие в Филипе
таились глубины. В этом смысле у него всегда было много общего с айсбергом. Он и
сегодня такой же бледный, скрытный и каверзный и так же опасен для судоходства.
После скандала с этикетками он какое-то время меня сторонился. А я - я дрался,
как никогда много и отчаянно, и не думаю, что это сейчас мой взрослый разум
подсказывает мне, будто я дрался неистовее из-за желания подчинить и растоптать.
А больше всего досталось от меня Джонни. Необъяснимая и неуправляемая ярость
против чего-то, маячившего в мозгу, толкала меня к тому единственному, что, я
знал, не сможет уклониться от удара, - к лицу Джонни. Но только я двинул его по
носу, как он оступился и раскроил себе башку об угол нашего школьного здания. Ну
и, конечно, его мамка примчалась к директору, - Джонни из кожи лез, чтобы я
понял: он тут ни при чем, - и я снова попал в передрягу. Даже сегодня мне
памятны обуревавшие меня тогда чувства - вызова и одиночества. Человек против
общества. В первый, но не в последний, раз меня стали избегать. А по мнению
директора, соответствующий срок в Ковентри[3 - Имеется в виду исправительное
учреждение для малолетних преступников в окрестностях г. Ковентри.] научил бы
меня дорожить обществом товарищей и убедил бы, что не дело пользоваться людьми
вместо подвесной груши.
Вот тогда вновь выплыл Филип. Он заверил меня в своей дружбе, и мы быстро
сошлись, потому что никого другого у меня не было. Джонни всегда с
необыкновенным уважением относился к власти. Если директор ронял: "Не
разговаривать", Джонни проглатывал язык - ни гугу. Но при этом он любил играть с
огнем и задевать те самые власти, которые уважал. Филип не уважал властей, но
вел себя осмотрительно. И вот он снова выплыл. И, пожалуй, - кто знает? - даже
поднял свои акции в глазах учителей. А как же - верный друг! И конечно, я был
ему благодарен.
Теперь, когда я свожу все вместе и оцениваю наши отношения в те памятные недели,
меня охватывает оторопь. Неужели это возможно? Неужели сопливым мальчишкой он
был уже такая бестия? Неужели еще тогда был так труслив, коварен и хитроумен?
Ему удалось в два счета завладеть мною, и он сразу завел разговор о религии. Для
меня это была целина. Даже если бы меня крестили сейчас, крещение было бы чем-то
условным. Я проскочил сквозь эти сети. Филип же исповедовал англиканство, а -
что совсем уже необычно для тех дней - его родители отличались истовостью и
благочестием. До меня эти сведения дошли стороной, да я в них и мало разбирался.
В школе мы читали молитвы и пели гимны, но в моей памяти все это сохранилось
лишь маршем, под который нас разводили по классам, да еще тот случай, когда
Минни продемонстрировала нам, чем человеческие существа отличаются от животных.
Раза два к нам приходил служитель Божий, но из этого ничего не воспоследовало.
Правда, мне нравилось то, что нам читали из Библии. Я принимал все, что слышал
на уроке. Жаль, что я тогда не упал в лоно первой же церкви, приложившей к тому
хоть гран усилий, - как слива в руки тряхнувшего дерево.
Но Филип даже в том щенячьем возрасте стал приглядываться к родителям со стороны
и пришел к неким определенным выводам. Перейти рубикон он не посмел и
остановился на краю - решил про себя, что все это мура. Правда, не совсем. Тут
замешался викарий. Филип был обязан посещать его занятия - готовиться к
конфирмации. Или, может, он тогда был еще слишком мал? Приходский священник к
этим занятиям отношения не имел. Он был со странностями - старый холостяк.
Поговаривали, что он пишет книгу, а вообще, он жил в доме при церкви со
старушкой экономкой почти одних с ним лет.
Как мы тогда относились к религии? Я - никак, Филип - с раздражением. Лучше
всего, пожалуй, Джонни Спрэг, частично от бездумной готовности что угодно
принять, частично от неразвитости ума. Он знал, чего ждать от мисс Мэсси,
которая утверждала, что мы знаем все, что нам положено знать. И мы знали, чего
ждать от мисс Мэсси, - запуганные до смерти и оглушаемые громами, если хоть на
миг отключали внимание. Мисс Мэсси была справедлива, но свирепа. Тощая, сивопегая,
она умела держать нас в руках. Как-то погожим днем она вела у нас урок.
За окном в голубом небе плыли громады облаков. Мы ели мисс Мэсси глазами -
ничего другого мы позволить себе не смели. Никто, кроме Джонни. Джонни завладела
его всепоглощающая страсть. Из облаков вынырнул "Мотылек"; он взмывал вверх,
заходил на петлю, кувыркался или просто висел в небе над высокими равнинами
Кента. Джонни тоже был там - в воздухе. Он вел самолет. Я понимал, что сейчас
произойдет, и пытался, соблюдая осторожность, предостеречь Джонни, но за свистом
ветра в проводах и мерным гулом мотора мой шепот был ему не слышен. А мы знали,
что мисс Мэсси уже что-то засекла, потому что в атмосфере чувствовался избыток
благоговейного страха. Тем не менее она как ни в чем не бывало продолжала вести
урок. А Джонни "штопорил".
И тут она кончила рассказывать.
- Ну а теперь, дети, проверим, помните ли вы, почему я выбрала эти три притчи? О
чем они говорят? Кто может ответить? Филип Арнолд?
- Да, мисс.
- Джонни?
- Да, мисс.
- Сэмми Маунтджой? Сюзен? Маргарет? Рональд Уэйкс?
- Мисс. Мисс. Мисс. Мисс.
Самолет спикировал, заходя на петлю. Джонни сидел тихо-тихо, собирая под партой
силы, чтобы взмыть в небо. На голове у него был шлем, руки уверенно и точно
лежали на ручке управления. Его овевали запахи рыбы с чипсами - то есть
машинного масла - и вольного ветра. Он медленно потянул на себя ручку, но мощная
длань подняла его вверх, и... какая там петля! Над его головой черной тенью
неслась земля.
- Джонни Спрэг!
Посадка была аварийной.
- Ступай сюда!
Джонни выбрался из-за парты, готовый к расплате. Летать всегда было дорогим
удовольствием: час полета - три фунта за двоих, тридцать шиллингов за одного.
- Так почему я выбрала эти притчи?
Джонни стоит, заведя руки за спину, опустив подбородок на грудь.
- Смотри на меня, когда я с тобой говорю!
Подбородок медленно отжимается вверх.
- Почему я выбрала эти три притчи?
Нам слышно, что он бормочет в ответ. "Мотылек" уже улетел.
- Н-не зн-наю, мисс.
Мисс Мэсси бьет его по щекам - обеими руками, справа и слева. Слово - затрещина,
слово - затрещина.
- Бог...
По правой!
- ...есть...
По левой!
- ...любовь!
По правой! По левой! По правой!
Мы знали, чего ждать от мисс Мэсси.
Итак, религия, пусть несколько хаотично, вошла в наши жизни, Джонни и я приняли
ее, мне думается, как неизбежную часть необъяснимого положения вещей, изменить
которое мы не властны. Правда, нам не приходилось иметь дела с викарием Филипа.
Это был бледный, ревностный, искренний до святости пастырь. Приходский
священник, избегая сомнений и разочарований, погрузился в чудачества; и все
больше и больше церковных дел переходило в руки отца Ансельма. Он держал в
страхе и повиновении сосуды скудельные - свои малые сосудики. И приспосабливал
беседы к их уровню. Он завладел Филипом. Он обошел выставленную Филипом заставу
и теперь угрожал разрушить его знание людей, его себялюбие. Он привел его к
алтарю и вынудил встать на колени. И при этом никаких эмоций, никакого
валлийского пыла. Он действовал наглядными пособиями. Показывал детям чашу,
рассказывал о трансатлантическом лайнере "Куин Мэри", тогда еще не вышедшем из
дока[4 - Пассажирский лайнер серии "Куин", спущен на воду в 1934 году.]. Говорил
о богатстве. Протягивал серебряную чашу. Есть у вас шестипенсовик, дети?
Серебряный шестипенсовик?
Он наклонял чашу. Смотрите, дети! Вот они - те, кто считается фараонами.
Смотрите - ободок на чаше из чистого золота.
Филип был пронзен до самых пяток. Значит, в этой штуке что-то все-таки есть. И
они обсудили этот вопрос с тем же практическим уважением к нему, как обсуждали
все остальное. Они оценили его наличием золота. Так-так. В умной, изворотливой
голове Филипа религия вышла из понятий, сочетавшихся с обманом, капустой и
аистом, и обрела значение огромной силы. Викарий на этом не успокоился.
Повергнув Филипа ниц с помощью чаши, он прикончил его с помощью алтаря.
Вам, конечно, этого не видно, дети, но Сила, воздвигшая Вселенную и хранящая
вас, живет в алтаре. К счастью, вам не дано ее видеть, как не дано было и
Моисею, хотя он и просил явить ее. Если бы пелена спала с ваших глаз, вы были бы
сметены и уничтожены. Помолимся же, смиренно преклонив колени.
А теперь ступайте, милые. И унесите с собой мысль об этой Силе, возвышающей,
любящей и карающей; Силе, которая щит для тех, кто тверд в вере своей, око,
которое никогда не дремлет.
Филип ушел, заплетая ногами. Он не сумел объяснить мне, в чем тут было дело, но
теперь я знаю в чем. Если слова викария были правдой, а не очередной мурой,
которой пробавлялись его родители, какое будущее ждало тогда Филипа? К чему его
расчеты, его дипломатия? Его ловкое манипулирование другими людьми? Что, если на
самом деле существует иная шкала ценностей, по которой результат вовсе не
оправдывает средства? Филип не умел все это выразить. Однако свое настоятельное,
свое отчаянное желание узнать, так ли это или не так, передать сумел. Для меня
золото никогда не было металлом, оно было символом. Я с удовольствием извлекал
это значение из школьной науки - миро и чистое золото, золотой телец, - какая
жалость, что его стерли в прах! - золотое руно, златовласка, златовласка
околдованная, золотое яблоко, о, золотое яблоко - все это отсвечивало в моем
мозгу, и в чаше, так поразившей Филипа, я видел только еще одну разновидность
мифов и легенд. Но я как раз был в полной изоляции и все равно что в Ковентри.
Поэтому-то Филип и выплыл снова. С его дьявольской проницательностью он
сообразил, как сыграть на моем одиночестве и озлобленности, как использовать
тягу к бахвальству. Он уже тогда умел выбрать для дела нужного человека и нужный
момент.
Потому что ему необходимо было проверить, правда ли то, что наговорил отец
Ансельм. А как? Единственный способ - тот, каким выясняют, есть ли люди в
неосвещенном доме. Я должен был позвонить и убежать. Филип же, находясь
поблизости, - наблюдать и по последующей реакции решить, да или нет. Итак,
требовалось довести меня до нужного состояния, используя в качестве рычага мое
одиночество и крайности моего характера. Для начала он обеспечил себе мою
благодарность. И вот мы уже шли вдвоем вдоль канавы. На переменке, пока дежурный
учитель глядел в сторону, Филип заговорил со мной. Он был моим единственным
верным другом. Плевать мне на всю их кодлу, да пошли они... Правда? Конечно
плевать. Я не уайльдовский мельник, ни в ком не нуждаюсь. Вот расшибу вдребезги
окно у директора. Пусть знает!
- Да ну, слабо.
- Не слабо.
- Слабо.
И в полиции вдребезги. Ясно?!
Вот тут-то Филип и ввел тему церкви. Дело было осенью. Темнело. Самое время для
отчаянного дела.
Нет, не окна, сказал Филип, но он глаз дает, зуб дает... Мы двигались от "да я!..."
к "да где тебе!", от "я их!" к "слабо тебе", пока я не причалил туда, куда ему
было нужно. И прежде чем свет иссяк и сумерки сгустились в темноту... Это я-то не
смогу? Да я всем мальчишкам подряд в школе морду набью. Мне слабо? Я не
посмею? - Нет, право, Сэмми, лучше не надо. И это - похихикивая, ужасаясь и
хлопая в ладоши в предвкушении заветного обещания набезобразничать.
- Нет, посмею! Ясно? Помочусь на это, и все.
Хи-хи! Хо-хо! А у самого мурашки по телу и сердце колотится.
Вот так, через "слабо - не слабо", без конца повторяемые на осенних улицах, я
вляпался в это дело - осквернение алтаря. О эти улицы, холодные, пронизанные
медноватым дымом и беспощадным грохотом, осененные профилями склада и газового
завода! Слава вам под вечным небом! Слава и тебе, громаднейшему на свете складу,
прячущемуся со стороны канавы за деревьями и кучами костей!
Пританцовывая и прихлопывая в ладоши, Филип шел впереди, а я следом. Было не так
уж холодно, но зубы у меня во рту, если только я их не стискивал, стучали.
Пришлось окликнуть Филипа и попросить его постоять на мосту через канаву, пока я
пускал несколько концентрических кругов по воде и взбивал там пятнышко пены. Он
то забегал вперед, то возвращался - ни дать ни взять, щенок на прогулке с
хозяином. По дороге я обнаружил, что у меня явные нелады с желудком, и вынужден
был остановиться еще раз - в темной аллее. Филип, не переставая, прыгал вокруг
меня, и его голые коленки блестели в темноте. Нет, слабо мне, кишка тонка, зуб
дает...
Наконец мы подошли к каменной стене со стороны покойницкой и наводящих уныние
тисов. Я опять остановился и воспользовался стеной на собачий манер. Филип
щелкнул задвижкой. Мы вошли. Он ступал на цыпочках, я брел за ним, и у меня
перед глазами плясали странной формы черные пятна. Вокруг торчали высокие камни,
а когда Филип взялся за другую задвижку в глубоком дверном проеме, раздался
грохот, словно открывали ворота замка. Я вполз за Филипом, все время держа
вытянутой руку, чтобы не потерять его в кромешной тьме, но в самую церковь мы
еще не попали. Там была вторая дверь, обитая чем-то мягким, и когда Филип
толкнул ее, дверь сказала нам: бах.
Я все еще тянулся за Филипом - вел он. Дверь, с которой я не успел справиться,
снова сказала нам: ба-бах!
Церкви, казалось, не будет конца. Сначала меня охватило такое чувство, будто я
попал в мир полого камня, непроглядного мрака, глянцевых прямоугольников, о
которых лишь догадываешься и которые являются лишь запечатленными зрением
образами, и внезапно - прямо перед носом - возникающих страшного вида фигур. У
меня стучали зубы, мороз шел по коже и волосы вставали дыбом. С Филипом дело
обстояло не лучше. Но, верно, его уже очень заело. Я видел только его лицо,
руки, коленки. Лицо белело рядом с моим. У внутренней двери, где на столе
высилась целая гора - нам до плеча - молитвенников, мы круто, как психи
ненормальные, переругались:
- Слишком темно, говорю тебе! Ни хрена не видно!
- Так я и знал: трус ты, только языком горазд...
- Так не видно же!..
Мы даже подрались, но без рук; от его непредсказуемого, почти женского, напора я
как-то ослабел. И если уж по правде, там темно вовсе не было. Проходы вполне
просматривались. Я натолкнулся на что-то деревянное с зелеными огоньками,
которые вращались вокруг меня, потом увидел дорожку и скорее догадался, чем
смекнул, что по ней и надо идти. Горячий воздух из металлических решеток волнами
обдавал мне ноги. В конце дорожки высилась, уходя в небо, пирамида светившихся
треугольников, а под ними какой-то огромный контур. Перед алтарем горела свеча,
и ее пламя неистово дергалось, словно в руке маньяка. От тишины звенело в ушах,
и церковь наполнялась высокой, словно в ночных кошмарах, нотой. Предстояло
одолеть несколько ступеней, за которыми открывалось чистое поле покрова с белой
каймой по самому верху. Обдаваемый волнами горячего воздуха из решеток в полу, я
вернулся к Филипу. Мы снова поругались и сцепились. Благоговейный страх,
внушаемый этим местом, действовал на меня, даже на мою речь.
- Но я уже три раза, Фил... как ты не понимаешь! Не могу я больше!
Фил выговаривал мне из темноты, но ненапористо, осторожно, расчетливо - побратски.
- Ладно. Помочиться не смогу. Могу плюнуть.
Я пошел назад сквозь горячий воздух, и бронзовый орел не удостоил меня
вниманием. Ночь уже наступила, но кругом было скорее светло, чем темно, -
достаточно светло, чтобы видеть балясины из резного дуба по обе стороны прохода,
ковровую дорожку, выложенный на полу из черного и серого камня узор. Я встал,
насколько осмелился, ближе к первой ступени; во рту у меня было сухо, и я
невольно благодарил за это небо. Исступленно и законопослушно я хватался за
надежду на осечку.
Я наклонился вперед, вокруг плыли зеленые огоньки. Я громко прочистил горло -
чтобы Филип слышал.
- Тьфу! Тьфу! Тьфу!
И вдруг справа взорвалась Вселенная. В правом ухе ревело. Ракеты, каскады огней,
огненное колесо. А я шарил, шарил по камню. Яркий свет лился на меня из одногоединственного
глаза.
- Ах ты поганец!
Я машинально пытался встать на ноги, но они подкашивались, и я снова рухнул -
под взглядом страшного глаза. Сквозь пение и рев до меня донесся лишь один
естественный звук: бах. Ба-бах.
Потом меня волочили по каменному полу, и сноп света, бьющий из страшного глаза,
плясал на резном дереве, книгах и сверкающих тканях. Служитель протащил меня
через всю церковь и, только доставив в ризницу, включил свет. Я был взят на
месте преступления. Но не сумел блеснуть ни наглостью, ни твердостью духа Черной
руки, когда его разоблачили Секстон Блейк и Тинкер. Потолок и пол все время
мешались, не давая мне определить, где верх, где низ. Служитель буквально загнал
меня в угол, а когда отпустил, я мешком костей рухнул у стенки. Жизнь внезапно
перестроилась. С одной стороны моей головы она звучала громче и страшнее, чем с
другой. Справа передо мной открывалось небо в звездах, с беспредельной скоростью
и отдаленным шумом совершавших свой путь. Беспредельность, тьма, космические
дали завладели моим островком. Остальное - земная жизнь - включало лампу,
деревянный ларь, белые стихари на распялках и медный крест - всё, видневшееся
сквозь арку, за которой
...Закладка в соц.сетях
